Ганна носила воду во дворе. Два ведра на коромысле, от колодца до кухни, сорок шагов туда, сорок обратно. Ведра были чужие, коромысло чужое, колодец… тоже чужой. Двор был чужой, и карабины у плетня были чужие, и люди, которые их держали, были чужие. Но вода была водой, и печь была печью, и хлеб, который она ставила на стол трижды в день, был хлебом.

И она считала… людей. Тех, кто был вооружен, тех, кто не выпустил её из этого места. Пятнадцать человек и самое главное, все в форме! Кто в довоенной, кто в трофейной, кто в гражданском, но с погонами, нашитыми наспех. У них было одиннадцать карабинов, ручной пулемёт под рогожей у сарая и гранаты.

А ещё, здесь был фельдшер. Он сидел в дальней горнице, где лежала дочь Стефана, и возился с её ногой. Саквояж у него был настоящий, кожаный, с медными замками, и пах от него йодом и карболкой, тем особым запахом, который Ганна помнила по госпиталю в Гродно, где лежала её сестра после тифа. Фельдшер был немолод, бородат, говорил по-русски с польским акцентом и ни разу не повысил голос.

Лещёв, местный старшина пытался завести с ней разговор, и не один раз. При чём, он говорил с ней спокойно, не повышая тона, но… Ганне он очень сильно не нравился. Она, как будто бы ощущала, что от этого человека, будут только проблемы. И за сегодняшний день, он уже трижды подходил к ней.

Первый раз — у колодца, когда она набирала воду. Он подошёл, кивнул и спросил: кто у болотных старший? Она ответила: не знаю. Он повторил вопрос, переставив слова: а кто командует? Она ответила: не знаю. Он спросил в третий раз: а кто приказы отдаёт? Она ответила: не знаю, пан, я воду ношу.

Он не разозлился. Он вообще не разозлился ни разу — ни в первое утро, ни во второе, ни в третье. Человек, который трижды спрашивает об одном и трижды получает один ответ, и при этом не повышает голос, — либо святой, либо профессионал. Лещёв святым не был.

Второй раз — у печи, когда она топила. Он сидел на лавке у стены и говорил с ней, как говорят с человеком, который варит обед: ровно, без нажима, между делом.

— Сколько стволов у болотных?

— Не знаю, пан.

— А чем они вооружены? Винтовки, автоматы?

— Не знаю. Я людей вела, а не оружие.

— Кем поставлен старший? Откуда у них немецкая форма?

Она молчала и подкладывала поленья. Он подождал, потом спросил последнее:

— Чем присягал? Кому?

Она обернулась. Он смотрел на неё — спокойно, внимательно, и в его глазах не было ни злости, ни подозрения. Было то, чего Ганна боялась больше злости: расчёт.

— Я никому не присягала, — сказала она. — Я людей выводила, спасала!

— Это я знаю, — ответил Лещёв и встал с лавки.

Третий раз был после обеда. Он позвал её в горницу, где сидел за столом, и положил перед ней бумагу. Листовку, с орлом, на немецком и русском.

Ганна взяла её и прочитала. Это была ориентировка, в которой была описана она. Точнее, ее вид, в тот день, когда она выводила чужие семьи из города!

Она узнала в тех строчках себя. Отложив лист, она нахмурилась, и искоса посмотрела на Лещёва, пытаясь пытать, что он хотел услышать. Но после минутный тишины, она решилась начать разговор первой. Спокойно, без суеты:

— Это я.

Лещёв кивнул.

— Знаю. Именно поэтому ты здесь, а не в одном из тех дворов, где я рассадил твоих людей. Потому что тот, кто написал эту бумагу, ходит по дворам за топью и предлагает за тебя корову. А я хочу знать, кто тебя послал, и хочу узнать, кто разносит это по дворам.

— Никто не послал. Я сама.

— Сама, — повторил он. — Сама вывела девять душ, в темноте, мимо патрулей. Сама нашла Замошье. Сама договорилась за соль и за своё имя.

Он помолчал.

— Я не враг тебе. Но я должен знать, на кого ты работаешь. У меня пятнадцать человек, две лошади и власть над тремя дворами. Это всё, что у меня есть и если за твою голову дают корову, значит, ты стоишь дороже коровы. Значит, ты не просто… вывела людей. Значит, за тобой стоит кто-то, кто разворотил стрелку на станции.

Ганна молчала. Она слушала и считала: он знает про стрелку, он знает про листовку, он знает её приметы. Он не знает одного, где Стас и сколько у него людей. И это единственное, что пока держало её успокаивало, ибо она опасалась этого человека.

* * *

Сутки, которые мы провели… в воде, тянули из нас последние силы. Арихип… а что Архип? Я не знал, сколько в нём воле, но видел… с его травмами, то, что он до сих пор шёл, это было… геройством!

Самым паршивым, было то, что мы четыре раза меняли ему повязку. И каждый раз, ситуация была всё хуже и хуже. Я… да не только я, но и Даша понимала, что его руку не спасти. Колонну, и немецкого связиста, я оставил с Зыковым. Старшина получил срок и право уходить без командира если я не вернусь к рассвету.

Правда, там было ещё кое-что другое… я позволил ему убить Кноля, если я не вернусь. Пускай отведёт душу, как говорится.

Ну а к Лещёву, мы отправились вчетвером. Там был я, Гринь, Даша и Хомутов. Оружия у нас было не много, что очень не нравилось Тарасову, как и состав группы. Он «топил» за то, чтобы мы пошли туда, на встречу, двумя группами. Чтобы был запасной план, чтобы можно было уйти, в случае засады, ну и всё в том же духе.

Мне пришлось в очередной раз осадить его и разъясняться с ним на пальцах. Тарасов не понимал, что, если нам дали столько информации, и позвали в гости, это не значит, что нас сразу же попытаются убить. Увы, пришлось долго с ним спорить.

Но все же, по итогу, мы дошли. Гать к Замошью была узкой, она состояла всего из двух брёвен, положенных поверх топи, с настилом из жердей. Она шла к Замошью прямой линией, и идти по ней значило быть видимым от первого до последнего шага. Я выбрал её именно поэтому: человек, который идёт открыто по гати, это не диверсант. Диверсант лезет через камыш, а гость идёт по дороге.

У крайнего двора нас встретили два вооружённых карабинами человека. Стволы — из-за плетня, на уровне груди. Я поднял левую руку, правую держал на уровне пояса, — открыто, без угрозы, но и не беспомощно. Гринь встал чуть правее, Хомутов — левее. Даша осталась за моей спиной.

— К Лещёву, — сказал я.

Человек за плетнём помедлил. Потом один из карабинов ушёл вниз, и из-за ворот вышел парень в трофейной гимнастёрке.

— Ждите, — сказал он и ушёл за дом.

Мы ждали. Я стоял на гати и смотрел на двор: два сарая, конюшня, колодец, лошадь под навесом. Пулемёт под рогожей у дальнего угла. Часовой на крыльце. Всё чисто, всё по-хозяйски — не лагерь, а застава.

И тут из-за плетня, от калитки крайнего двора, вышел ещё один. Им был человек в путейском ватнике с обмятыми плечами. Он шёл от крайнего двора к нам, и в руках у него ничего не было, но он держался, то ли гордо, то ли по-хозяйски…

Он дошёл до меня и остановился. Лицо у него было серое, обмотанное тёмной тряпкой по горлу, — и глаза, которые смотрели на меня так, как смотрят на человека, которого уже похоронили и вдруг встретили живым.

— Ты — Ковальчик, — сказал он. Голос у него был хриплый, надтреснутый. Ему было тяжело говорить. — Я тебя знаю. Ты у Богатырёва был. Я тебя видел.

— Кто ты?

— Дзядом меня кличут. Я из депо…

«Это не тот ли, кого забрали?»

И туи он подтвердил мои размышления:

— Меня забрали в тот день, когда рельсы… — он не договорил, провёл рукой по горлу. — Спасибо, что вывели мою семью. Но я хочу, чтобы ты знал, Ковальчик…

Я стоял и не понимал, что вообще происходит. Лицо этого человека было мне знакомым, при чём, память «тела» сработала. Я видел его раньше, я видел его в депо, когда готовился к диверсии… и я не понимал, зачем он вышел.

— Это не я, — прошептал он, так же с натягом. — Клянусь тебе, спаситель моей семьи. Это не я!

— Ты, про что? — я нахмурился. — Что происходит⁈

— Немцы били меня… спрашивали про смены, про людей, про графики. Я молчал. А потом… — он замолчал, и его глаза ушли мимо меня, куда-то за гать, в топь. — Потом они спросили про бабу, которая увела наши семьи.

— Кого?

— Про твою, что вела. — он посмотрел на меня. — Немцы спрашивали, кто помогал тебе, потом… — его голос сел и я вообще еле-еле разбирал. — Я не говорил старшему, что знаю тебя!

Твою мать, что происходит? Я вообще не понимаю, что он хочет!

— Так, подожди, — я остановил его. — Я ничего не понимаю, Дзяд. Давай по порядку, ты был в плену, на допросе, верно?

— Верно. Пришёл день назад.

— Хорошо, ты мне говоришь, что не говорил никому про меня. Это я понял, но это здесь при чём?

— А при том, — он обернулся, посмотрел на человека, в десяти шагах от него. — Что на допросе был человек, в штатском… он говорил по-русски, очень чисто… и он описал Ганну. Кто-то из наших сдал её!

Это я уже знал.

— Я сказал, что это не верное описание… Лещёв расспрашивал меня о тебе, и я… он спрашивал о тебе и до этого!

Вот и про это я уже слышал и это информация… была мне нужнее. Если честно.

— Так, стоп. Он немец, и он знает про меня, верно?

Дзяд кивнул.

— Ты знаешь его имя? — спросил я. — Кто он вообще такой?

Дзяд помотал головой.

Я сжал пальцы в кулак так, что ногти впились в ладонь. Значит, кто-то копал под меня, и не понятно, немец это, или наш. Но зачем? Из-за диверсии, или кто-то из «врагов» вычислял, что мы натворили за это время? Кто-то предал меня? Из наших бойцов?

Бл… я нихрена не понимаю!

И тут, Дзяд сел на землю. Тяжко так… Даша тут же бросилась к нему, приложила руку ко лбу, и сообщила, что у мужика жар. Я стоял, смотрел на всю эту картину, и не мог понять…

Опять же, какого чёрта происходит? Кто из «соотечественников» описал Ганну? Что за человек, похожий на иностранца, но с идеальным русским, разыскивает меня? Что этому долбанному Лещёву нужно от меня? Почему всё так происходит? Почему Дзяд решил лично мне всё это сообщить, до встречи с местным «господином»?

И тут из-за дома, наконец, вышел тот парень в трофейной гимнастёрке.

— Лещёв примет, — коротко бросил он. — Но только тебя. И это… сдай оружие! Или оставь!

Я лишь кивнул в ответ и перевёл взял на своих. Гринь чуть заметно качнул головой, мол, давай, командир, иди. Хомутов, заметно нервничал, ну а Даша… а что Даша? Посмотрела на меня с какой-то тоской. Переживала за меня.

— Останьтесь здесь, — тихо сказал я. — Если через полчаса не вернусь, по-тихому, уходите. Найдите Зыкова, и он выведет вас дальше. Дорогу он знает.

Парень из-за плетня нетерпеливо махнул рукой:

— Ну, иди уже!

Я расстегнул телогрейку, вытащил вальтер и протянул Гриню. Тот взял, не глядя, сунул за пояс. Потом я достал из-за пазухи формуляр, сложил вдвое, чтобы не промок, и сунул Даше.

— Держи при себе, — кивнул я Даше. — Отдашь Зыкова.

Она молча кивнула, пальцы на секунду коснулись кармана — проверила, что бумага легла ровно.

И я пошёл…

Меня провели через сени в чистую, выметенную горницу. Здесь пахло не сыростью и болотом, а махоркой, сухим деревом и чем-то кислым… то ли квашеной капустой, то ли старым кожаным снаряжением.

Лещёв сидел за массивным, столом посреди комнаты. Он не поднялся мне навстречу, не стал изображать радушие или, наоборот, грозного хозяина. Он просто сидел и смотрел, как я вхожу.

Лещёв оказался невысоким, плотно сбитым мужиком лет сорока пяти. Фигура у него была квадратная: широкие плечи, толстая шея и плотные руки, которые он сложил на столе. Одет он был в потёртую, но аккуратно подогнанную довоенную гимнастёрку без знаков различия, а поверх неё — выцветшую телогрейку. На поясе, поверх ватника, висел офицерский кожаный ремень с тяжёлой латунной бляхой, трофейной, но звезду на ней, судя по царапинам, тщательно сбивали.

Лицо у него было самое обычное, крестьянское, обветренное, с глубокими морщинами, залёгшими от крыльев носа к подбородку. Ни усов, ни бороды не было. Коротко стриженные мышиные волосы уже сильно тронула седина.

На столе, прямо у его локтя, лежал пистолет ТТ. Рядом с пистолетом стояла жестяная кружка с недопитым чаем, лежала потрёпанная карта листовка с орлом.

Он дал мне несколько секунд просто постоять. Чтобы я освоился, чтобы оценил обстановку, чтобы понял, кто здесь хозяин. И только потом, не меняя выражения лица, коротко кивнул на табурет напротив.

— Садись, Ковальчик, — голос у него оказался под стать лицу: ровный, низкий, с лёгким простуженным хрипом. Без акцента, без чепухи. — Дорога от топи долгая. Чай не предлагаю, самим мало. Так что к делу.

Он отодвинул листовку в сторону и постучал пальцами по столешнице:

— Значит, ты и есть тот, кто разворотил стрелку.

— Я.

Он не торопился продолжить диалог. Смотрел на меня, наверное, гадал, как такой молодой, как я… сотворил такое. И я не стал молчать. Нахрен эти паузы, нужно было понять, зачем я здесь.

— Объясните мне, — спокойно заговор я. — Зачем вы удерживаете Ганну?

— Чтобы ты пришёл, — ответил он.

— Ну, я пришёл, — я сощурился. — Или за другим?

Он позволили себе лёгкую ухмылку, и спросил:

— Чем другим?

— Может, вам нужна награда? От того человека, который ходит по дворам, и собирает про меня сведения? А? Там ведь и марки, и целая корова. Звучит не плохо, верно?

Лещёв чуть приподнял бровь, это было признак того, что слова его задели.

— Это ты про кого?

— Про немца, а может, и не про немца. Говорит он по-русски больно хорошо. Он ходил тут…

— Откуда ты, — протянул было Лещёв, но тут же осёкся. — Да, бывал здесь такой человечек. Вчера. Спрашивал про твою Ганну, описывал её.

— А вы что?

— Я сказал, что не видел. Говорил, что за любую помощь сулит награда. И говорил, — он чуть вытянулся. — Что, если он узнает, кто её скрывает — того расстреляют. И всех его близким в том числе. А ещё, — он заметил, что я открыл рот, чтобы перебить. — Он расследуют то, что ты сделал. Он идёт по ниткам…

— Что он знает?

— Всё, — поджав губы, выпалил Лещёв.

— Если всё, — наконец, я успел «выхватить» его паузу и продолжить. — Значит, у него есть источник. Кто-то здесь, в Замошье, или в ближних дворах, говорит с ним. Кто-то, кто видит, кто слышит, кто докладывает.

Он кивнул.

— Поэтому ты и держишь Ганну? Чтобы он пришёл за ней? Чтобы выйти на того, кто ему помогает?

— Верно. Но я не хочу, чтобы он вышел на меня. И не хочу, чтобы он вышел на моих людей. У меня тут семьи, дети, раненые. Если он приведёт сюда немцев — тут будет не двор, а братская могила.

— Тогда давай сделаем так, чтобы он сюда не привёл.

Лещёв помолчал, постукивая пальцами по столу, потом откинулся на спинку стула.

— Что ты предлагаешь?

— Мы можем сбить их с толку. У нас есть пленный немецкий связист. Есть формула докладов и есть линия. Мы уже один раз передали ложный приказ — о переносе переправы.

— Смело, — выдохнул собеседник.

— Мы можем повторить, можем заставить их развернуть батальон в квадрат, где вода и они увязнут там. У них старые карты, не те, что у нас.

— Это я знаю, — нахмурился Лещёв. — Но если они поймут, что это подмена?

— Тогда они начнут искать точку врезки и найдут. Но к тому времени мы уже уведём всех своих людей и Ганну. К вам никто не придёт.

Лещёв снова постучал пальцами по столу.

— Твои слова интересны, Ковальчик, но Ганна останется здесь. Ибо ты ошибаешься.

«Да ёп…»

— Нет, не ошибаюсь! И её я заберу!

Он резко поднял голову.

— Ты не слышишь меня? Я сказал, что она останется! Потому что, если мы начнём играть с немцами, они могут прийти сюда. Ты думаешь, мы им нужны? Нет. Они вырежут нас. И если твои планы, как поиграться с врагом, не получатся, она будет спасением моих людей. Понимаешь? Спасением! Мне плевать на твоих, мне важно уберечь своих! А все твои прошлые заслуги, просто подставляют моих людей. Я и так дал вам укрытие. Я и так молчал, когда ко мне пришёл гость. А ты мне тут будешь ставить условия? Нет, Ковальчик. Я позвал тебя, чтобы ты сам решил то, что натворил, и чтобы мои люди остались живы, понимаешь? Я даю тебе шанс всё исправить! И пока, я не враг тебе!

Так вот оно что. Так вот, для чего нам эта встреча. Я стиснул зубы, ибо хотелось сказать, что он торгуется чужими жизнями, но я понимал: он не торгуется. Он хотел спасти своих. Вот и всё.

— Хорошо, — выдавил я. — Пусть остаётся. Но ты дашь мне людей. Для второй линии, для нашего отхода и прикрытия. И тогда я уведу врага от тебя.

— Сколько тебе нужно?

— Пять человек, с оружием.

Лещёв кивнул.

— Будет. И ещё — ты расскажешь мне всё, что знаешь про человека в плаще. Про то, где он был, с кем говорил, что спрашивал.

«Пф, нашёл к кому… обращаться. Я-то откуда? Я даже его не видел!»

— Расскажу то, что знаю, но сначала ты скажешь, кто из твоих людей мог ему помогать! Кто мог знать про стрелку, про промеры, про болото⁈ Как они вышли на нас и на вас⁈

Лещёв на секунду прикрыл глаза.

— Есть один… бывший кладовщик. Он знал про смены, про пути, про то, где лежат старые карты. Его забрали немцы, но он вернулся три дня назад. Говорил, что смог сбежать.

— Как его зовут?

— Язэп.

Что… тот самый лесник⁈ Который водил по болотам немцев? Это он… как⁈