1

Перед кокосовыми пальмами растянулась длинная песчаная береговая полоса. Гавань загораживал риф, но восточный ветер разбивал о него волны, открывая тем самым вход. На берегу не было ни души, а песок был такой белый, что слепил глаза.

Стоявший на мостике человек изучал берег. Никаких хижин на том месте, где они обычно стояли. Не видно и лодок в лагуне.

— Ты ведь бывал здесь раньше, — сказал он своему помощнику.

— Да.

— Разве здесь не должны быть хижины?

— Должны. Это и карта подтверждает.

— Но сейчас их нет, черт возьми. А лодок в зарослях не видишь?

— Ничего не вижу.

— Надо войти в бухту и встать на якорь, — сказал капитан. — Этот проход мне известен. Здесь глубина раз в восемь больше, чем кажется на первый взгляд.

Он вгляделся в зеленую воду и увидел на дне большую тень от катера.

— Восточнее того места, где была деревня, подходящий для стоянки грунт, — сказал помощник.

— Знаю. Трави якорь по правому борту. Там и встанем. При таком ветре, который ни на минуту не ослабевает, насекомых не будет.

— Да, сэр.

Они встали на якорь, и катер, недостаточно большой, чтобы называться судном, кроме как в мыслях своего владельца, лег по ветру за рифом, о который разбивались и пенились волны.

После того как мужчина на мостике убедился, что катер крепко держится на якоре, он выключил мотор и осмотрелся. Он долго глядел на берег и не понимал, что все-таки произошло.

— Возьми с собой троих, и разберитесь, что к чему, — сказал он. — А я немного посплю. И помните — вы ученые.

Когда они изображали ученых, оружия не было видно — в руках мачете, на головах широкополые соломенные шляпы, как у ловцов губок на Багамах. Матросы называли их sombreros cientificos[118]. Чем шляпа была больше, тем «ученее» она считалась.

— Кто-то стибрил мою ученую шляпу, — заявил широкоплечий баск с густыми, сросшимися бровями. — Дайте мне связку гранат в научных целях.

— Возьми мою ученую шляпу, — сказал другой баск. — Она раза в два ученей твоей.

— Да уж, ученей не бывает, — согласился широкоплечий баск. — Я в ней что твой Эйнштейн. Нам брать образцы породы, Томас?

— Нет, — сказал капитан. — Антонио знает, что делать. А вы распахните пошире свои ученые зенки.

— Я пойду искать воду.

— Это за тем местом, где раньше стояла деревня, — уточнил капитан. — Посмотрите, какая она. Нам надо ею запастись.

— H₂O, — сказал баск. — Это по-ученому. Эй ты, никудышный ученый, шляпокрад, возьми четыре пятигалонных бутыли, чтобы зря не мотаться.

Второй баск поставил в шлюпку четыре оплетенные бутыли.

Капитан слышал, как они переговаривались.

— Не задевай меня своим проклятым ученым веслом.

— Я делаю это только для науки.

— Черт бы побрал эту науку и ее братца.

— И ее сестричку.

— По имени Пенициллина.

Капитан следил, как они гребут к ослепительно-белому берегу. Надо бы самому поехать, подумал он. Но я не спал всю ночь и двенадцать часов провел за штурвалом. Антонио справится не хуже меня. И все же, что, черт возьми, там произошло?

Он посмотрел на риф, потом перевел взгляд на берег и, наконец, — на поток за бортом кристальной воды, закручивающийся воронками с подветренной стороны. Затем закрыл глаза, повернулся на бок и погрузился в сон.

Он проснулся, когда к борту подошла шлюпка, и по лицам своих людей понял, что случилась беда. Его помощник обливался потом, а такое случалось только при плохих известиях. Человек он был поджарый и потел редко.

— Кто-то спалил хижины, — сказал он. — Кто-то уничтожил людей, в золе остались трупы. Ветер дует в другую сторону, поэтому сюда не доходит запах.

— Сколько там трупов?

— Мы насчитали девять. Но их может быть больше.

— Мужчины или женщины?

— И те и другие.

— Есть следы?

— Никаких. Все смыл дождь. Был сильный ливень. Песок весь словно изрыт.

Широкоплечий баск по имени Ара сказал:

— Они мертвы не меньше недели. Птицы их еще не трогают, а крабы уже добрались.

— А откуда ты знаешь, что они уже неделю мертвы?

— Точно никто не скажет, — ответил Ара. — Но, похоже, неделя прошла. По следам крабов видно, что дождь шел дня три назад.

— А как вода?

— Вроде ничего.

— И вы привезли ее?

— Да. Не думаю, что ее отравили, — сказал Ара. — Вода ничем плохим не пахла, я попробовал и решил взять.

— Не надо было пробовать.

— Она пахла свежестью — не было оснований думать, что вода отравлена.

— Кто убил этих людей?

— Кто знает.

— Местность не прощупали?

— Нет. Решили сначала доложить тебе. Ты у нас главный.

— Ладно, — сказал Томас Хадсон.

Он спустился вниз и пристегнул револьвер к поясу, на другой стороне которого висел нож в ножнах. Из камбуза он взял ложку и положил в карман.

— Ара, вы с Генри отправитесь со мной на берег. Уилли, ты тоже полезай в шлюпку и в наше отсутствие поищи каких-нибудь съедобных моллюсков. А Питерс пусть спит. — Помощнику он сказал: — Проверь, пожалуйста, моторы и баки с горючим.

Чистая, ласковая вода не скрывала белое песчаное дно, и Томас Хадсон видел все складки, все бороздки на песке. Оставив шлюпку на песчаной отмели, они пошли к берегу вброд, и Томас Хадсон почувствовал, что какие-то рыбешки резвятся у его ног. Посмотрев вниз, он увидел стайку крошечных помпано. Может, и не помпано, подумал он. Но на вид они точно такие же и настроены весьма дружелюбно.

— Генри, — сказал он, когда они достигли берега, — иди по наветренной стороне до мангровой рощи. Посмотри, нет ли там чьих-то следов или каких других знаков. Встретимся здесь. А ты, Ара, иди в другую сторону и делай то же самое.

Ему не надо было спрашивать, где лежат трупы. Он видел следы, которые к ним вели, и слышал шуршание крабов в сухом кустарнике. Томас Хадсон бросил взгляд на катер и на рифы, а потом посмотрел на Уилли, который дрейфовал по течению и, перегнувшись через борт, высматривал креветок.

Раз надо, я должен это сделать, думал он. Но этот день предназначался для чего-то другого. Странно, что здесь, где это совсем не нужно, прошел такой обильный дождь, а на нас и капли не упало. Повсюду идут дожди, но нас все время обходят.

Дул сильный ветер, дул день за днем, непрерывно — вот уже более пятидесяти суток. Ветер стал как бы частью его самого, и Томас Хадсон уже не обращал на него внимания. Ветер укреплял его, придавал силы, и он надеялся, что тот никогда не стихнет.

Мы всегда ждем чего-то, думал он. Но в ветреные дни ждать легче, чем в штиль или в непредсказуемый, злобный шторм. А вода всегда где-то есть. Пусть будет засуха. Воду мы отыщем. На всех этих островках есть вода, надо только уметь ее найти.

А теперь, сказал он себе, иди и кончай с этим.

И тут ему опять помог ветер. Когда, сидя на корточках под опаленными солнцем кустами дикого винограда, он пересыпал в руках песок, ветер относил в сторону запах того, что лежало перед ним. Его озадачило то, что в песке ничего не нашлось, но прежде чем двинуться дальше, он оглядел весь песок около сожженных хижин. Хадсон надеялся, что легко обнаружит то, что искал, но тут ничего не было.

Затем, сев на корточки спиной к ветру и постоянно поворачиваясь, чтобы глотнуть свежего воздуха и потом задержать дыхание, он стал ковырять ножом черное месиво, которое поедали крабы. Наткнувшись на что-то твердое у кости, он вытащил это ложкой и положил на песок. Продолжая работать ложкой дальше, он вытащил еще три пули. Затем, повернувшись лицом к ветру, вычистил песком нож и ложку. Четыре пули вместе с пригоршней песку он захватил с собой и, держа в левой руке нож и ложку, пошел назад сквозь кусты.

Отвратительно белый большой краб попятился, загородив ему дорогу и угрожающе подняв клешни.

— Ты туда, парень? — сказал мужчина ему. — А я оттуда.

Краб застыл на месте с поднятыми растопыренными клешнями.

— Для краба ты просто великан, — заметил мужчина. Он осторожно засунул нож в ножны, а ложку положил в карман. Затем пересыпал песок с четырьмя пулями в левую руку, а правую старательно вытер о брюки и достал потемневший от пота, хорошо смазанный «магнум-357».

— У тебя еще есть шанс спастись, — сказал он крабу. — Никто тебя не винит. Ты выполняешь свой долг и получаешь при этом удовольствие.

Краб не шелохнулся, грозно выставив клешни высоко вперед. Краб был просто гигантский, шириной почти фут, но мужчина выстрелил ему между глаз, и тот развалился на части.

«Эти чертовы „магнумы-357“ теперь трудно достать, потому что с ними парни из ФБР охотятся на уклонистов от призыва, — сказал он себе. — Но мужчина иногда должен стрелять, иначе он разучится».

Жалко краба, подумал он. Тот всего лишь занимался своим делом. Надо было бедняге уползти в сторону.

Выйдя на берег, он охватил взглядом покачивающийся на волнах катер, ровную линию прибоя и Уилли, который бросил якорь и теперь нырял за моллюсками. Томас Хадсон аккуратно очистил нож, отскреб и вымыл ложку, а потом вымыл и четыре пули. Держа их на ладони, он смотрел на них взглядом золотоискателя, который вдруг увидел в лотке, вместо обычного песка, четыре самородка. Все четыре пули имели черные головки. Теперь, когда их очистили от мяса, стала четко видна специфическая короткая нарезка. Это были девятимиллиметровые пули для шмайссеровского автомата.

Это открытие обрадовало мужчину.

Вроде спрятали все улики, а о патронах — их визитной карточке — не подумали. Теперь следует все хорошенько обдумать. Нам известны две вещи. Они никого не оставили на острове в живых и увели лодки. Танцуй от этого, парень. Считается, что голова у тебя работает. Так думай.

Но думать он не стал. А вместо этого растянулся на песке, отчего пистолет съехал набок и оказался между ног, и стал рассматривать скульптуру, созданную песком и ветром из выброшенного на берег куска дерева. Серый, выщербленный острыми песчинками, он стоял, зарывшись в белый мелкий песок. Казалось, это экспонат с выставки. Вполне годится для Осеннего Салона.

Слушая шум разбивающихся о рифы волн, Томас Хадсон думал, что хорошо бы все это нарисовать. Он лежал и смотрел в пустое небо, где не было ничего, кроме восточного ветра, а четыре пули лежали у него в застегнутом кармашке для мелких денег. Он знал, что они очень важны, но ему не хотелось сейчас об этом думать и решать, что практически надо предпринять. Буду любоваться этим куском серого дерева, подумал он. Теперь мы знаем, что враг рядом и ему не уйти. Как и нам не избежать встречи с ним. Но пока Ара и Генри не вернулись, нет смысла об этом думать. Ара обязательно что-нибудь обнаружит. Он малый не промах, а здесь есть что найти. Песок рассказывает нам много лживых историй, но иногда правда выходит наружу. Мужчина потрогал пули в кармашке, а потом отодвинулся на локтях туда, где песок был суше и белее, если только это было возможно, и теперь лежал, прислонившись к серому дереву, с пистолетом между ног.

— Давно ты стал моей девушкой? — спросил он у пистолета. — Можешь не отвечать. Лежи смирно, и я прослежу, чтобы в свое время ты убил тварь крупнее этого сухопутного краба.

2

Так он лежал, вглядываясь в линию прибоя, и к тому времени, когда Ара и Генри вышли на берег, уже почти все обдумал. Завидев их, он вновь перевел взгляд на море. Он и раньше старался расслабиться и ни о чем не думать, но это было невозможно. А вот теперь, пока они не подойдут близко, он не будет ни о чем думать, кроме моря и рифа. Но времени уже не было. Они подошли слишком быстро.

— Нашли что-нибудь? — спросил он Ару, присевшего на песок рядом с серым деревом.

— Нашли одного. Молодой человек. Мертвый.

— Точно немец, — сказал Генри. — На нем одни шорты, волосы белокурые, длинные. Лежит, уткнувшись лицом в песок.

— Его застрелили?

— Выстрелили сзади — в поясницу и в шею, — ответил Ара. — Rematado[119]. Вот пули. Я их отмыл.

— У меня четыре таких, — сказал Томас Хадсон.

— Девятимиллиметровые от «люгера»? — спросил Генри. — У них тридцать восьмой калибр, как у наших.

— Те, что с темными головками, от автомата, — сказал Томас Хадсон. — Спасибо, что извлекли их, доктор.

— Всегда к вашим услугам, — сказал Ара. — Пуля в шею прошла навылет, и я нашел ее в песке. Генри вырезал вторую.

— Мне это ничего не стоило. Ветер и солнце высушили его. Нож вошел, как в пирог. Не то что те, остальные. Почему его убили, Том?

— Не знаю.

— Думаешь, они зашли сюда для ремонта? — спросил Ара.

— Нет. Они бросили свою подводную лодку.

— Ага, и увели все местные, — сказал Ара.

— Но почему убили этого матроса? — недоумевал Генри. — Прости меня, Том, если я немного туповат. Но я стараюсь, ты знаешь, и очень рад, что мы нащупали с ними контакт.

— Какой там контакт! — сказал Томас Хадсон. — Но след мы учуяли.

— Верный? — с надеждой спросил Генри.

— Как знать!

— Но кто все-таки убил матроса, Том?

— Семейные разборки, — ответил Томас Хадсон. — Трудно представить, чтобы человеку стреляли в спину из лучших побуждений. Но второй выстрел в шею, чтоб наверняка, был сделан из лучших чувств.

— Возможно, стреляли два человека, — предположил Ара.

— Гильзы ты нашел?

— Нет, — ответил Ара. — Я искал там, где им следовало быть. Даже если стреляли из автомата, их не могло отбросить дальше.

— Стрелять могла та же педантичная сволочь, которая и там подобрала гильзы.

— Куда все-таки они могли уйти? — спросил Ара. — Куда направились на этих лодках?

— Должно быть, на юг, — ответил Томас Хадсон. — Тебе ведь известно, черт подери, что на север они пойти не могли.

— А нам куда?

— Я пытаюсь понять их замыслы, — сказал Томас Хадсон. — Но для этого маловато фактов.

— А трупы и угнанные лодки? — сказал Генри. — Ты разгадаешь их планы, Том.

— Нам известно оружие, но мы не знаем, где они оставили подлодку и сколько их. Соедини все это, добавь сюда то, что вчера ночью мы так и не установили связь с Гуантанамо, и то, что к югу множество островов, и еще то время, что понадобится, чтобы доставить воду на борт. Не забудь о Питерсе — вот тебе и варево.

— Все будет хорошо, Том.

— Конечно, — отозвался Томас Хадсон. — Хорошо и плохо — близнецы в нашем деле.

— Но ты уверен, что мы доберемся до них?

— Никаких сомнений. А теперь иди — крикни Уилли, чтоб возвращался. Антонио займется стряпней. У нас сегодня будет суп из моллюсков. Ты, Ара, за три часа наполни водой все емкости. И скажи Антонио, чтобы занялся моторами. Надо выйти отсюда до темноты. Тебе на острове не попадалась какая-нибудь живность? Свиньи или птица?

— Ничего, — ответил Ара. — Они все забрали.

— Что ж, им придется все поскорей съесть. У них нет ни корма для животных, ни льда. Но немцы — народ ушлый, они в это время года и черепах наловят. Думаю, мы найдем их на Лобосе. Логично, если они направятся туда. Пусть Уилли забьет холодильник моллюсками, а водой запасемся только до следующего островка.

Томас Хадсон замолк, обдумывая ситуацию.

— Виноват. Не так. Воду таскаем до заката, а с якоря снимемся, когда взойдет луна. Потеряем три часа, зато потом шесть выиграем.

— Ты воду пробовал?

— Да, — ответил Томас Хадсон. — Отличная вода. Чистая и вкусная. Ты был прав.

— Я рад, — сказал Ара. — Пойду звать Уилли. Он уже давно ныряет.

— А мне что делать, Том? — спросил Генри. — Остаться с тобой, носить воду или еще что?

— Носи воду, пока не устанешь, а потом немного поспи. Ночью тебе придется постоять со мной на мостике.

— Привезти вам рубашку или свитер?

— Пожалуй, рубашку и легкое одеяло, — попросил Томас Хадсон. — Сейчас можно спать на солнышке, и песок сухой. А позже с ветром придет холод.

— А песок и правда хоть куда! Такого сухого и мягкого я нигде не видел.

— Ветер долгие годы его полировал.

— Томми, мы их настигнем?

— А то, — сказал Томас Хадсон. — Даже не сомневайся.

— Пожалуйста, прости меня за мою глупость, — попросил Генри.

— Тебя за нее простили еще в колыбели, — сказал Томас Хадсон. — Ты смелый парень, Генри, я люблю тебя и во всем доверяю. И ты совсем не глупец.

— Ты думаешь, у нас будет с ними стычка?

— Наверняка. Но не вникай в это. Думай о разном. Думай о своих обязанностях и о том, что нам надо быть в хорошем настроении перед решительным боем. А о самом бое подумаю я.

— Я выполню свой долг на совесть, — сказал Генри. — Жаль, нельзя устроить репетицию боя, тогда я бы еще лучше его выполнил.

— Ты и так все хорошо сделаешь, — успокоил его Томас Хадсон. — А боя нам не избежать.

— Очень долго все тянется, — сказал Генри.

— Ожидание всегда долго тянется, — отозвался Томас Хадсон. — Особенно когда кого-то преследуешь.

— Ты бы поспал, — сказал Генри. — Ты теперь почти не спишь.

— Посплю, — ответил Томас Хадсон.

— Как думаешь, где они бросили свою подлодку, Том? — спросил Ара.

— Примерно неделю назад они убили местных жителей и увели лодки. Значит, это та подлодка, о которой говорили в Камагуэе. Но они как-то добрались до этих мест, прежде чем ее оставили. На резиновых лодках в такой ветер не поплаваешь.

— Значит, она затонула где-то к востоку отсюда.

— Правильно. И после гибели лодки им пришлось раскрыться, — сказал Томас Хадсон.

— А домой путь долгий, — заметил Генри.

— Теперь еще дольше будет, — сказал Ара.

— Странный народ эти немцы, — продолжал Томас Хадсон. — В целом они храбрые, некоторые даже вызывают восхищение. Но есть среди них и последние подлецы, вроде этих.

— Давайте лучше примемся за работу, — предложил Ара. — Поговорить можно и ночью на вахте, чтоб отогнать сон. Ты бы отдохнул, Том.

— Лучше поспи, — посоветовал Генри.

— Отдых не хуже сна.

— Вот и нет, — сказал Ара. — Тебе важно выспаться.

— Попробую, — обещал Томас Хадсон, но, оставшись один, заснуть не смог.

Зачем они устроили эту отвратительное побоище? — думал он. Все равно мы настигнем их. Жители могли бы, конечно, рассказать нам, сколько их и как они вооружены. С немецкой точки зрения, это достаточная причина для убийства. Да и что считаться с какими-то неграми! Но это до какой-то степени выдает их. Если они идут на такое злодейство, значит, у них есть план и они надеются на помощь. Но среди них могли быть разногласия, иначе зачем убивать своего? Впрочем, с ним могли расправиться и по другой причине. Он мог повести лодку на погружение, хотя, по мнению других, ее надо было направить наверх и попробовать добраться домой.

И что это нам дает? — думал Томас Хадсон. Одни предположения, на них нельзя полагаться. Но если она все-таки пошла на дно, это должно было произойти быстро и вблизи берега. Следовательно, много они с собой не унесли. А может, тот матрос не виноват и убили его ни за что.

Неизвестно, сколько они забрали лодок, ведь на каких-то здешние жители могли отправиться за черепахами. Так что остается только ломать голову и обследовать ближайшие острова.

А что, если они переправились через Старый Багамский пролив и высадились на кубинском берегу? Очень вероятно. Как же ты раньше об этом не подумал? Для них это самый лучший вариант.

В этом случае они могут покинуть Гавану на любом испанском пароходе. Правда, в Кингстоне суда проходят досмотр. И все же тут меньше риска, и ты знаешь, что это многим удавалось. Черт бы побрал Питерса, у которого отказала радиосвязь. ФКС[120], подумал он. Другими словами: Факт Кончилась Связь. А ведь нам дали отличный передатчик, но для Питерса он слишком хорош. Не знаю уж, как он его угробил. Но вчера в наше время он не сумел связаться с Гуантанамо, и если сегодня вечером будет то же самое, нам придется действовать на свой страх и риск. Ладно, к черту все, подумал он. Бывает и похуже. Лучше поспи немного, сказал он себе. Это самое разумное, что ты можешь сейчас сделать.

Устроившись поудобней на песке, он заснул под шум бьющихся о риф волн.

3

Томас Хадсон спал и во сне видел сына Тома живым и двух других мальчиков тоже, и видел, что война закончилась. И еще ему снилось, что он спит с матерью Тома и она лежит сверху, как иногда делала. Он отчетливо ощущал ее ноги на своих ногах, чувствовал вес ее тела, ее груди впечатались в его грудь, а сама она, играя, покусывала его губы. Тяжелая волна ее шелковистых волос накрыла ему глаза и щеки, и он отвел свои губы от ее ненасытных губ и захватил ртом прядь этих волос. Не просыпаясь, он нащупал пистолет и сдвинул его, чтобы не мешал. А затем, лежа под застилающей лицо шелковистой завесой ее волос, он начал двигаться медленно и ритмично.

Как раз тогда Генри накрыл его легким одеялом, и Томас Хадсон пробормотал сквозь сон: «Спасибо тебе за то, что ты такая нежная и ласковая, и за то, что ты так крепко прижимаешься ко мне. Спасибо, что ты так скоро вернулась и что ты не слишком худая».

— Вот ведь бедолага, — сказал Генри и бережно подоткнул одеяло. Потом отошел, неся на плечах две оплетенные пятигаллонные бутыли.

— А мне казалось, я тебе нравлюсь худенькой, — сказала во сне женщина. — Ты говорил, что тогда я напоминаю тебе молодого козленка, а что может быть лучше молодого козленка?

— Ты, — сказал он. — Ну, кто кого будет сейчас любить?

— Оба вместе, — сказала она. — Если ты, конечно, не против.

— Люби ты меня. Я что-то устал.

— Ты просто обленился. Дай-ка я сниму с тебя пистолет и положу рядом. Он все время мешает.

— Положи его рядом с кроватью, — сказал он. — И делай все, что положено.

Когда все, что положено, свершилось, она спросила:

— Ты хочешь, чтобы я была тобой или ты мной?

— Решай сама.

— Я буду тобой.

— Быть тобой у меня вряд ли получится, но я попробую.

— Попробуй. Это забавно. Только не старайся беречь себя. Старайся все отдать и все взять.

— Хорошо.

— Ну как? Получается?

— Да, — сказал он. — И это восхитительно.

— Теперь ты понял, что мы чувствуем?

— Да, — ответил он. — Теперь понял. Отдавать — легко.

— Только нужно отдавать всего себя — целиком. Ты рад, что я привезла мальчиков и сама вернулась прежним чертенком в твою постель?

— Я рад всему, только всколыхни волосы над моим лицом и дай мне твои губы и обними меня так крепко, чтобы я задохнулся.

— Конечно. И ты тоже крепко обними меня.

Проснувшись и дотронувшись до одеяла, Томас Хадсон не сразу понял, что все случившееся было сном. Он повернулся на бок, почувствовав между ног кобуру, и тут реальность обрушилась на него, отчего пустота в душе словно удвоилась: приснившийся сон добавил новую пустоту. Было еще светло, и он видел, как шлюпка доставляет воду на катер и как пена стекает с утеса после ударов волн. Он повернулся на другой бок, подоткнул под себя одеяло и спал, положив голову на руки. Когда пришли его будить, он крепко спал, и на этот раз без сновидений.

4

Он стоял за штурвалом всю ночь, до полночи на мостике с ним был Ара, потом его сменил Генри. Волны били в борт, и Томас Хадсон подумал, что управлять катером в такую погоду все равно что нестись на лошади с горы и время от времени резко менять направление. Только в море таких «горок» много, как на пересеченной местности.

— Поговори со мной, — попросил он Ару.

— О чем, Том?

— О чем хочешь.

— Питерс опять не смог связаться с Гуантанамо. Он испортил эту штуку. Новый, большой передатчик.

— Знаю, — сказал Томас Хадсон, стараясь как можно мягче поворачивать штурвал, чтобы не так сильно качало. — Он что-то там сжег и не может наладить.

— Питерс все-таки слушает, — сказал Ара. — А Уилли следит, чтоб он не заснул.

— А кто следит, чтобы Уилли не заснул?

— У него ни в одном глазу, — ответил Ара. — Он спит мало, как и ты.

— А ты сам?

— Если надо, продержусь всю ночь. Хочешь постою у штурвала?

— Нет. Мне больше нечего делать.

— Том, тебе паршиво?

— Не знаю. А насколько паршиво может быть человеку?

— Это никуда не годится, — сказал Ара. — Принести бурдюк с вином?

— Не надо. Принеси лучше бутылку холодного чая и заодно проверь, как там Питерс и Уилли. Вообще все проверь.

Ара пошел вниз, и Томас Хадсон остался наедине с ночью и морем, по-прежнему ощущая себя всадником, который мчится вниз с горки по пересеченной местности.

На мостик поднялся Генри с бутылкой холодного чая.

— Как наши дела, Том? — спросил он.

— Ничего. Идем хорошо.

— Питерс по старому передатчику связался с полицией Майами. Со всеми патрульными машинами. Уилли хочет поговорить с ними. Но я запретил.

— И правильно сделал.

— По УКВ Питерс слышал немецкое лопотание, но он говорит, что это где-то далеко — наверное, там, где у них база.

— Тогда бы их не было слышно.

— Забавная сегодня ночка, Том.

— Я бы этого не сказал.

— Ну, не знаю. Я просто так говорю. Укажи мне курс, а сам иди вниз, я тебя сменю.

— Питерс занес это в вахтенный журнал?

— Конечно.

— Скажи Хуану, пусть определит наше местоположение и сообщит мне, а Питерс сразу занесет его в журнал. Когда, говоришь, эти сучьи дети лопотали?

— Когда я поднялся наверх.

— Скажи Хуану, чтоб поскорей определил координаты, надо сразу записать в журнал.

— Слушаю, Том.

— Как там наши весельчаки?

— Все спят. И Хиль тоже спит.

— Поторопись, пусть Хуан занесет координаты в журнал.

— Тебе это очень нужно?

— Я-то прекрасно знаю, черт подери, где мы находимся.

— Хорошо, Том, — сказал Генри. — Постарайся успокоиться.

Когда Генри вернулся на мостик, у Томаса Хадсона не было никакого желания разговаривать, и Генри просто стоял рядом и, как мог, сопротивлялся качке. Спустя час он сказал:

— Вижу сигнальный огонь, Том. На двадцать градусов правее нашего курса.

— Точно.

Когда катер находился на траверзе светящегося огонька, Томас Хадсон изменил курс, поставив катер кормой к открытому морю.

— Теперь наш жеребец пойдет резво — впереди конюшня, — сказал он Генри. — Мы входим в пролив. Разбуди Хуана, пусть поднимется на мостик, а сам не зевай. Ты поздно заметил маяк.

— Прости, Том. Пойду за Хуаном. Может, будем нести вахту по четверо?

— До рассвета такой необходимости нет, — сказал Томас Хадсон. — Нужно будет — скажу.

Они могли пройти над отмелью, думал Томас Хадсон. Однако я так не думаю. Ночью они не решились бы на такое, а в дневное время подводники инстинктивно побоятся отмели. Они развернутся, как это сделал я, а потом будут потихоньку двигаться тем же путем, каким собираемся плыть мы, и пристанут к самому высокому месту кубинского побережья. В порты им заходить нельзя, и они просто будут идти по ветру. Конфитес, зная, что там есть радиостанция, скорее всего обойдут стороной. Однако им нужно пополнять запасы провизии и пресной воды. Лучше всего им было бы подойти поближе к Гаване, пристать к берегу где-нибудь в районе Бакуранао и уже оттуда пробираться к своим. Из Конфитеса я пошлю радиограмму. Я не буду спрашивать указаний, что мне делать. Если полковника нет на месте, нас это только задержит. Просто доложу как есть и сообщу о моих планах. У них может быть свой план действий. В Гуантанамо — свой, в Камагуэе — свой, в Ла-Фе — тоже, и в ФБР. В результате решение будет принято только через неделю.

К черту все это, подумал он. За эту неделю я их сам разыщу. Фрицам придется остановиться, чтобы запастись водой и сварить чего-нибудь, пока животные с голоду не подохли. Скорее всего они будут плыть по ночам, а днем прятаться. Это логично. Будь я на их месте, поступал бы так. Представь себя на месте умного немецкого моряка, командира подводной лодки, как бы ты разрешил его проблемы?

А проблемы у него есть, думал Томас Хадсон. И самая главная — это мы, хотя он этого даже не подозревает. Мы не кажемся ему опасными. Так, обычный катер.

Только без кровожадности, думал он. Ничего и никого этим не вернешь. Включай мозги и радуйся, что можешь принести пользу и у тебя есть хорошие помощники.

— Что ты видишь, Хуан? — спросил он.

— Только чертов океан.

— А остальные?

— Ни черта, — ответил Хиль.

— Мой ненасытный желудок видит кофе. Но от этого он ближе не становится, — сказал Ара.

— Вижу землю, — вдруг заявил Генри. Он только что увидел это квадратное пятнышко, словно кто-то приложил большой палец, измазанный чернилами, к постепенно светлеющему небу.

— Это место сразу за Романо, — сказал Томас Хадсон. — Спасибо, Генри. А теперь вы, ребятки, ступайте пить кофе, а мне пришлите новую четверку молодцов, пусть тоже увидят удивительные и занятные вещи.

— Принести тебе кофе, Том? — спросил Ара.

— Не надо. Лучше выпью чаю, когда будет готов.

— Мы дежурили всего пару часов, — сказал Хиль. — Нам еще рано сменяться.

— Спускайтесь и выпейте кофе, дайте и другим молодцам проявить себя.

— Том, ты вроде говорил, что немцы должны быть в Лобосе.

— Говорил. Но теперь я думаю иначе.

Одна четверка ушла, и на смену пришла другая.

— Ну, джентльмены, — сказал Томас Хадсон, — на каждого из вас приходится четверть обзорного круга. Кофе внизу есть?

— Сколько угодно. И чай есть. С моторами тоже все в порядке, и воды набрали не больше допустимого, — ответил первый помощник.

— Как Питерс?

— Ночью пил свой виски. Из той бутылки, где на этикетке нарисован ягненок. Но так и не заснул. Ему не дал Уилли, он тоже прикладывался к этой бутылке, — сказал помощник.

— Надо заправиться горючим в Конфитесе, и всем необходимым тоже.

— Заправиться можно быстро, а за это время я заколю свинью, ошпарю ее и очищу, — пообещал помощник. — Дам четвертину радистам — они мне помогут, а разделывать буду уже на катере. Пока будем грузиться, ты поспишь. Хочешь, я тебя сменю?

— Нет. Из Конфитеса мне нужно послать три радиограммы, а потом вы будете грузиться, а я спать. А уж после продолжим преследование.

— До конца?

— Конечно. На какое-то время мы можем их потерять. Но они от нас не уйдут. Потом об этом поговорим. Как там наши молодцы?

— Ты ведь их знаешь. Ладно, об этом после. Держись ближе к берегу, Том. Течение поможет сократить путь.

— Качка нам очень помешала?

— Не скажу, что существенно. Но море слишком уж на нас ополчилось, — сказал помощник.

— Ya lo creo, — согласился Томас Хадсон. — Верю.

— Кроме людей с этой подлодки, в округе никого больше нет. Наверняка с той, которую считали потопленной. Сейчас они прошли Ла-Гуйяру и могут быть в районе Кингстона или в других местах, где есть горючее. И у них есть свои базы.

— И здесь они показываются.

— Да, за наши грехи.

— И за свои тоже.

— Мы будем преследовать их неустанно и с умом.

— Скорей бы все началось, — сказал Томас Хадсон.

— Пока мы времени не теряли.

— Для меня оно тянется медленно.

— Ясно, — сказал помощник. — Ты только выспись в Конфитесе, и обещаю тебе, что дальше все пойдет как по маслу.

5

На песчаном берегу в первую очередь бросались в глаза высоко расположенные и выкрашенные в белый цвет смотровая площадка и сигнальная мачта. Потом Томас Хадсон разглядел низкие и широкие радиомачты и высоко торчащий остов выброшенного на скалы судна, заслонявший радиостанцию. С этой стороны остров выглядел не очень живописно.

Солнце светило в спину, и Томас Хадсон с легкостью нашел проход между рифами, а затем, огибая отмели и выступающие из воды верхушки коралловых скоплений, подошел к удобному месту с подветренной стороны. Там был песчаный в виде полумесяца пляж, а сам остров с одной стороны покрывала высохшая трава, наветренная же была каменистая и плоская. Сквозь чистую зеленоватую воду просвечивало песчаное дно, и Томас Хадсон подвел катер близко к середине пляжа и стал на якорь, почти уткнувшись носом в берег. Солнце уже взошло, и над радиостанцией и служебными постройками развевался кубинский флаг. Сигнальная мачта торчала голая под порывами ветра. Вокруг никого не было видно, только новенький, чистый и яркий флаг бился на ветру.

— Возможно, приехала смена, — сказал Томас Хадсон. — Когда мы были в прошлый раз, флаг был изрядно потрепанный.

Бочки с бензином стояли там, где он их оставил, а на том месте, где он просил закопать для него куски льда, была взрыхленная земля. Песчаные холмики выглядели как свежие могилы, и над ними летали черные крачки. Они вили гнезда среди камней в наветренной стороне острова, но некоторые гнездились с подветренной стороны — в траве. Сейчас они носились то по ветру, то против него, а иногда ныряли вниз — к траве или камням. Крик их был надсадный и печальный.

Кого-нибудь нужно послать за яйцами к завтраку, подумал Томас Хадсон, но тут до него донесся из камбуза запах жареной ветчины, и он крикнул вниз, что позавтракает на мостике. Томас Хадсон внимательно осматривал берег. А они могут быть здесь, подумал он. Что, если они захватили остров?

Но по тропинке, ведущей от радиостанции к пляжу, к нему уже спешил мужчина в шортах, в котором он узнал лейтенанта. Тот не стригся уже три месяца, его загорелое лицо светилось улыбкой.

— Как прошел рейс? — крикнул лейтенант.

— Хорошо, — ответил Томас Хадсон. — Поднимайтесь к нам, выпьем пива.

— Чуть позже, — сказал лейтенант. — Вам два дня назад доставили лед, продовольствие и пиво. Лед мы закопали в песок. Остальное хранится в доме.

— Какие у вас новости?

— Похоже, авиация потопила подлодку дней десять назад в районе Гуинчоса. Но это случилось до вашего выхода в рейс.

— Да, — подтвердил Томас Хадсон. — Это было две недели назад. Вы о той говорите?

— Да.

— Еще есть новости?

— Позавчера другая подлодка сбила аэростат в районе Кайо Саля.

— Это точно?

— Так говорят. И еще была история с вашей свиньей.

— Это что еще такое?

— В тот самый день, когда сбили аэростат, для вас привезли вместе с прочим продовольствием живую свинью, а она утром следующего дня уплыла в море и утонула. А мы еще ее кормили.

— Que puerco mas suicide![121] — сказал Томас Хадсон.

Лейтенант рассмеялся. У него было загорелое, веселое лицо, и он был не глуп. Он прикидывался простачком, потому что это его забавляло. У него был приказ во всем помогать Хадсону, ни о чем того не спрашивая. А у Томаса Хадсона был приказ использовать все возможности радиостанции и ни о чем не расспрашивать.

— Больше новостей нет? — спросил он. — Не заходили сюда лодки багамских ловцов губок или черепах?

— А что им здесь делать? У них этих черепах и губок завались. Правда, на этой неделе мимо проплыли две багамские шхуны ловцов черепах. Они обогнули мыс и, похоже, хотели пристать к берегу, но передумали и направились к Кайо Крус.

— Интересно, что им тут было нужно?

— Понятия не имею. Вот вы курсируете в этих водах с научными целями. А зачем ловцам черепах покидать свои богатые места, где черепах пруд пруди, и плыть сюда — неясно.

— Сколько мужчин вы видели?

— Мы видели только тех, кто стоял у руля. На палубе было что-то вроде шалаша из пальмовых веток. Наверное, черепахам нужна тень.

— А рулевые были белые или чернокожие?

— Белые, но очень загорелые.

— Видели какие-нибудь номера или названия на борту?

— Нет. Они шли на значительном расстоянии, разглядеть было невозможно. На всякий случай я ввел на острове чрезвычайное положение, однако за полутора суток ничего не произошло.

— Когда именно это было?

— За день до получения вашего льда, продовольствия и свиньи-самоубийцы. Через одиннадцать дней после известия о потоплении вашей авиацией подлодки. За три дня до вашего сегодняшнего визита. Они что, ваши друзья?

— Вы о них сообщили?

— Естественно. Но ответа не получил.

— Можно мне отправить три радиограммы?

— Конечно. Отправим сразу же, как составите.

— Сейчас мы начнем грузить на борт горючее, лед и продовольствие. Есть что-нибудь нужное для вас?

— Не знаю. Там был приложен список. Я расписался, но сам не знаю за что, ведь по-английски я не читаю.

— А кур и индеек не прислали?

— Прислали, — ответил лейтенант. — Я отложил их — хотел сделать вам сюрприз.

— Мы с вами этим поделимся, — сказал Томас Хадсон. — И пивом тоже.

— Если хотите, мои люди помогут вам грузить горючее и лед.

— Хорошо. Большое спасибо. Хотелось бы отплыть через два часа.

— Понимаю. А нас здесь задерживают еще на месяц.

— Опять?

— Опять.

— И как к этому отнеслись ваши люди?

— Они у меня здесь все с дисциплинарными взысканиями.

— От всего научного мира благодарю вас за помощь.

— И от научного сообщества Гуантанамо?

— Гуантанамо — Афины современной науки.

— А может, эти шхуны где-то неподалеку укрывались?

— Я тоже так думаю.

— Шалаши были из листьев кокосовых пальм — еще совсем зеленых.

— Расскажите подробнее.

— Но я больше ничего не знаю. Давайте ваши радиограммы. На борт я подниматься не стану, не хочу путаться под ногами и отнимать ваше время.

— Если без нас придет скоропортящийся товар, возьмите его себе.

— Спасибо. Жаль, что ваша свинья покончила с собой.

— Что поделаешь, — сказал Томас Хадсон. — У каждого свои проблемы.

— Я скажу своим людям, чтоб не поднимались на борт, пусть только помогут погрузить и доставить.

— Спасибо, — поблагодарил Томас Хадсон. — Так вы ничего больше не припомните о тех шхунах?

— Шхуны как шхуны. Все одинаковые — как на подбор. Словно их строил один мастер. Они обогнули риф и уже собрались идти к берегу. А потом повернули по ветру и направились к Кайо Крус.

— По внутренней стороне рифа?

— По внутренней — пока не скрылись из виду.

— А что было с подлодкой в районе Кайо Саля?

— Она всплыла на поверхность и сбила аэростат.

— На вашем месте я не отменял бы чрезвычайное положение.

— А я и не отменял, — сказал лейтенант. — Поэтому вы никого и не видели.

— Почему? Я видел птиц.

— Бедные птицы, — отозвался лейтенант.

6

Они шли фордевиндом на запад, огибая риф с внутренней стороны. Баки были доверху наполнены горючим, ледник забит до отказа, а в камбузе дежурные ощипывали и потрошили кур. Другая смена чистила оружие. Мостик затянули брезентом до половины человеческого роста, а на борту установили две длинные доски, на которых крупными печатными буквами извещали о научной цели экспедиции. Глядя за борт, чтобы определить глубину, Томас Хадсон видел плывущие по воде куриные перья и пух.

— Держись как можно ближе к берегу, только не наскочи на мель, — сказал он Аре. — Тебе ведь эти места знакомы.

— Коварные места. А где бросим якорь?

— Хотелось бы осмотреть местность у мыса Кайо Крус.

— Осмотреть можно, но что это даст? Не думаешь же ты, что они там застряли?

— Нет, не думаю. Но кто-нибудь из местных рыбаков или угольщиков мог их видеть.

— Хоть бы ветер утих, — сказал Ара. — Хотелось бы хоть два дня прожить при полном штиле.

— За Романо спокойного моря не жди.

— Знаю. Но здесь ветер дует, как на перевале в горах. Если он не стихнет, шансов у нас мало.

— До сих пор у нас все шло хорошо, — сказал Томас Хадсон. — Может, и сейчас повезет. Фрицы могли захватить радиостанцию в Лобосе и оттуда вызвать вторую подлодку на помощь.

— Выходит, они не знали, что вторая уже там.

— Похоже на то. За десять дней они могли далеко уйти.

— Если захотели, — сказал Ара. — Хватит рассуждать, Том. У меня от этого голова болит. Пойду лучше осмотрю баки с горючим. Ты уж лучше сам подумай, а мне скажи, куда держать курс.

— Следуй прежним курсом и не пропусти эту проклятую Минерву. Помни о песчаных карьерах.

— Хорошо.

Возможно, в момент удара связь прервалась, подумал он. Но на подлодке должен быть запасной радиопередатчик, и им могли воспользоваться. Однако после того, как лодку подбили, Питерс ни разу не слышал ее позывных на УКВ. Впрочем, это ничего не доказывает. Точно ничего не известно, кроме того, что две рыбацкие шхуны проплыли здесь три дня назад тем же курсом, что и мы. Спросил я у лейтенанта, были ли на борту шлюпки? Нет, забыл. Но, видимо, были, ведь он сказал, что это обычные багамские шхуны, на которых ходят ловцы черепах, единственное отличие — это шалаши из пальмовых листьев.

Сколько у них людей? Этого ты не знаешь. Есть ли среди них раненые? Тоже не знаешь. Сколько у них оружия? Тебе известно только про один автомат. Куда они идут? До сих пор мы шли за ними.

Возможно, что-то обнаружится между Кайо Крус и Мегано, подумал он. Но скорее всего ничего не обнаружится, кроме стай песочников и следов игуан, пробирающихся сквозь песок к воде.

Все это хотя бы отвлекает мысли от другого. От чего другого? Нет уже ничего другого. Как это нет? Есть этот катер, люди на нем, море и подонки, за которыми ты охотишься. Когда все кончится, вернешься к своим зверям, поедешь в город, напьешься там до чертиков, потом тебя приволокут домой, там ты проспишься и начнешь все по новой.

Может, на этот раз ты доберешься до этих сволочей. Не ты уничтожил эту подлодку, но к ее гибели и ты приложил руку. И если удастся захватить экипаж, это тоже будет полезное дело.

Тогда откуда в тебе такое равнодушие? — спросил он себя. Почему не видишь в них убийц и не испытываешь тот праведный гнев, который должен испытывать? Почему просто бежишь и бежишь, как потерявший всадника конь, оставшийся волею случая на дистанции? Потому что все мы убийцы, сказал он себе. И на той стороне, и на этой, если мы исправно выполняем свой долг, но из этого не выйдет ничего хорошего.

Но ты должен это делать, сказал он себе. А как же иначе? Однако гордиться этим я не обязан. Я только должен делать свое дело хорошо. А получать при этом удовольствие я не нанимался. Но от этого еще хуже.

— Дай я сам встану к штурвалу, Ара, — сказал он.

Ара передал ему штурвал.

— Веди наблюдение по правому борту. Только следи, чтобы солнце не слепило тебя.

— Я возьму свой бинокль. Но лучше бы ты, Том, доверил мне управление катером, а четверо вахтенных вели бы наблюдение. Ты устал и даже на острове не отдохнул.

— Сейчас нам не надо, чтобы наблюдение вели все четверо. Это понадобится потом.

— Но ты с ног валишься.

— Я не хочу спать. Видишь ли, если они плывут ночами и близко к берегу, рано или поздно у них что-нибудь сломается, тогда им придется остановиться, чтобы исправить поломку. Тут-то мы их и накроем.

— Это не причина, чтобы тебе не спать, Том.

— Я это делаю не из кокетства, — сказал Томас Хадсон.

— Никто так не думает.

— А что ты чувствуешь по отношению к этим негодяям?

— Только то, что их надо схватить, кого надо пристрелить, а остальных взять в плен.

— А как же та бойня, что они устроили?

— Не скажу, что на их месте мы поступили бы так же, но они, похоже, сочли это необходимым. Не ради удовольствия они ведь это сделали, — сказал Ара.

— А свой убитый?

— Генри несколько раз хотел убить Питерса. У меня самого не раз возникало такое желание.

— Да, — согласился Томас Хадсон. — Это случается.

— Я просто не позволяю себе думать о таком, потому и не волнуюсь. Почему бы и тебе не перестать волноваться и не расслабиться за чтением, как обычно.

— Сегодня я буду спать. После того как встанем на якорь, я немного почитаю и усну. Мы выигрываем у них четыре дня, хотя это и незаметно. Теперь нам надо только искать как следует.

— Мы либо сами их захватим, или поможем это сделать другим, — сказал Ара. — А какая, в сущности, разница? У нас своя особая гордость, о какой другие не знают.

— Вот это я забыл, — сказал Томас Хадсон.

— Эта гордость лишена тщеславия, — продолжал Ара. — Провал — ей брат, дерьмо — сестра, а смерть — законная жена.

— Это прямо не гордость, а гордыня.

— Так оно и есть, — согласился Ара. — Не забывай о ней, Том, и не изводи себя понапрасну. У всей нашей команды такая гордость, включая Питерса, хоть я его и недолюбливаю.

— Спасибо тебе за эти слова, — сказал Томас Хадсон. — Мне иногда бывает так хреново, что руки опускаются.

— Том, — сказал Ара, — у каждого человека есть гордость. Когда ее слишком много — это грех. Иногда ради нее мы совершаем вещи, которые кажутся невозможными. И мы об этом не думаем. Но гордость хороша, когда подкреплена разумом и осторожностью. Сейчас, когда ты забыл об этом, я прошу тебя проявить благоразумие. Ради нас и катера.

— Кого это нас?

— Всех нас.

— Ладно, — сказал Томас Хадсон. — Пошли кого-нибудь за твоими темными очками.

— Том, пойми…

— Понимаю. Спасибо. Обещаю вечером плотно поесть и заснуть, как младенец.

Ара решил, что это не смешно: он всегда считал, что смешное должно быть смешным.

— Постарайся, Том, — сказал он.

7

Они встали на якорь с подветренной стороны Кайо Крус в песчаной бухте между двумя островами.

— Бросим еще один якорь! — крикнул Томас Хадсон помощнику. — Не нравится мне это дно.

Помощник пожал плечами и нагнулся к другому якорю, а Томас Хадсон осторожно подал катер вперед против течения, глядя, как поток колышет свисающую с берега траву. А потом дал задний ход, и второй якорь тоже закрепился. Катер теперь стоял носом к ветру, и вода отлива бежала мимо. Даже в этом месте ветер был довольно сильный, и Томас Хадсон знал, что когда начнется прилив, катер повернет бортом к волне.

— Ну и черт с ним, — сказал он. — Пусть болтается.

Но помощник уже спустил на воду шлюпку, и матросы осторожно травили кормовой якорь. Томас Хадсон видел, что маленький «дэнфорт» бросили с таким расчетом, чтобы он удерживал катер в нужном положении во время прилива.

— А почему бы не бросить еще парочку? — крикнул он. — Тогда мы могли бы выдавать катер за огромного паука.

Помощник ухмыльнулся.

— Гребите к борту. Я поеду на берег.

— Нет, Том, — возразил помощник. — Пусть едут Ара и Уилли. Я перевезу их на берег, а вторую группу — в Мегано. Хочешь, чтобы они взяли с собой ninos?[122]

— Нет. Изображайте ученых.

Я мирюсь с тем, что мною командуют, подумал он. Это значит, что мне действительно надо отдохнуть. Но дело в том, что я не чувствую усталости и не хочу спать.

— Антонио, — позвал он.

— Да? — откликнулся помощник.

— Мне нужен надувной матрас, две подушки и хорошая порция коктейля.

— Какого именно?

— Джин, кокосовая вода, ангостура и сок лайма.

— Значит, «Томини»? — переспросил помощник, довольный тем, что капитан снова захотел выпить.

— Двойную порцию.

Генри забросил на мостик надувной матрас и поднялся следом с книгой и журналом.

— Ты здесь защищен от ветра, — сказал он. — Хочешь, я немного раздвину брезент для вентиляции?

— С каких это пор у меня такие привилегии?

— Том, мы тут поговорили и единодушно решили, что тебе необходим отдых. Ты загнал себя, превысил человеческие силы. Ты на пределе.

— Чушь!

— Может, и так, — сказал Генри. — Я говорил им, что, по-моему, ты в порядке и готов работать в прежнем режиме. Но другие беспокоятся, и они убедили меня. Ты можешь не соглашаться. Но, поверь, тебе надо отдохнуть, Том.

— Я никогда не чувствовал себя лучше. И плевать на все.

— В том-то и дело. Ты не спускаешься с мостика. Не выпускаешь штурвал из рук. И плевать на все хотел.

— Ладно, — сказал Томас Хадсон. — Картина ясная. Но я все еще командир.

— Я не хотел сказать ничего плохого, правда.

— Забудь об этом, — успокоил его Томас Хадсон. — Я ложусь отдыхать. Ты ведь знаешь, как прочесать остров?

— Да уж, знаю.

— Так осмотри получше Мегано.

— Хорошо. Уилли и Ара уже уехали. А я и другие ждем, когда Антонио пригонит шлюпку.

— Как дела у Питерса?

— Он весь день чинил большой приемник. Думает, что сумел его наладить.

— Это было бы замечательно. Если я засну, разбуди меня, как только вернетесь.

— Хорошо, Том. — Генри наклонился и взял то, что ему передали. Большой стакан с рыжеватой жидкостью и кусочками льда был обернут сложенным вдвое бумажным полотенцем, перетянутым резинкой.

— Двойной «Томини», — сказал Генри. — Выпей, почитай и на боковую. Стакан можешь поставить в отсек для гранат.

Томас Хадсон сделал большой глоток.

— Хорошо.

— От этого тебе всегда хорошо. Все будет отлично, Том.

— Все, что от нас зависит, сделаем с полной отдачей.

— А сейчас отдохни хорошенько.

— Обещаю.

Генри спустился вниз, и Томас Хадсон услышал шум приближающейся шлюпки. Она остановилась, раздались голоса, а затем шлюпка вновь отчалила. Он немного подождал, прислушиваясь. Затем взял стакан и выплеснул за борт содержимое на волю ветра, понесшего его к корме. Пустой стакан поставил в отверстие, более всего подходящее по размеру, и растянулся лицом вниз на надувном матрасе, обхватив его обеими руками.

Наверняка у них в шалашах были раненые, подумал он. С другой стороны, там можно спрятать много людей. Впрочем, вряд ли. С большим количеством людей они пришли бы сюда в первую же ночь. Надо было мне тоже ехать на берег. Больше такой шанс не упущу. Хотя Ара и Генри — самые лучшие, и Уилли тоже не подведет. И мне нужно быть молодцом. Вот и постарайся сегодня вечером, сказал он себе. Преследуй их упорно, с умом, не совершай ошибок и смотри не упусти их.

8

Кто-то положил руку ему на плечо. Это был Ара, и он сказал: «Мы взяли одного. Уилли и я».

Томас Хадсон стрелой метнулся вниз по лестнице, и Ара за ним. Закутанный в одеяло немец лежал на корме. Под головой у него были две подушки. Питерс сидел рядом на палубе, держа в руке стакан воды.

— Посмотри, что у нас тут, — сказал он.

Немец был тощий, его подбородок и щеки обросли светлой бородкой. У него были длинные, спутанные волосы, и при свете вечернего, предзакатного солнца он был похож на святого.

— Он молчит, — сказал Ара. — Мы с Уилли пробовали его разговорить. Кстати, стой так, чтобы ветер не дул от него к тебе.

— Уже спускаясь, я учуял этот запах, — сказал Томас Хадсон. — Спроси, не нужно ли ему чего-нибудь, — обратился он к Питерсу.

Радист заговорил с пленным по-немецки, тот смотрел на него, но молчал и даже не пошевелил головой. Томас Хадсон услышал шум мотора и, глянув за борт, увидел плывущую, окрашенную красками заката шлюпку. Она была так загружена, что опустилась ниже ватерлинии. Он снова перевел глаза на немца.

— Спроси, сколько их? Скажи, что нам нужно это знать. Скажи, это очень важно.

Питерс вновь заговорил с немцем — мягко и, как показалось Томасу Хадсону, почти ласково.

Немец с большим трудом произнес три слова.

— Он говорит: ничто не важно.

— Скажи ему, что он не прав. Мне это необходимо. Спроси, не сделать ли ему укол морфия.

Немец благодарно посмотрел на Томаса Хадсона и произнес еще три слова.

— Он говорит: боль уже прошла, — сказал Питерс. Он снова заговорил по-немецки, и Томасу Хадсону опять послышалась в его голосе мягкая участливость, или она была присуща языку?

— Хватит, Питерс, — сказал Томас Хадсон. — Переводи только то, что я говорю, и делай это как можно точнее. Ты меня понял?

— Да, сэр, — сказал Питерс.

— Скажи, что я могу заставить его говорить.

Питерс перевел эти слова, и немец поднял глаза на Томаса Хадсона. Это были глаза старого человека на молодом лице, постаревшем и сером, как вымокшее и высушенное на солнце дерево.

— Nein, — медленно произнес немец.

— Он говорит: нет, — перевел Питерс.

— Это и я понял, — сказал Томас Хадсон. — Налей ему теплого супа, Уилли, и принеси немного коньяку. Питерс, спроси: если мы не будем требовать, чтобы он говорил, может, тогда он не откажется от морфия. Скажи, что морфия у нас достаточно.

Питерс перевел, немец взглянул на Томаса Хадсона и улыбнулся загадочной, нордической улыбкой.

Потом еле слышно что-то сказал Питерсу.

— Он благодарит вас, но говорит: ему это больше не нужно, а морфий лучше поберечь.

Немец тихо что-то добавил, а Питерс перевел:

— Он говорит: на прошлой неделе морфий бы ему пригодился.

— Скажи ему, что я восхищаюсь его мужеством, — сказал Томас Хадсон.

Помощник капитана Антонио, Генри и остальные, ездившие на Мегано, подошли на шлюпке к катеру.

— Поднимайтесь тише, — попросил их Томас Хадсон. — И держитесь дальше от кормы. Там у нас умирает пленный немец, и я хочу, чтобы он умер спокойно. Что вы обнаружили?

— Ничего, — ответил Генри. — Абсолютно ничего.

— Питерс, — сказал Томас Хадсон, — болтай с ним о чем хочешь. Может, что-то выведаешь. А я пойду выпью с Арой и Уилли.

Спустившись вниз, он спросил:

— Как суп, Уилли?

— Первой попалась мне под руку похлебка из моллюсков, — ответил Уилли. — Она еще теплая.

— А может, дать ему суп из бычьих хвостов или острый индийский расам? Это его прикончит скорее. Где, черт возьми, куриный бульон?

— Я не хотел ему давать. Это для Генри.

— И правильно, — одобрил Генри. — Чего ради с ним миндальничать?

— А мы и не миндальничаем. Когда я распорядился насчет супа, я думал, горячая еда и коньяк развяжут ему язык. Но он не будет говорить. Налей-ка мне джину, Ара.

— Они сделали для него укрытие, Том, и мягкое ложе из веток и оставили много воды и еду в глиняном горшке. Старались, чтобы ему было удобно, и прорыли в песке канавки для стока. От берега к укрытию протоптано много отчетливых следов, и по моим прикидкам, их было человек восемь-десять. Не больше. Мы с Уилли несли его очень бережно. Обе его раны гангренозные, а на правой ноге гангрена дошла до бедра. Может, и не стоило привозить его сюда, лучше бы тебе и Питерсу допросить его на месте. Если так, то вина на мне.

— Оружие при нем было?

— Не было. И документов тоже.

— Дай мне мой джин, — попросил Томас Хадсон. — Как думаешь, когда срезали ветки для шалаша?

— Думаю, вчера утром, не позже. Но я могу ошибаться.

— Он что-нибудь говорил?

— Нет. Когда увидел нас с пистолетами, то словно окаменел. Но вот Уилли он, похоже, испугался. По-моему, из-за его глаза. А когда мы его подняли, он улыбнулся.

— Чтобы показать, что еще может улыбаться, — добавил Уилли.

— Потом он впал в забытье, — сказал Ара. — Сколько ему осталось, Том?

— Не знаю.

— Давайте выйдем отсюда и выпивку захватим, — сказал Генри. — Не доверяю я Питерсу.

— Сперва съедим этот суп из моллюсков, — предложил Уилли. — Я страшно голоден. А тому немцу могу разогреть куриный бульон, если Генри не возражает.

— Если это развяжет ему язык, тогда согласен, — сказал Генри.

— Вряд ли развяжет, — с сомнением произнес Уилли. — И все же, наверно, подло давать ему эту похлебку, когда он так плох. Отнеси ему коньяку, Генри. Может, он его так же любит, как мы с тобой.

— Не трогайте его, — сказал Томас Хадсон. — Он хороший фриц.

— Как же! — фыркнул Уилли. — Все фрицы хорошие, когда подыхают.

— Он не подыхает, — возразил Томас Хадсон. — Просто умирает.

— И умирает с достоинством, — добавил Ара.

— Так ты теперь, как и Питерс, поклонник фрицев? — спросил его Уилли. — Теперь вас двое.

— Помолчи, Уилли, — сказал Томас Хадсон.

— А тебе что до этого? — сказал Уилли Томасу Хадсону. — Ты всего лишь усталый вожак кучки горячих поклонников фрицев.

— Давай выйдем, Уилли, — сказал Томас Хадсон. — Ара, отнеси суп на корму, когда он нагреется. Остальные могут, если хотят, идти смотреть, как фриц умирает. Только не толпитесь вокруг.

Антонио направился было за Томасом Хадсоном и Уилли, но Томас Хадсон покачал головой, и тот вернулся в камбуз.

Уже почти стемнело. Они стояли в переднем кокпите, и Томас Хадсон лишь смутно различал лицо Уилли. Тот был обращен к командиру здоровым глазом, и при таком освещении лицо его казалось более привлекательным. Томас Хадсон посмотрел на Уилли, потом перевел взгляд на якорные цепи и на дерево, белевшее в сумраке на берегу. Этот песчаный грунт может быть коварным, подумал он и сказал:

— Ну, давай, Уилли, выкладывай все, что у тебя накопилось.

— У тебя погиб сын, и потому ты изматываешь себя до полусмерти, — сказал Уилли. — У других тоже гибнут дети, разве не знаешь?

— Знаю. Еще что скажешь?

— Этот чертов Питерс и чертов фриц развели вонь на всю корму, и вообще, как может кок на судне быть первым помощником капитана?

— Как тебе его стряпня?

— Стряпает он здорово, да и знает об управлении мелкими судами больше всех нас, включая тебя.

— Гораздо больше.

— Да плевать на это все, Том. Я не злюсь. Да и причин для этого нет. Просто я привык к другим порядкам. Катер мне нравится, и все нравятся, за исключением этого сволочного Питерса. А ты кончай себя изводить.

— Я и не извожу, — возразил Томас Хадсон. — Я ни о чем не думаю, кроме дела.

— Ну, до чего ж ты благородный, тебя только набальзамировать да на кресте распять, — сказал Уилли. — Думал бы лучше о шлюхах.

— Да все мы к ним придем.

— Вот это другой разговор.

— Уилли, теперь тебе лучше?

— Конечно. А с чего мне должно быть плохо? Разве что из-за фрица. Они так хорошо все для него устроили — мы бы так не смогли. Хотя, может, и смогли, будь у нас времени больше. А они нашли время. Наверное, не знали, что мы так близко. Но вот о том, что их преследуют, они не могли не догадаться. Теперь уже все их ищут. И все-таки сделали для него все, что можно было при его состоянии.

— Это точно, — сказал Томас Хадсон. — Они и для тех людей на острове много чего сделали.

— Да-а, — протянул Уилли. — Вот в чем ужас!

В этот момент вошел Питерс. Он всегда держался как морской пехотинец, даже не в самых лучших для него ситуациях, и гордился тем, что придерживается подлинной дисциплины, а не той, чисто формальной, которая была принята на катере. И умело этим пользовался. Сейчас он остановился, стал по стойке «смирно», отдал честь — это говорило о том, что он пьян, и сказал:

— Том, то есть я хотел сказать «сэр». Он умер.

— Кто умер?

— Пленный, сэр.

— Хорошо, — сказал Томас Хадсон. — Включи свою аппаратуру и постарайся связаться с Гуантанамо.

Там должно быть что-то для нас, подумал он.

— Пленный говорил? — спросил он Питерса.

— Нет, сэр.

— Как ты себя чувствуешь? — обратился Томас Хадсон к Уилли.

— Хорошо.

— Возьми лампу-вспышку и сделай с него два снимка в профиль с разных сторон. Сними одеяло, стяни шорты и сфотографируй его, лежащего на корме, в полный рост. Сделай один снимок анфас головы и один — анфас во весь рост.

— Есть, сэр, — сказал Уилли.

Томас Хадсон поднялся на мостик. Он слышал, как заработал генератор, и видел мгновенные вспышки лампы. В Управлении военно-морской разведки не поверят, что мы взяли в плен даже одного фрица. Доказательств нет. Решат, что мы просто подобрали покойника, которого бросили фрицы. Надо было сфотографировать его раньше. Да черт с ними! Может быть, завтра мы возьмем и остальных.

К нему подошел Ара:

— Том, кого ты пошлешь на берег, чтобы его похоронить?

— Кто сегодня меньше всех работал?

— Все много работали. Я возьму с собой Хиля, и мы вдвоем все сделаем. Похороним его в песке, куда не доходит прилив.

— Лучше немного выше.

— Я пришлю Уилли, и ты ему скажешь, какую сделать на доске надпись. У меня как раз есть подходящая доска от ящика.

— Присылай Уилли.

— Зашить фрица в брезент?

— Не надо. Просто заверните в его одеяло. Так пришли Уилли.

— Что нужно сделать? — спросил подошедший Уилли.

— Напиши на доске: «Неизвестный немецкий моряк» и поставь внизу дату.

— Хорошо, Том. Мне ехать на берег для похорон?

— Нет. Поедут Ара и Хиль. Сделай на доске надпись и отдохни, выпей чего-нибудь.

— Как только Питерс свяжется с Гуантанамо, я тебе скажу. Не хочешь спуститься вниз?

— Нет. Мне и здесь хорошо.

— Ну и как себя чувствуешь на мостике такого большого корабля, сознавая свою ответственность и прочее дерьмо?

— Да примерно так, как ты, когда делаешь надпись на этой доске.

Расшифрованная радиограмма из Гуантанамо гласила: «Продолжайте поиски в западном направлении».

Это нам, сказал себе Томас Хадсон. Он лег и мгновенно заснул, и Генри укрыл его легким одеялом.

9

За час до рассвета он спустился вниз и проверил барометр. Тот упал на четыре десятых, и Томас Хадсон разбудил помощника и показал ему эти цифры.

Помощник посмотрел и кивнул.

— Ты видел, как разыгрался вчера шквалистый ветер над Романо? — тихо сказал он. — А теперь его несет на юг.

— Принеси мне чаю, пожалуйста, — попросил Томас Хадсон.

— У меня есть холодный — в бутылке на льду.

Томас Хадсон пошел на корму, взял швабру и ведро и стал драить палубу. До него здесь провели уборку, но он еще раз все помыл и тщательно прополоскал тряпку. Затем взял бутылку с холодным чаем и поднялся на мостик, чтобы ждать, когда рассветет.

Еще до рассвета его помощник выбрал кормовой якорь, затем вместе с Арой поднял и бортовой, а с присоединившимся Хилем они втроем втащили шлюпку на борт. Потом помощник откачал трюмную воду и проверил моторы.

Задрав голову, он сказал:

— Теперь в любое время.

— Почему набралось много воды?

— В сальнике пружина ослабела. Я его подправил. Но немного воды лучше, чем перегрев.

— Хорошо. Пришли ко мне Ару и Генри. Мы отчаливаем.

Выбрали последний якорь, и Томас Хадсон обратился к Аре:

— Покажи мне еще раз то дерево.

Ара показал. Оно было чуть повыше линии прилива в заливе, откуда они уходили, и Томас Хадсон карандашом отметил это место на карте маленьким крестиком.

— Питерс больше не связывался с Гуантанамо?

— Нет. У него опять что-то перегорело.

— Ну что ж, мы идем прямиком за ними, впереди их тоже поджидают, и у нас есть приказ.

— Как думаешь, Том, ветер действительно сместится к югу? — спросил Генри.

— Судя по показаниям барометра, похоже, так и будет. Но окончательно поймем, когда поднимется ветер.

— В четыре ветра почти не было.

— Тебя москиты донимают?

— Только днем.

— Спустился бы вниз и опрыскал там все хорошенько. Какого черта возить их с собой?

День был чудесный, и глядя назад — на бухту, где они стояли на якоре, на песчаный берег и низкорослые деревья так хорошо знакомого обоим Кайо Крус, — Томас Хадсон и Ара видели также высокие, распластавшиеся над землей облака. Кайо Романо своей массивностью казался частью материка, а стоявшие над ним облака сулили то ли южный ветер, то ли штиль, то ли прибрежные шквалы.

— Что бы ты подумал на месте фрицев, Ара? — спросил Томас Хадсон. — Что бы ты подумал, видя всю эту картину и понимая, что ветер скоро сменится?

— Попытался бы пробраться в глубь какого-нибудь островка.

— Но для этого нужен проводник.

— Я нашел бы его, — сказал Ара.

— И где же?

— Среди рыбаков на Антоне или на Романо. Или на Коко. Там сейчас рыбаки солят рыбу. А на Антоне мог бы найтись и вельбот.

— Отправимся сперва на Антон, — сказал Томас Хадсон. — А приятно встать рано утром к штурвалу, когда солнце бьет тебе в спину.

— Если бы всегда стоять у штурвала, когда солнце бьет в спину, да еще в такой прекрасный день, как сегодня, океан был бы лучшим местом на свете.

День был по-настоящему летним, и шквала ничто не предвещало. Напротив, все вселяло добрую надежду, а море было тихое и гладкое. Пока они не вышли из бухты, дно различалось ясно, а потом открылась Минерва, о коралловые рифы которой неустанно разбивались волны. Только эта зыбь и напоминала о двух месяцах непрерывно дувших пассатах. Но и эти волны разбивались мягко и ласково, с какой-то покорной методичностью.

Океан словно говорит: отныне все мы друзья и между нами никогда больше не будет ссор и стычек, думал Томас Хадсон. Почему он всегда обманывает? Река может быть изменчивой и жестокой, но может быть доброй и ласковой. С ручьем вообще можно подружиться на всю жизнь, и, если не принесешь ему зла, он тебя никогда не предаст. А вот океан всегда лжет — прикинется паинькой, а чуть расслабишься — нож в спину.

Он вновь пригляделся к мягкому колебанию водной глади, которая, поднимаясь и опускаясь, то и дело приоткрывала островки Минервы, показывая всю их красоту, словно хотела продать островки заинтересованному покупателю.

— Может, сделаешь мне сандвич? — попросил он Ару. — Из солонины с луком или из ветчины, яйца и лука. А после завтрака пришли ко мне вахту из четырех человек, и проверьте все бинокли. Я выйду в открытое море, а уж потом поверну на Антон.

— Хорошо, Том.

Что бы я делал, не будь рядом Ары, подумал Томас Хадсон. Ты отлично выспался, сказал он себе, и прекрасно себя чувствуешь. У нас есть приказ, мы преследуем фрицев и гоним их в западню. Ты выполняешь приказ, и только взгляни, какое чудесное утро дано тебе для твоей работы. Все это слишком уж хорошо.

Они шли по проливу, внимательно оглядывая все вокруг, но все было спокойно, только утреннее море приветливо колыхалось, и виднелась длинная зеленая линия острова Романо в окружении мелких островков.

— При таком слабом ветре они далеко не уйдут, — сказал Генри.

— Они вообще никуда не уйдут, — поправил его Томас Хадсон.

— Мы идем на Антон?

— Да. И облазим его вдоль и поперек.

— Мне нравится Антон, — сказал Генри. — Хорошее место для стоянки при спокойном море: никто не нападет неожиданно.

— В глубине острова могут и напасть, — возразил Ара.

В небе показался гидросамолет, он летел низко и направлялся прямо к ним. Небольшой белый самолетик, залитый солнцем.

— Самолет, — сказал Томас Хадсон. — Скажи, чтоб подняли большой флаг.

Самолет продолжал лететь в том же направлении, пока не оказался прямо над катером. Сделав над ними два круга, он повернул на восток.

— Окажись он над ними, ему бы так не повезло, — сказал Генри. — Его бы сбили.

— Но летчик мог успеть сообщить их координаты на Кайо Франсес.

— Пожалуй, — согласился Ара.

Два других баска промолчали. Они стояли спиной друг к другу, и каждый обозревал отведенный ему участок.

Некоторое время спустя баск, которого все называли Джордж, потому что Питерсу не всегда удавалось выговорить его настоящее имя — Эухенио, сказал:

— Самолет возвращается в восточном направлении между Романо и дальними островами.

— Хочет успеть домой к завтраку, — пошутил Ара.

— Он доложит о нас, — сказал Томас Хадсон. — И тогда, возможно, через месяц все узнают, где мы были сегодня утром.

— Если только не спутает координаты на своей карте, — подхватил Ара. — Смотри, Том, это Паредон Гранде. Примерно в двадцати градусах по левому борту.

— У тебя отличное зрение, — отметил Томас Хадсон. — Да, это он. Поверну-ка я к берегу и поищу проход на Антон.

— Разверни на девяносто градусов левее — в самую точку будет.

— В любом случае упрусь в берег, а потом пойду вдоль него, пока не наткнусь на этот чертов проход.

Они приближались к цепи зеленых островов, которые поначалу казались торчащими из воды черными шестами, но постепенно обретали форму, обрастали зеленью, а под конец на них проступали песчаные берега. Томаса Хадсона совсем не прельщала перспектива сменить широкий пролив, ласковую воду и красоту утра в открытом море на утомительную работу по прочесыванию мелких островов. Но поведение летчика, покружившего над ними, а затем вернувшегося на базу, означало, что никаких вражеских шхун в восточном направлении не обнаружено. Конечно, это мог быть обычный патруль, но логичнее предположить другое. К тому же обычный патруль пролетел бы над проливом в обоих направлениях.

Прямо перед ним вырастал Антон, красивый лесистый остров, и Томас Хадсон, двигаясь к берегу, поискал глазами знакомые ориентиры. Самое высокое дерево на острове следовало точно совместить с небольшой седловиной на Романо. Тогда он мог подойти к нужному месту, даже если солнце било в глаза, а вода сверкала, как искрящееся стекло.

Сегодня все эти манипуляции были лишними, но он все равно проделал их для практики и, когда отыскал нужное дерево, подумал, что этот ориентир на подверженном ураганам острове стоит сменить на что-то более надежное. Потом стал неторопливо продвигаться вдоль берега, пока дерево не совместилось точно с седловиной, и тогда круто повернул.

Катер очутился в протоке между едва покрытыми водой берегами, и Томас Хадсон сказал Аре:

— Попроси Антонио забросить снасти. Здесь можно кое-что поймать на обед. В этой протоке на дне роскошный бар.

Дальше он пошел прямо по своему ориентиру. У него было искушение даже не смотреть на берега, а просто идти вперед, никуда не сворачивая. Но он знал, что это как раз и будет проявлением гордыни, о которой говорил Ара, и потому осторожно вел катер вдоль правого берега и повернул туда, куда вел проток, не полагаясь только на одни ориентиры. Это напоминало езду по улицам нового городского района, а прилив тем временем нагонял его. Сперва волны были бурого цвета, а потом стали светлее и прозрачнее. Еще не добравшись до места, где он предполагал бросить якорь, Томас Хадсон услышал отчаянный крик Уилли: «Ры-ыба! Ры-ыба!» Оглянувшись, он увидел выпрыгнувшего из воды крупного тарпона. Огромная пасть его была раскрыта, серебристая чешуя и длинный зеленый спинной плавник сверкали и переливались на солнце. Он бился как бешеный и наконец шлепнулся в воду, подняв столб брызг.

— Sabalo[123], — сказал с отвращением Антонио.

— Никчемный sabalo, — подтвердили баски.

— Можно мне попытать удачу, Том? — спросил Генри. — Знаю, что в пищу он не годится, но все равно хотелось бы его поймать.

— Если Уилли потерял интерес, перехвати его у Антонио. А Антонио пусть идет сюда. Надо вставать на якорь.

Пока травили цепь, огромный тарпон бился и выпрыгивал из воды за кормой, но никто не обращал на него внимания, разве что иногда ухмылялись.

— Второй нужен, как думаешь? — крикнул Томас Хадсон. Первый помощник покачал головой. Когда якорь крепко сел, помощник поднялся на мостик.

— Не волнуйся, Том, он что угодно сейчас выдержит, — сказал Антонио. — Любой шквал. Все, что угодно. Может немного покачать, но с места не сорвет.

— А когда можно ждать шквал?

— После двух, — сказал помощник, поглядев на небо.

— Спускай шлюпку, — приказал Томас Хадсон. — И дай мне с собой запасную канистру бензина. Нужно торопиться.

— Кого возьмешь с собой?

— Только Ару и Уилли. Шлюпку нельзя перегружать.

10

В шлюпке у всех троих были с собой завернутые в плащи ninos — томпсоновские автоматы в чехлах из овчины. Чехлы скроил и сшил Ара, ставший по необходимости портным-самоучкой, а Томас Хадсон пропитал стриженый мех изнутри защитным маслом, слегка отдававшим карболкой. На катере автоматы, уютно устроившиеся в своих «овчинных колыбельках», мирно покачивались в отведенном им отсеке под мостиком, оттого баски и прозвали их «детками».

— Принеси нам запас воды, — попросил Томас Хадсон помощника. Антонио принес тяжелую и холодную бутыль с завертывающейся крышкой и передал ее Уилли. Тот поставил ее в носовой части. Ара любил править шлюпкой и потому сидел на корме, Томас Хадсон — в середине, а Уилли устроился на носу.

Ара вел шлюпку прямо к берегу, а Томас Хадсон тем временем всматривался в нависшие над островом облака. Когда они вышли на мелководье, Томас Хадсон увидел торчащие из песка серые раковины съедобных моллюсков.

— Берег будем осматривать, Том? — спросил Ара, подавшись вперед.

— Да, лучше сделать это до дождя.

Ара ускорил ход, заглушив мотор в самый последний момент. Прилив, размыв песок, проделал в нем небольшую бухточку, туда-то Ара и загнал шлюпку, врезав ее в песок под наклоном.

— Вот мы и дома, — сказал Уилли. — Как зовут эту шлюху?

— Антон.

— Антон Большой, или Антон Маленький, или Антон-Козел?

— Просто Антон. Слушай, Уилли, иди вон к тому мысу на востоке, обогни его и иди дальше, пока мы не нагоним тебя на шлюпке. Я быстро осмотрю берег здесь, Ара дойдет на шлюпке до другого мыса, оставит ее там, а сам проведет разведку местности. Потом я подхвачу его на шлюпке, и мы вернемся за тобой.

Уилли взял завернутый в плащ автомат и взвалил на плечо.

— А что, если на пути попадутся фрицы, можно их грохнуть?

— Всех, кроме одного, — это приказ полковника, — сказал Томас Хадсон. — Постарайся оставить в живых самого смышленого.

— Прежде чем открыть огонь, проверю их «ай-кью».

— Сперва проверь свой.

— У меня он ниже плинтуса, иначе разве я был бы здесь, — сказал Уилли, отправляясь в путь. Он шагал с презрительным видом, однако самым внимательным образом осматривал берег и все вокруг.

Томас Хадсон объяснил Аре по-испански, что каждый должен делать, и оттолкнул шлюпку от берега. Сам он двинулся в ту же сторону по суше, держа автомат под мышкой и чувствуя, как песок забивается между пальцами босых ног. Он видел, как впереди шлюпка уже огибала небольшой мыс.

Было приятно снова оказаться на суше; он шел насколько возможно быстро, но от его взгляда ничего не ускользало. Песчаный берег был красив, Томас Хадсон не ждал от него подвоха, и предчувствия, мучавшие его все утро, бесследно исчезли.

Странное было утро, подумал он. Может, виной тому штиль. В небе облака по-прежнему сбивались в тучу. Но ничего плохого не случилось. Здесь, на жарком солнце, не было ни москитов, ни мошек, а впереди, на мелководье, он увидел длинную белую цаплю, она стояла, всматриваясь в воду — голова, шея и клюв птицы застыли в охотничьем азарте. Она не пошевелилась, когда Ара проехал мимо в шлюпке.

Надо тщательно обследовать остров, хотя вряд ли здесь что-то есть, подумал Томас Хадсон. На сегодня они затихли, так что мы ничего не теряем. Но было бы непростительно их упустить. Жаль, что я так мало о них знаю, думал он. Сам в этом виноват. Нужно было поехать на берег и собственными глазами увидеть сооруженное укрытие для раненого и рассмотреть следы на песке. Ара и Уилли — люди надежные, но мне все-таки следовало поехать самому.

Причина в том, что мне противно с ними встречаться. Но это мой долг, я хочу разделаться с ними — и разделаюсь. Однако меня не покидает чувство, что все мы — и я, и они — находимся в камере смертников. Могут ли такие сокамерники ненавидеть друг друга? Думаю, нет, если только они не душевнобольные.

В этот момент цапля вдруг взмыла в воздух и полетела вдоль берега. Немного поодаль плавно опустилась на своих больших белых крыльях, сделала несколько неловких шагов на земле и вновь замерла. Жаль, что я ее спугнул, подумал Томас Хадсон.

Он проверил весь берег выше края прилива. Никаких следов, только дважды проползла черепаха. Она проложила к морю и обратно широкие полосы и оставила в песке ямку, где отдыхала.

У меня нет времени откапывать черепашьи яйца, подумал Томас Хадсон. Облака продолжали сгущаться и продвинулись ближе.

Если бы фрицы побывали на этой стороне острова, то, конечно, выкопали бы яйца. Он посмотрел вперед, но шлюпки не увидел: ее скрывал еще один закругленный мыс.

Томас Хадсон шел по плотному, утрамбованному приливом песку и смотрел, как раки-отшельники тащат на себе свои раковины, а легкие крабики проворно пересекают полосу песка и соскальзывают в воду. Справа в мелкой протоке что-то серело, это была стайка лобанов, их подвижные тени мелькали на песчаном дне. Там же он заметил тень очень большой барракуды, подстерегавшей лобанов, а потом увидел и саму рыбу — длинную, бледно-серую, неподвижно застывшую. Не убыстряя шаг, он прошел мимо, оставив рыб позади, и снова приблизился к цапле.

Попробую пройти, не спугнув ее, подумал Томас Хадсон. Но когда он почти поравнялся с цаплей, из воды вдруг повыскакивали лобаны. Пучеглазые, головастые, они были некрасивы, несмотря на ярко сверкавшую на солнце чешую. Томас Хадсон повернулся, чтобы понаблюдать за ними и получше разглядеть напавшую на них барракуду. Саму хищницу увидеть не удалось — только прыжки всполошившихся, перепуганных лобанов. То, что раньше было стайкой, превратилось в серую бурлящую массу, а когда он повернул голову, цапли на прежнем месте уже не было. Расправив белые крылья, она летела над зеленоватой водой вперед, где золотился песок и росли у мыса деревья. За Романо тучи уже наливались чернотой, и Томас Хадсон прибавил шагу, чтобы скорее обогнуть мыс и найти оставленную Арой шлюпку.

От быстрой ходьбы у него случилась эрекция, и он подумал, что фрицев наверняка рядом нет. Такое просто не могло произойти, будь они поблизости. Хотя, подумал он, это могло произойти, если бы я думал, что их нет, и ошибался.

На мысу песок был совсем светлый, и Томас Хадсон подумал, что с удовольствием бы здесь полежал — ничего не скажешь, славное местечко. Но завидев далеко впереди шлюпку, решил: да пошло оно, это местечко, куда подальше. Буду сегодня спать на катере и любить надувной матрас. Или любить мостик. Мы столько времени провели вместе, что впору пожениться. О нас с мостиком, наверно, давно уже сплетничают. Пора бы внести ясность в наши отношения. А ты только ходишь по нему и стоишь на нем. Разве так годится? И еще проливаешь на него холодный чай. Ничего хорошего в этом нет. К чему ты его готовишь? Хочешь умереть на нем? Он это, конечно, оценит. Ходишь по нему, стоишь на нем, так и умри тоже на нем. Вот это будет справедливо. Впрочем, хватит нести всякую чушь, лучше как следует осмотри берег и подбери Ару.

Теперь он шагал по берегу, гоня от себя все мысли и полностью сосредоточившись на окружении. Свой долг он хорошо знал и старался всегда его исполнять. Сегодня любой из команды мог с тем же успехом поехать на берег вместо него, но, когда они возвращались ни с чем, он чувствовал себя виноватым. Он внимательно все осматривал, но не думать не мог.

Может, на стороне Уилли дела идут жарче, а может, Ара на что-нибудь напал, подумал он. Я точно знаю, что, будь я на месте этих фрицев, непременно высадился бы здесь. Это первое удобное место. Но они могли его проскочить и плыть дальше. Или, напротив, пройти между Передоном и Крусом. Впрочем, в это я не верю: днем их заметили бы с маяка, а ночью они бы не пробрались вглубь — даже с проводником. Скорее всего они прошли дальше. Может, мы настигнем их на Коко. Или еще ближе. Рядом есть еще островок — его тоже надо хорошенько прочесать. Не забывай, они ориентируются по карте. Если, конечно, не взяли в проводники местного рыбака. Дыма здесь я не видел — не похоже, что тут разводили костер. Что ж, я рад, что этот остров мы осмотрим до дождя. Мне нравится этим заниматься, подумал он. Только вот финал не нравится.

Он столкнул шлюпку на воду и, смыв с ног песок, забрался в нее. Свой автомат, завернутый в плащ, он положил рядом, чтоб было удобно при необходимости взять его, и завел мотор. Он не питал такой любви, как Ара, к подвесным моторам и перед включением всегда помнил, что нужно продуть и прососать карбюратор, что может пропасть искра, и о прочих удовольствиях, связанных с такими моторами. А вот у Ары никогда не было трудностей с зажиганием, а если мотор барахлил, Ара чуть ли не восхищался — так может шахматист восхититься неожиданным ходом противника.

Томас Хадсон двигался вдоль берега, но Ары все не было видно — похоже, он ушел далеко вперед. Наверное, уже на полпути к Уилли, подумал Томас Хадсон. Ару он увидел только вблизи мангровых зарослей, там, где кончался песок и тяжелые и зеленые мангровые деревья подступали к самой воде, а их корни напоминали перепутанные коричневые сучья.

И тут он заметил мачту, торчавшую из мангровых зарослей. И больше ничего. А потом увидел Ару — тот укрылся за невысокой песчаной дюной и смотрел поверх нее.

Томасу Хадсону показалось, что в его голову вонзились острые булавки, как бывает, когда видишь, что прямо на тебя по встречной полосе несется автомобиль. Услышав шум мотора, Ара повернул голову и поманил Томаса Хадсона к себе. Томас Хадсон пристал к берегу наискосок от Ары.

Баск забрался в шлюпку, держа на правом плече поверх линялой полосатой рубашки обмотанный плащом автомат дулом вперед. Вид у него был довольный.

— Плыви прямо по протоке, — сказал он. — Там мы встретимся с Уилли.

— Это одна из тех шхун?

— Точно, — ответил Ара. — Но уверен, что ее бросили. Скоро нас ливень накроет, Том.

— Ты что-нибудь заметил?

— Ничего.

— Я тоже.

— Хороший остров. Я тут нашел старую тропу к воде. Но по ней давно никто не ходил.

— На стороне Уилли тоже должна быть вода.

— А вот и сам Уилли, — сказал Ара.

Уилли сидел на песке, поджав ноги, автомат он держал на коленях. Томас Хадсон подвел к нему шлюпку. Уилли смотрел на них. Его здоровый голубой глаз горел негодованием, черные волосы свисали на мокрый от пота лоб.

— Где вас носило, ублюдки?

— Давно они здесь были, Уилли?

— Судя по их дерьму, вчера, — ответил Уилли. — Или надо сказать — по экскрементам?

— Сколько их было?

— Исходя из того же — восемь, у троих — понос.

— Что еще?

— У них есть проводник или лоцман — не знаю, как назвать.

В проводники они взяли местного рыбака. Он жил в хижине, крытой пальмовыми листьями, и солил или сушил на решетке нарезанное полосками мясо барракуды, чтобы затем продать его китайцам, которые перепродавали рыбу в китайские магазины, где ее выдавали за сушеную треску. По виду решетки было ясно, что рыбак насолил и насушил на ней много рыбы.

— Фрицы много кушать треска, — сказал Уилли.

— На каком языке ты изволишь изъясняться?

— На своем. Здесь у всех есть свой язык. У басков, например. Тебе не нравится мой?

— Рассказывай дальше.

— Спать все рядом с дым, — продолжил Уилли. — Ели свиньи мясо. Взяли с остров, где устроили бойня. Главный фриц не имей консервы или беречь.

— Кончай этот треп, говори, как все люди.

— Масса Хадсон все равно теряй день из-за ливня со шквал. Слушай Уилли, лучший следопыт пампасов. Уилли говори свой язык.

— Да прекрати ты!

— Скажи, Том, кто дважды находил фрицев?

— А что случилось со шхуной?

— Шхуна — каюк. В ней много гнилой доска. Одна упал из корма.

— Наверное, в темноте наскочили на что-то.

— Думаю, так и было. Ладно, буду говорить по-вашему. Они ушли на запад, за солнцем. Восемь человек и проводник. Может, и девять, если капитан не навалил здесь дерьма, сознавая высокую ответственность, чем грешит иногда и наш капитан. Тут еще и дождь собрался. Брошенная шхуна провоняла насквозь, она вся загажена курами и свиньями, а еще тем фрицем, которого мы похоронили. У них есть еще раненый, но, судя по бинтам, не очень тяжелый.

— Гной есть?

— Есть, но чистый. Сам посмотришь или поверишь мне на слово?

— Я верю каждому твоему слову, но посмотреть все же хочу.

Он осмотрел все — следы, костер, возле которого фрицы спали и на котором варили еду, грязные бинты, кусты, превращенные в отхожее место, и канаву, проложенную шхуной в песке, когда она врезалась в берег. Теперь уже дождь лил вовсю и налетали первые порывы шквала.

— Наденьте плащи и прикройте ими автоматы, — сказал Ара. — Сегодня вечером мне опять придется их укладывать.

— Я помогу тебе, — пообещал Уилли. — Мы дышим им в затылок, Том.

— Но территория здесь большая, и с ними человек, хорошо знающий местность.

— Ты в своем репертуаре, — сказал Уилли. — Что может знать этот проводник, чего мы не знаем.

— Очень многое.

— Господи, как я мечтаю ощутить на своем теле свежую воду и мыло.

Когда они обходили мыс, дождь лил с такой силой, что разглядеть сквозь него катер казалось невероятным. Шквал двигался в сторону океана, он был такой свирепый, а дождь такой плотный, что увидеть судно было так же трудно, как увидеть что-то за водопадом. Все баки в минуту наполнятся, подумал Томас Хадсон. Вода, наверно, уже льется из кранов камбуза.

— Сколько дней не было дождя, Том? — спросил Уилли.

— Надо свериться с судовым журналом. Около пятидесяти, думаю.

— Похоже, начинаются чертовы муссоны, — сказал Уилли. — Дай мне тыкву, буду воду вычерпывать.

— Не замочи автомат.

— Приклад у меня между колен, а ствол на левом плече под плащом, — сказал Уилли. — Так хорошо ему в жизни не было. Передай мне тыкву.

Все мылись на корме нагишом. Намыливались, переступая с ноги на ногу и наклонясь вперед, чтобы не сразу смыло, а потом откидывались назад, прямо под резкие струи дождя. Их смуглые, загорелые тела при этом странном освещении казались белыми. Томасу Хадсону вспомнились «Купальщики» Сезанна, но потом он решил, что эту сцену лучше изобразил бы Эйкинс[124]. А впрочем, лучше бы нарисовать такое самому: катер в белой пене ревущей стихии, прорвавшей серую пелену дождя, и чернота нового наступающего шквала, и мгновенный проблеск солнца, преобразившего в серебро струи дождя и озарившего купальщиков.

Он подвел шлюпку к борту катера, Ара забросил конец, и они были наконец дома.

11

Вечером, когда кончился дождь, Томас Хадсон проверил все места, где после долгих засушливых дней обнаружилась течь, проследил, чтобы там поставили ведра, а места, где протечки были особенно сильны, обвели чертой; он сменил вахтенных и распределил прочие обязанности — все это при участии первого помощника и Ары. А после ужина, когда свободные от работы матросы сели играть в покер, он поднялся на мостик, захватив с собой спрей от насекомых, надувной матрас и легкое одеяло.

Он решил просто отдохнуть и ни о чем не думать. Иногда это у него получалось. Тогда он просто смотрел на звезды, не задаваясь никакими вопросами, или на океан, не думая о связанных с ним проблемах, или на восход солнца, не задумываясь, что принесет ему грядущий день.

После купания с мылом на корме под дождем он чувствовал себя чистым с головы до ног. Буду лежать и радоваться этому ощущению чистоты, подумал он. Томас Хадсон понимал, что нет никакого смысла думать о женщине, которая родила ему Тома, и о том, что они пережили вместе, о местах, где побывали вдвоем, и о том, как расстались. О Томе тоже думать нельзя. Это он запретил себе, как только узнал о его гибели.

И о двух других тоже вспоминать не стоит. Он их потерял навсегда, и потому думать о них тоже бессмысленно. Теперь у него новое, важное дело, и он должен прочно держаться в седле. Так что лежи здесь, наслаждайся чистотой тела, вымытого под дождем, и ни о чем не думай. Одно время у тебя это неплохо получалось. Если повезет, ты заснешь и увидишь во сне что-нибудь смешное или приятное. Просто лежи, слушай ночь и ни о чем не думай. Если Питерс получит радиограмму, Ара или Генри разбудят тебя.

Он не заметил, как уснул. Во сне он снова был мальчиком и взбирался верхом по крутому склону каньона. Когда перед его глазами открылось ущелье, он увидел песчаную отмель у чистой реки, вода ее была такой прозрачной, что можно было разглядеть камешки на дне и видеть, как мечется форель в погоне за плывущими по воде мошками. Он сидел на лошади и следил за форелью, когда Ара разбудил его.

Радиограмма гласила: Продолжайте упорные поиски в западном направлении. И кодовая подпись.

— Спасибо, — сказал Томас Хадсон. — Если придет еще что-то, сообщи.

— Конечно. Спи дальше, Том.

— Мне снился чудесный сон.

— Не рассказывай мне его, — сказал Ара. — И тогда он может сбыться.

Томас Хадсон снова заснул и, засыпая, улыбнулся при мысли, что он уже и так выполняет приказ, ведя поиски в западном направлении. И продвинулся на запад довольно далеко. Не думаю, что они о таком мечтали.

Он спал, и на этот раз ему снилось, что хижина сгорела и кто-то подстрелил его олененка, успевшего вырасти в молодого оленя. А еще кто-то убил его собаку, он нашел ее труп под деревом и проснулся в поту.

Не думаю, что сны решают наши проблемы, сказал он себе. Надо относиться к ним только как к сновидениям и не ждать от них успокоения. Это надо обдумать.

Все, что у тебя теперь есть, — это твоя главная задача и возникающие попутно трудности. Это все, что у тебя есть, и тебе лучше приспособиться к этому. У тебя больше никогда не будет счастливых снов, так что можешь вообще не спать. Просто лежи и думай, пока голова не перестанет работать, а когда заснешь, будь готов к ночным кошмарам. Ночные кошмары — то, что выпало тебе в азартной игре, которую затеял неведомо кто. Ты включился в игру, сделал ставку, и тебе выпал беспокойный, тяжелый сон. А могла выпасть и бессонница. Ты сам добился того, что у тебя есть, так что не жалуйся. Сейчас тебя клонит ко сну. Так засыпай и будь готов проснуться в поту. И что с того? Да ничего. А ты помнишь то время, когда ты спал радостным сном рядом с любимой женщиной и просыпался, только если она будила тебя, когда ей хотелось любви? Вспоминай это время, Томас Хадсон, только не знаю, будет ли тебе от этого легче.

Хотелось бы знать, сколько у них бинтов для второго раненого. Если у них было время раздобыть перевязочный материал, значит, они могли раздобыть и еще что-нибудь. Что именно? Как ты думаешь, что у них есть, кроме того, о чем ты и так знаешь? Едва ли много чего. Ну, пистолеты и, может быть, несколько автоматов. Вполне возможно — взрывчатка, которую они при случае постараются использовать. Нельзя также исключать возможность наличия у них пулемета. Хотя это вряд ли. Они не настроены драться, им бы только выбраться к чертям отсюда и сесть на испанский пароход. Будь у них желание драться, они бы той же ночью вернулись и захватили Конфитес. Впрочем, существует и другой вариант. Возможно, они что-то заподозрили. И, увидев наши баки с горючим на берегу, решили, что на Конфитес база. Они ведь не знают, кто мы такие. И когда заметили баки, подумали, что поблизости находится судно, потребляющее много горючего. И к тому же они, возможно, не хотели ввязываться в схватку, имея на борту раненых. Но шхуна с ранеными могла бы отстояться в укромном месте, а здоровые фрицы тем временем захватили бы радиостанцию и попытались связаться с другой подлодкой. Интересно, что же все-таки случилось с этой — второй? Что-то здесь много непонятного.

Подумай лучше о чем-нибудь веселом. О том, как будешь стоять у штурвала спиной к солнцу, например. И не забывай, что теперь, познакомившись с соленой рыбой, они лучше разбираются в местных условиях. Так что тебе придется поработать головой. Он заснул и спал довольно крепко, пока часа за два до рассвета его не разбудили мошки. Обдумывание текущих проблем успокоило его, и все это время он спал без тревожных сновидений.

12

Они снялись с якоря еще до рассвета, и Томас Хадсон повел катер по протоке, больше похожей на канал, с серыми отмелями по обеим сторонам. К восходу солнца он выбрался из протоки и, осторожно обогнув опасные каменистые выступы большого рифа, взял курс на север, в синие воды океана. Если бы он решил обогнуть риф с внутренней стороны, то выиграл бы время, но это было гораздо опаснее.

Ветер утих, и волны тихо плескались у скал. Томас Хадсон знал, что день обещает быть жарким и душным и, значит, к вечеру может налететь шквал.

К нему на мостик поднялся первый помощник и огляделся, с особым вниманием всматриваясь туда, где на берегу торчала высокая уродливая башня маяка.

— Мы могли легко пройти с внутренней стороны.

— Знаю, — сказал Томас Хадсон. — Но я подумал: так надежнее.

— День похож на вчерашний. Только жарче.

— Они не могли уйти далеко.

— Никуда они не уйдут. Где-то выжидают. Надо расспросить на маяке, не прошли ли они через проход между Паредоном и Коко.

— Верно.

— Я сплаваю к маяку на шлюпке. Смотритель со мной знаком. А вы ждите меня у маленького островка напротив мыса. Я мигом сгоняю туда и обратно, — сказал Антонио.

— Тогда и якорь бросать не стоит.

— У тебя достаточно крепких парней, чтобы управиться с якорем.

— Если Ара и Уилли поели, пришли их наверх. Конечно, никто не рискнет объявиться так близко от маяка, да еще при таком ярком солнце, и мы вряд ли что увидим. И все же пришли их и еще Джорджа и Генри — надо все время быть начеку.

— Том, не забудь, что подводные скалы в этих местах попадаются и там, где вода синяя.

— Не забуду. Тем более что я их вижу.

— Хочешь холодного чаю?

— Да, пожалуйста. И сделай мне сандвич. Но сначала пришли вахтенных.

— Сейчас пришлю. И передам с ними чай, а сам буду готовить шлюпку к спуску.

— Будь осторожнее — не говори лишнего.

— Поэтому я и решил идти сам.

— Захвати с собой рыболовные снасти. Меньше вызовешь подозрений.

Четверо матросов поднялись на мостик и заняли свои обычные места.

— Что-нибудь видел, Том? — спросил Генри.

— Видел черепаху и кружащую над ней чайку. Я думал, она сядет черепахе на панцирь, но она не села.

— Mi capitan[125], — сказал Джордж. Он тоже был баск, как и Ара, но более рослый, отличный спортсмен и хороший моряк. Однако во многом Ара его превосходил.

— Mi senor obispo[126], — отозвался Томас Хадсон.

— Ладно, Том, не прикалывайся, — сказал Джордж. — Если я вдруг увижу большую подлодку, сообщить тебе?

— Если такую большую, как в прошлый раз, оставь это знание при себе.

— Она мне до сих пор по ночам снится, — сказал Джордж.

— Не вспоминайте о ней, — попросил Уилли. — Я только что позавтракал.

— Когда мы подошли ближе, у меня прямо волосы дыбом встали, — сказал Ара. — А ты что почувствовал, Том?

— Страх.

— Вижу — всплывает, — продолжал Ара. — И слышу, как Генри говорит: да это авианосец, Том.

— Она так и выглядела, — сказал Генри. — Моей вины тут нет. Я и сейчас бы так сказал.

— Она мне всю жизнь отравила, — признался Уилли. — С тех пор я уже никогда не был прежним. Да за пять центов не вышел бы больше в море.

— Вот тебе двадцать центов, и можешь сойти в Паредон-Гранде, — сказал Генри. — Там тебе еще сдачу дадут.

— Не надо мне сдачи. Пусть лучше дадут пересадочный билет.

— Вот, значит, как? — отозвался Генри. После двух последних посещений Гаваны отношения у них испортились.

— Послушай, ты, богач, — огрызнулся Уилли. — Мы не воюем с подлодками, а то ты и на палубу бы не поднялся, не пропустив сто граммов для храбрости. Мы всего лишь ищем фрицев, чтобы перебить негодяев на их дырявой посудине. А на это и ты годишься.

— А все-таки возьми двадцать центов, — предложил Генри. — Когда-нибудь пригодятся.

— Засунь их себе — знаешь куда?..

— А ну прекратите, ребята. Хватит, — сказал Томас Хадсон, со значением посмотрев на обоих.

— Прости, Том, — смутился Генри.

— А я хоть и не виноват, однако приношу извинения, — сказал Уилли.

— Смотри, Том, — сказал Ара. — Что там у берега?

— Скала — ее обнажил отлив, — ответил Томас Хадсон. — На карте она чуть восточнее.

— Я не о ней, а о том, что примерно на полмили дальше.

— Это человек, он ловит крабов или забрасывает сеть.

— Может, с ним стоит поговорить?

— Он с маяка. Антонио с ними потолкует.

— Рыба! Рыба! — закричал помощник, а Генри спросил:

— Можно я ею займусь, Том?

— Конечно. А Хиль пусть сменит тебя.

Генри сошел вниз, и через какое-то время рыба выпрыгнула из воды, это была барракуда. А вскоре Томас Хадсон услышал, как Антонио крякнул, ударив рыбу острогой, а потом послышались глухие удары дубинки по голове. Томас Хадсон ждал, когда раздастся всплеск брошенной в море мертвой рыбы, чтобы взглянуть на нее и оценить величину. Но всплеска не было, и тогда он вспомнил, что в этом районе побережья барракуду можно употреблять в пищу, и Антонио, наверное, решил отвезти ее служащим маяка. Тут опять раздался крик: «Рыба», и на этот раз не было никаких выпрыгиваний, только зазвенела разматывающаяся леска. Он слегка продвинулся вперед и приглушил оба мотора. Потом, видя, что леска продолжает разматываться, отключил один мотор и развернулся в сторону рыбы.

— Агуха! — крикнул помощник — И какая крупная!

Генри вел рыбу, и все через борт разглядывали рыбу с вытянутой вперед верхней челюстью, похожей на короткий клинок матадора, и полосками на спине, которые четко вырисовывались в водной синеве. В тот момент, когда ее уже можно было ударить острогой, рыба вдруг дернула головой и с молниеносной быстротой ушла в глубину.

— Агухи всегда стараются уйти таким рывком, — сказал Ара. — Похоже на выстрел.

Генри снова быстро поднял ее на поверхность, и сверху было видно, как он нанес удар острогой и выбросил на палубу упругую, подрагивавшую рыбину. Полоски на спине оказались ярко-синими, а острые как бритвы челюсти теперь беспомощно открывались и закрывались. Антонио перетащил ее на корму, и она забила хвостом по палубе.

— Que peto mas hermoso![127] — сказал Ара.

— Да, великолепная агуха, — согласился Томас Хадсон. — Но если и дальше так пойдет, мы здесь все утро проторчим. Оставьте удочки, только снимите приманку, — сказал он помощнику. Старясь наверстать упущенное время и одновременно сохраняя видимость, что они заняты рыбной ловлей, Томас Хадсон взял курс на скалистую оконечность мыса неподалеку от маяка. Трение лески в воде гнуло удочки.

Генри поднялся к нему со словами:

— Ничего себе рыбка, а? Хотелось бы поймать ее на легкую снасть. У этих агух странная форма головы.

— Сколько она примерно весит? — спросил Уилли.

— По словам Антонио, около шестидесяти. Прости, Уилли, что я не успел тебя позвать. Эта рыба должна быть твоей.

— Не парься, — сказал Уилли. — Быстрей я с ней не управился бы. А нам пора и свои дела делать. Ведь здесь рыбы можно наловить до черта.

— После войны приедем сюда — половим.

— Как бы не так! — сказал Уилли. — После войны я поеду в Голливуд и буду их консультировать по части того, как сачковать в море.

— У тебя это хорошо получится.

— Еще бы! Учусь этому уже больше года.

— Ты что-то сегодня сам не свой, Уилли. В чем дело? — спросил Томас Хадсон.

— Даже не знаю. Встал с левой ноги.

— Будь другом, сходи на камбуз, и если чай охладился, принеси. Антонио разделывает рыбу, так что и сандвич мне, пожалуйста, приготовь.

— Хорошо. С чем сандвич?

— С арахисовым маслом и луком, если он еще есть.

— Да, сэр. Сандвич с арахисовым маслом и луком.

— И постарайся избавиться от плохого настроения.

— Есть, сэр. С плохим настроением покончено.

Когда он ушел, Томас Хадсон сказал:

— Не заводись ты так, Генри. Мне этот сукин сын нужен — свое дело он хорошо знает. Просто на него иногда находит.

— Стараюсь, как могу. Но с ним трудно.

— И все же постарайся. Ты его крепко подколол насчет двадцати центов.

Томас Хадсон смотрел прямо перед собой — на ровную поверхность моря и на безобидный на вид риф по левому борту. Он любил обходить этот опасный риф, когда солнце было за спиной. Это было своего рода компенсацией за те случаи, когда ему приходилось править против солнца, и за некоторые другие вещи.

— Извини, Том, — сказал Генри. — Теперь буду следить за тем, что говорю или думаю.

Уилли вернулся с наполненной чаем бутылкой из-под рома, он обернул ее бумажным полотенцем и в двух местах перехватил резинкой, чтоб полотенце не сползало.

— Чай холодный, капитан, — сказал он. — Я его еще обернул для надежности.

Он передал Томасу Хадсону сандвич, завернутый в обрывок бумажного полотенца, и добавил:

— Новое достижение в искусстве изготовления сандвичей. Назовем его «Гора Эверест». Только для высшего руководства.

В неподвижном воздухе Томас Хадсон явственно уловил запах спиртного.

— Не рано ли начал, Уилли?

— Нет, сэр.

Томас Хадсон с любопытством взглянул на него.

— Что ты сказал, Уилли?

— Нет, сэр. Вы что, не расслышали, сэр?

— Ладно, — сказал Томас Хадсон. — Я тебя переспросил. Но ты запоминай с первого раза. Спускайся вниз. Приберись в камбузе, а затем иди на бак, чтобы я тебя видел, и готовься бросать якорь.

— Есть, сэр, — сказал Уилли. — Я себя неважно чувствую, сэр.

— Плевать мне на то, как ты себя чувствуешь, и не вздумай качать права. Если сейчас тебе плохо, то скоро будет еще хуже.

— Есть, сэр, — повторил Уилли. — Я себя неважно чувствую, сэр. Мне надо показаться судовому врачу.

— Ты найдешь его на баке. Проходя мимо гальюна, стукни в дверь, может, он там.

— Я так и думал, сэр.

— Что ты думал?

— Ничего, сэр.

— Он мертвецки пьян, — предположил Генри.

— Да нет, — возразил Томас Хадсон. — Он выпил, конечно. Но у него в голове помутилось не от этого.

— Последнее время он чудно себя ведет, — сказал Ара. — Но он всегда был со странностями. Никто из нас не пережил столько, сколько он. Я, во всяком случае, не пережил.

— Том пережил, — сказал Генри. — А вот пьет холодный чай.

— Давайте не перебарщивать, — оборвал их Томас Хадсон. — Ничего я не пережил, а просто люблю холодный чай.

— Раньше ты его не очень жаловал.

— Все мы меняемся, Генри.

Томас Хадсон вел катер в направлении маяка, впереди обозначилась скала, которую следовало обойти, и ему было уже не до праздных разговоров.

— Ступай и ты за ним, Ара, посмотри, как обстоят дела. Будь от него поблизости. Генри, убери снасти, а ты, Джордж, помоги Антонио со шлюпкой. Можешь отправиться с ним, если он не будет возражать.

Оставшись один на мостике, он провел катер мимо скалы, откуда потянуло запахом гуано, обогнул мыс и бросил якорь на глубине двух морских саженей. Дно здесь было чистым, а течение сильным. Он поглядел на покрашенный белой краской дом, высокий маяк старого образца, потом перевел взгляд на зеленые, утопавшие в мангровых деревьях островки за торчавшей из воды скалой и дальше — на низкий, голый скалистый берег Кайо Романо. Им так часто приходилось находиться вблизи этого длинного, странного, кишевшего москитами острова, они так хорошо знали некоторые его уголки и так много раз ориентировались по ним во время удачных и неудачных рейсов, что Томас Хадсон всегда испытывал волнение, приближаясь к острову или, напротив, удаляясь от него. Сейчас остров выглядел особенно голым и безлюдным, словно кусок бесплодной пустыни посреди моря.

На этом большом острове водились дикие лошади, дикий рогатый скот, дикие свиньи, и Томас Хадсон подумал, что, должно быть, многие люди питали иллюзию, что им удастся его освоить. Здесь были холмы, поросшие сочной травой, живописные долины и рощи строевого леса; одно время здесь обосновались французские колонисты и даже выстроили целый поселок, назвав его Версалем, в надежде закрепиться на острове.

Теперь все каркасные дома, кроме одного самого большого, были заброшены, и однажды, когда Томас Хадсон пришел туда за пресной водой, то увидел, как бывшие домашние собаки толкутся между свиньями, рывшимися в грязной луже, и те и другие были серого цвета от облепивших их москитов. Когда дул восточный ветер, остров был чудесным местом, и тогда можно было двое суток бродить с ружьем среди девственной природы, какой она была во времена Колумба. Но ветер затихал, и с болот прилетали тучи москитов. Действительно тучи, думал он, и это совсем не метафора. Эти твари могли закусать человека до смерти. Люди, которых мы ищем, не могут скрываться на Романо, думал он. В безветренную погоду это невозможно. Они, должно быть, прошли дальше.

— Ара, — позвал он.

— Что, Том? — отозвался Ара. Он всегда пружиной взлетал на мостик, как акробат со стальным, сильным телом.

— Как там дела?

— Уилли сам не свой. Я увел его с солнца, дал выпить и уложил его. Сейчас он успокоился, только все время смотрит в одну точку.

— Наверное, напекло солнцем больную голову.

— Может, и так. А может, что-то другое.

— А как остальные?

— Хиль и Питерс спят. Вчера Хилю поручили следить, чтобы Питерс не заснул. Генри спит, а Джордж поехал с Антонио.

— Им пора бы вернуться.

— Вернутся, куда они денутся.

— Надо следить, чтобы Уилли находился в тени. О чем я только думал, послав его на бак. Хотел наладить дисциплину, идиот.

— Я там разбираю и чищу пулемет и еще проверил все взрыватели — не отсырели ли во время дождя. Вчера после покера мы все разобрали, вычистили и смазали.

— Теперь из-за сырости придется все проверять каждый день — не важно, стреляли мы или нет.

— Знаю, — сказал Ара. — Надо бы высадить Уилли на берег. Но здесь негде.

— Может быть, на Кайо Франсес?

— Можно. Но лучше в Гаване и посадить на пароход. Он станет болтать, Том.

У Тома мелькнула мысль, о которой он сразу же пожалел.

— Не надо нам было брать Уилли, зная, что его комиссовали из-за больной головы, — сказал Ара.

— Знаю. Но мы взяли. Сколько же всяких ошибок мы натворили!

— Не так уж и много, — сказал Ара. — Можно мне вернуться к работе?

— Иди. И большое тебе спасибо.

— A sus ordenes[128], — сказал Ара.

— Хотелось бы приказать что-нибудь получше.

Подошла шлюпка с Антонио и Джорджем. Антонио тут же поднялся на мостик, а Джордж и Генри стали втаскивать на борт мотор и шлюпку.

— Ну как? — спросил Томас Хадсон.

— Должно быть, фрицы успели пройти ночью до полного штиля, — ответил Антонио. — Если бы они свернули в протоку, их бы заметили с маяка. Старик-лодочник, который ставит сети, не видел никакой шхуны. У него язык без костей, и он обязательно рассказал бы, если бы видел, — так сказал мне смотритель маяка. Если хочешь, можем вернуться, и ты лично поговоришь с ним.

— Не надо. Думаю, они на Пуэрто-Коко или в Гильермо.

— При таком безветрии они едва ли ушли дальше.

— Ты уверен, что ночью они не могли пройти по протоке?

— Даже с самым лучшим лоцманом.

— Значит, будем искать их с подветренной стороны у Коко или дальше к Гильермо. Сейчас поднимем якорь — и в путь.

Путь предстоял сложный, и Томас Хадсон осторожно обходил все препятствия, держась саженей на сто от берега. Сам берег был низкий, скалистый, с множеством рифов и отмелей, открывшихся сейчас с отливом. На мостике стояли четверо вахтенных, слева от Томаса Хадсона — Хиль. Смотревший на берег Томас Хадсон увидел, как потянулась цепь зеленых мангровых зарослей, и в душе посетовал, что оказался в этих местах в такую погоду. Высоко в небе уже сгущались тучи, и он подумал, что шквал может налететь раньше, чем ожидали. За Пуэрто-Коко есть три местечка, которые надо тщательно облазить, подумал он. Придется, пожалуй, поднатужиться, чтобы быстрей добраться до них.

— Генри, постой-ка у штурвала и держи 285 оборотов. Я все-таки спущусь к Уилли. Если заметишь что-нибудь подозрительное, дай знать. А ты, Хиль, перестань следить за берегом и перейди к правому борту. У берега слишком мелко для шхуны.

— Если не возражаешь, Том, я бы еще немного последил за берегом, — сказал Хиль. — Есть тут один незаметный проливчик, который выходит к бухте. Проводник мог отвести их туда и спрятать в мангровых зарослях.

— Хорошо, — согласился Томас Хадсон. — Я тогда пришлю к вам Антонио.

— С этим большим биноклем я смогу разглядеть мачту и среди деревьев.

— Сомневаюсь я. Но кто тебя знает.

— Том, ну, прошу тебя.

— Я ведь согласился.

— Извини, Том, но проводник мог завести их туда. Мы сами как-то туда заходили.

— И нам пришлось выбираться оттуда тем же путем.

— Знаю. Но вдруг штиль накрыл фрицев, и им пришлось спешно искать укрытие. Мы ведь не хотим их обогнать.

— Согласен. Но на таком большом расстоянии ты не увидишь мачту. Кроме того, они могли замаскировать ее, чтобы мачту не увидели с воздуха.

— Все так, — с испанским упрямством упорствовал Хиль. — Но у меня зоркие глаза, бинокль с двенадцатикратным увеличением, погода штилевая, и потому…

— Я же сказал тебе, что не возражаю.

— Знаю. Только я хотел объяснить.

— Ты все объяснил, — сказал Томас Хадсон. — И если увидишь мачту, можешь засунуть ее мне в зад с земляными орехами в придачу.

Хиль слегка обиделся, но шутка ему понравилась, особенно упоминание о земляных орехах, и он с еще большим азартом стал вглядываться в мангровые заросли, пока от напряжения глаза у него чуть не полезли на лоб.

А внизу Томас Хадсон разговаривал с Уилли и в то же время посматривал на берег и море. Каждый раз его поражало, насколько меньше видишь, сойдя с мостика, поэтому, когда внизу дела шли хорошо, он считал неразумным покидать свой пост. Томас Хадсон старался всегда находиться в контакте со своими людьми, избегая назойливого контроля. Но все больше передавал власти Антонио, который лучше его знал морское дело, и Аре, который был просто лучше. Они оба лучше меня, думал он, и тем не менее командую ими я, пользуясь их знаниями, талантами и личными качествами.

— Уилли, как ты тут? — спросил он.

— Прости, Том, я вел себя как дурак. Но мне правда что-то нехорошо.

— Ты знаешь, у нас нет определенных правил насчет выпивки, — сказал Томас Хадсон. — И мне не хотелось бы прибегать к таким набившим оскомину словам, как честь и прочее.

— Я все понимаю, Том, — извиняющимся голосом произнес Уилли. — Ты знаешь — я не пьяница.

— Пьяниц мы не берем на борт.

— А как же Питерс?

— Мы его не брали. Его нам дали. У него тоже есть свои проблемы.

— Бутылка виски — вот его проблемы, — сказал Уилли. — И не успеем оглянуться, как его чертовы проблемы станут нашими.

— Хватит о нем, — оборвал его Томас Хадсон. — Что еще тебя грызет?

— Ничего конкретного.

— И все-таки?

— Ну, я наполовину чокнутый, ты наполовину чокнутый, и вся наша команда — наполовину святые, наполовину сорвиголовы.

— Наполовину святой, наполовину сорвиголова — не так уж и плохо.

— Верно. Это замечательно. Но я все-таки привык к большему порядку.

— Послушай, Уилли, ничего серьезного с тобой не происходит. Просто на тебя так действует солнце, да и пить тебе сейчас не стоит.

— Я тоже так считаю, — согласился Уилли. — Я не специально ерепенюсь, Том. Скажи, ты когда-нибудь свихивался по-настоящему?

— Нет. До этого пока не доходило.

— Поганое это дело, — сказал Уилли. — И сколько бы оно ни длилось — это всегда долго. А пить я брошу.

— Совсем бросать не обязательно. Пей понемногу, как раньше.

— Я пил, чтобы отогнать от себя это состояние.

— Пьешь всегда для чего-то.

— Точно. Но это не был розыгрыш. Ведь ты не думаешь, что я стал бы тебя обманывать, Том?

— Все мы обманываем. Но я не думаю, что ты это делал намеренно.

— Ладно, иди к себе на мостик, — сказал Уилли. — Я ведь вижу, как ты все время поглядываешь на воду, словно это девушка, которая может от тебя уйти. Я больше не буду ничего пить, кроме разве морской воды, и стану помогать Аре ломать все на куски и собирать снова.

— Не пей, Уилли.

— Сказал не буду, значит, не буду.

— Верю.

— Том, можно задать тебе один вопрос?

— Сколько хочешь.

— Тебе очень тяжело?

— Пожалуй, очень.

— Ты хоть спишь?

— Не так, чтоб много.

— А прошлую ночь спал?

— Спал.

— Это потому, что ходил по берегу, — сказал Уилли. — Ладно, ступай наверх и забудь про меня. А я буду помогать Аре.

13

В поисках следов, оставленных немцами, они обследовали берег в Пуэрто-Коко и на шлюпке проехали мимо мангровых зарослей. Там и в самом деле были места, где могла бы укрыться шхуна. Но они ничего не обнаружили, к тому же шквалистый ветер с проливным дождем начался раньше, чем предполагали, а при взгляде на море казалось, что оно ходит ходуном, выбрасывая вверх белые, бурлящие струи.

Томас Хадсон успел обойти всю отмель, а потом, обогнув лагуну, прошел в глубь острова. Он обнаружил место, куда слетаются при приливе фламинго, видел много ибисов — «коко» на испанском, давших острову его название, и парочку розовых колпиц, рывшихся на берегу в глине. На фоне сероватой глины ярко-розовая окраска и изящные, быстрые, порывистые движения делали их особенно красивыми, портила все только вызванная постоянным голодом безликость, свойственная некоторым болотным птицам. Долго наблюдать за ними Томас Хадсон не мог: ему хотелось проверить — вдруг люди, за которыми он охотится, оставили шхуну в мангровых зарослях, а сами, спасаясь от москитов, разбили лагерь выше.

Он ничего не нашел, кроме места, где прежде обжигали уголь, вернулся на берег и уже сидел в шлюпке, когда налетел первый порыв шквального ветра.

Ара любил управлять шлюпкой в дождь с сильным ветром. Томасу Хадсону он сказал, что поиски остальных тоже не увенчались успехом. Все уже были на катере, кроме Уилли, тот отправился в глубь острова, за мангровую рощу.

— А ты что-нибудь нащупал? — спросил Ара.

— Ничего.

— Этот дождь охладит пыл Уилли. Отвезу тебя на катер и поеду за ним. Как думаешь, Том, где они?

— В Гильермо. Я бы туда отправился.

— И я. Уилли тоже так считает.

— Как он сейчас?

— Старается изо всех сил. Ты ведь его знаешь.

— Да, — сказал Томас Хадсон. Они подошли к катеру, и Хадсон взобрался на борт. Ара развернул шлюпку и мгновенно скрылся за белой завесой шквала, а наблюдавший за ним Томас Хадсон попросил принести ему полотенце и досуха вытерся на корме.

— Может, выпьешь чего-нибудь, Том? Ты же насквозь промок, — сказал Генри.

— Хорошо бы.

— Хочешь рому?

— Отлично, — сказал Томас Хадсон. Он спустился вниз за свитером и шортами и увидел, что все довольны и веселы.

— Мы все глотнули неразбавленного рому, — сказал Генри, подавая ему до половины налитый стакан. — Ведь если быстро принять меры, никто не простудится, правда?

— Привет, Том, — сказал Питерс. — Присоединишься к нашей группе любителей здорового питья?

— Когда ты проснулся? — спросил его Томас Хадсон.

— Когда услышал бульканье.

— Как-нибудь сам побулькаю ночью, вот и посмотрим, проснешься ты или нет.

— Не стоит труда, Том. Уилли проделывает это каждую ночь.

Томас Хадсон решил было не пить ром. Но все его пили, излучая радость и довольство, несмотря на предстоящие невеселые дела, и он подумал, что не присоединиться к пьющим будет попахивать гордыней и ханжеством. Кроме того, ему самому этого хотелось.

— Давай поделимся, — сказал он Питерсу. — Ты единственный сукин сын, который спит в наушниках лучше, чем без них.

— Тут и делить нечего, — сказал Питерс, позволив себе нарушить служебную дисциплину. — Не хватит ни тебе, ни мне.

— Тогда наливай себе сам. Я этот чертов напиток люблю не меньше тебя.

Остальные наблюдали за ними, и Томас Хадсон видел, как ходят желваки у Генри.

— Пей, — сказал Томас Хадсон. — И смотри как следует управляй сегодня ночью своими загадочными механизмами. Ради себя и всех нас.

— Ради всех нас, — повторил Питерс. — Кто у нас на катере настоящий труженик?

— Ара, — сказал Томас Хадсон и, оглядев всех, сделал первый глоток. — И все остальные, мать их, не хуже.

— Твое здоровье, Том, — провозгласил Питерс.

— Твое здоровье, — произнес в ответ Томас Хадсон и тут же почувствовал, что тост прозвучал холодно и сухо. — За короля наушников, — сказал он, чтобы как-то поправить дело, и добавил: — За само бульканье. — Вот так и надо было начать.

— За моего командира, — сказал Питерс, явно перебарщивая.

— Можешь формулировать как хочешь. В уставе это не обговорено. Но это можно исправить. Повтори еще раз.

— Твое здоровье, Том.

— Спасибо, — сказал Томас Хадсон. — Но я буду последним сукиным сыном, если выпью за тебя, пока ты не приведешь свою аппаратуру в порядок.

Питерс посмотрел на Хадсона, и в его лице и тщедушном теле появилось нечто, говорившее, что он отслужил три срока за дело, в которое верил, а потом, как Уилли, сменил его на что-то другое, и он почти автоматически произнес: «Да, сэр».

— Твое здоровье, — сказал Томас Хадсон. — И разберись там получше со своими таинственными штучками.

— Хорошо, Том, — произнес Питерс искренне, без всяких уверток.

Пожалуй, этого достаточно, подумал Томас Хадсон. Поставлю на этом точку и вернусь на корму ждать появления другого трудного ребенка. Я никогда не относился к Питерсу так, как остальные, хотя не хуже всех знаю его недостатки. Но в нем что-то есть. Это как ложь, в которой можно зайти так далеко, что уже недолго и до правды. Питерс неважно справляется с нашей аппаратурой, но, возможно, ему доступно нечто более серьезное.

Уилли такой же, подумал он. Они друг друга стоят. Однако пора бы шлюпке вернуться.

В струях дождя и пенистых, взбитых порывистым ветром волнах показалась шлюпка. Оба моряка, промокшие до нитки, поднялись на борт. В свои непромокаемые плащи они завернули автоматы.

— Салют, Том, — сказал Уилли. — Мокрый зад и пустое брюхо — вот и все, с чем мы вернулись.

— Возьми наших «деток», — сказал Ара, протягивая завернутые автоматы.

— Значит, ничего?

— Больше, чем ничего, — ответил Уилли. С него лило на корму, и Томас Хадсон попросил Хиля принести два полотенца.

Ара подтянул шлюпку и выбрался сам.

— Ничего, ничего и еще раз ничего, — сказал он. — Том, засчитаешь нам за дождь сверхурочные?

— Надо сначала почистить оружие, — поправил его Уилли.

— Сначала нужно обсохнуть, — сказал Ара. — Я весь вымок. То никак не мог дождя дождаться, то промок так, что даже на заднице гусиная кожа.

— Знаешь, Том, — сказал Уилли, — а ведь эти подонки, если только у них духу хватит, могут плыть под зарифленными парусами.

— Я тоже об этом подумал.

— Днем, в штиль, они где-то укрываются, а в шквал снимаются с места.

— Как думаешь, где они могут быть?

— Гильермо они вряд ли прошли. А впрочем, кто их знает.

— На рассвете снимемся с якоря и завтра же у Гильермо разделаемся с ними.

— Может, разделаемся, а может, они ускользнут.

— И такое возможно.

— Какого черта у нас нет радара?

— А какая от него была бы сейчас польза? Что ты в этом понимаешь, Уилли?

— Ладно, молчу, — сказал Уилли. — Извини, Том. Но выслеживать с УВЧ шхуну, где нет радио…

— Понимаю, — ответил Томас Хадсон. — Ты предлагаешь вести преследование лучше, чем мы это сейчас делаем?

— Да, лучше. Это нормальное желание?

— Вполне.

— Я хочу добраться до этих мерзавцев и перестрелять их всех.

— И чего ты добьешься?

— Ты что, не помнишь, какую резню они учинили?

— Хватит твердить одно и то же, Уилли. И распускать нюни не к лицу такому морскому волку, как ты.

— Ладно. Мне просто не терпится их прикончить. Хоть это нормально?

— Во всяком случае, лучше, чем причитать о резне. И помни — мне нужны пленные с подлодки, которая проводила операции в этих водах.

— Последний пленный не много рассказал.

— Да. Но в его положении и ты бы молчал.

— Ладно уж, — сказал Уилли. — Можно мне промочить горло на законных основаниях?

— Почему нет? Надень сухие шорты и рубашку и ни к кому не приставай.

— Так уж и ни к кому?

— Пора бы тебе повзрослеть, — сказал Томас Хадсон.

— Да пошел ты к черту, — с довольной улыбкой произнес Уилли.

— Вот таким ты мне нравишься, — сказал Томас Хадсон. — Не выходи из образа.

14

Всю ночь сверкали молнии, гремел гром, и дождь лил, не переставая, до трех утра. Питерс ничего не поймал по радио, и все спали в духоте и сырости, пока дождь не закончился, не налетели мошки и не перебудили их всех. Томас Хадсон побрызгал вниз «Флитом», оттуда донесся кашель, но возня и хлопки стали меньше.

Питерса он обрызгал изрядно, тот потряс головой в наушниках и тихо сказал: «Я стараюсь как могу, Том, но ничего не могу поймать».

Томас Хадсон посветил фонариком на барометр, стрелка ползла вверх. Значит, у фрицев будет попутный ветер, подумал он. Что ж, им жаловаться не на что — опять повезло. Надо это обдумать.

Томас Хадсон вернулся на корму и обрызгал «Флитом» всю каюту, стараясь не разбудить спящих.

Сидя на корме, он всматривался в светлеющую ночь и время от времени опрыскивал себя «Флитом». У них было мало репеллентов, но много «Флита». От него жгло потную кожу, и все-таки это было лучше мошек. От москитов они отличались тем, что подлетали беззвучно, а зуд начинался сразу после укуса. Места укусов распухали, достигая размеров небольшой горошины. Кое-где на побережье и на островах мошки были особенно злые. Во всяком случае, их укусы были гораздо болезненнее. Возможно, подумал он, все зависит от состояния нашей кожи — насколько она загорелая и грубая. Интересно, как их выносят местные жители, подумал он. Надо быть очень терпеливым, чтобы жить здесь, на побережье и на Багамских островах, когда не дуют пассаты.

Томас Хадсон сидел на корме — наблюдал и прислушивался. Высоко в небе летели два самолета, он слушал рев моторов, пока они не стихли.

Могучие бомбардировщики летят в Камагуэй и дальше в Африку или куда-то еще и не имеют к нам никакого отношения. Что ж, подумал он, хоть мошки их не донимают. И меня сейчас не донимают. Да пошли они к черту. Скорей бы рассвело, и поскорей выбраться отсюда. Благодаря Уилли мы знаем весь путь до конца мыса, а дальше я пойду по протоке, держась недалеко от берега. Там есть одно опасное место, но при утреннем свете я разгляжу его даже в штиль. А там и до Гильермо рукой подать.

На рассвете они уже были в пути, и Хиль — самый зоркий — осматривал в двенадцатикратный бинокль зеленую береговую линию. На таком близком расстоянии он мог увидеть даже сломанную ветку на мангровом дереве. Томас Хадсон стоял у штурвала. Генри наблюдал за морем. Уилли стоял за Хилем.

— Тут их уже нет, — сказал Уилли.

— Но проверить надо, — возразил Ара. Он стоял рядом с Генри.

— А кто спорит, — сказал Уилли. — Я просто так заметил.

— Где этот чертов патруль из Кайо Франсес, который курсирует по утрам?

— Они, кажется, по воскресеньям не патрулируют, — предположил Уилли. — Наверное, сегодня воскресенье.

— Будет бриз, — сказал Ара. — Взгляните на небо — перистые облака.

— Я одного боюсь, — сказал Томас Хадсон. — Что, если они прошли протокой у Гильермо?

— Это мы проверим.

— Давайте поспешим туда, — сказал Уилли. — А то у меня уже нервы сдают.

— Оно и видно, — сказал Генри.

Уилли посмотрел на него и сплюнул через борт.

— Спасибо, Генри, — укоризненно произнес он. — Я и хотел, чтоб было видно.

— Кончайте, вы, — осадил их Томас Хадсон. — Видите там справа по борту коралловый выступ, еле видный из воды? Надо не напороться на него. А по другую сторону, джентльмены, лежит Гильермо. Поглядите, какой он зеленый — прямо страна обетованная.

— Просто еще один чертов остров, — сказал Уилли.

— Никто не видит дыма от костров угольщиков? — спросил Томас Хадсон.

Хиль внимательно поводил биноклем.

— Ничего не вижу, Том.

— Какой может быть дым после вчерашнего дождя? — удивился Уилли.

— А вот тут ты не прав, парень, — сказал Томас Хадсон.

— Может, и не прав.

— Точно не прав. Даже сильнейший ливень не в силах загасить большой обжиг. Я сам видел однажды, как трехдневный дождь не нанес никакого ущерба большому костру.

— Согласен — ты больше об этом знаешь, — сказал Уилли. — Ладно. Дым может там быть. Очень на это надеюсь.

— Здесь мелководье — коварное место, — сказал Генри. — Не думаю, что они смогли преодолеть его в такой шторм.

В утреннем свете они увидели четырех крачек и двух чаек, птицы кружили над мелководьем. Они что-то нашли там и постоянно ныряли в воду. Птицы громко кричали.

— Что они там делают? — спросил Генри.

— Не знаю. Похоже, нашли стайку рыбы, только не могут достать на глубине.

— Этим бедолагам, чтобы найти пищу, надо вставать еще раньше нас, — сказал Уилли. — Люди никогда не оценят их усилий.

— Как ты думаешь идти, Том? — спросил Ара.

— Близко к берегу, нацелившись на конец острова.

— А этот полукруглый островок с какими-то обломками будешь обследовать?

— Обойду его на близком расстоянии, а вы глядите в оба. А потом стану на якорь в бухте у Гильермо.

— Мы станем на якорь, — поправил его Уилли.

— Само собой. Чего это ты окрысился с самого утра?

— Ничего я не окрысился. Всего лишь восхищаюсь океаном и этим прекрасным побережьем, на которое впервые бросил взор Колумб. Мне повезло, что я не служил под его началом.

— А я думал — служил, — сказал Томас Хадсон.

— Я прочел о нем книгу, когда лежал в госпитале в Сан-Диего, — похвастался Уилли. — Теперь я специалист по Колумбу. Кстати, корабль у него был еще хуже, чем наш гребаный катер.

— У нас не гребаный катер.

— Пока еще нет, — сказал Уилли.

— Ладно, поклонник Колумба. Видишь те обломки, что торчат из воды градусах в двадцати по правому борту?

— Пусть их разглядывают вахтенные, — сказал Уилли. — Однако своим здоровым глазом я хорошо вижу, как на них сидит олуша с Багамских островов. Наверное, прилетела нам в подкрепление.

— Вот и хорошо. Ее-то нам и недоставало, — сказал Томас Хадсон.

— Я мог бы быть великим орнитологом, — продолжал Уилли. — Моя бабка кур разводила.

— Том, мы могли бы и ближе подойти, — сказал Ара. — Вода высокая.

— Думаю, сможем, — согласился Томас Хадсон. — Скажи Антонио пойти на нос, пусть оценит глубину.

— Глубина что надо, Том! — крикнул Антонио. — До самого берега. Тебе ведь знакома эта протока.

— Знаю. Просто хотел лишний раз убедиться.

— Хочешь, я стану у штурвала?

— Спасибо, не надо.

— Теперь остров отлично виден, — сказал Ара. — Осмотри его весь в свой бинокль, Хиль. Я тоже после осмотрю.

— Кто следит за первым четвертным румбом? — спросил Уилли. — Когда это вы руль переложили на меня?

— Сразу, как Том попросил тебя посмотреть на обломки. Мы сделали это автоматически. Теперь ты стоишь у штирборта.

— Все эти морские термины для меня слишком сложны, — сказал Уилли. — Говори со мной человеческим языком. Просто — правый борт, левый борт.

— Ты первый начал, — возразил Генри.

— Пусть так. Но отныне я буду говорить — вниз по лестнице, вверх по лестнице, передняя часть катера, задняя часть катера.

— Уилли, стань, пожалуйста, рядом с Хилем и Арой и осмотри в бинокль берег, — сказал Томас Хадсон. — Берег и ближайшую треть острова.

— Есть, Том, — отозвался Уилли.

На этой наветренной стороне Кайо Гильермо можно было с легкостью рассмотреть человеческое жилье, если оно существовало. Но несмотря на то что катер шел на небольшом расстоянии от берега, они ничего не заметили. Оказавшись напротив мыса, Томас Хадсон сказал:

— Я буду огибать мыс как можно ближе к берегу, а вы все смотрите в бинокли. Если заметите что-то подозрительное, станем на якорь и спустим шлюпку.

Подул бриз, по морю пошли волны, но они не разбивались на отмелях — прилив был слишком высокий. Томас Хадсон смотрел вперед, на маленький скалистый островок. Он знал, что у его западной оконечности лежит затонувший корабль, который при высоком приливе еле выступает из воды красно-коричневым килем. Дальше была мелкая бухта и песчаный берег, но увидеть их можно, только обойдя затонувший корабль.

— Кто-то живет на этом островке, — сказал Ара. — Я вижу дым.

— Точно, — подтвердил Уилли. — Поднимается он с подветренной стороны, а ветер несет его на запад.

— Дым приблизительно в центре песчаного берега, — сказал Хиль.

— Мачту не видишь?

— Нет.

— Они могут днем убирать эту чертову мачту, — сказал Уилли.

— Займите свои посты, — приказал Томас Хадсон. — Ты, Ара, останешься со мной. Уилли, скажи Питерсу, пусть не отходит от радио — независимо от того, слышат его или нет.

— Что ты думаешь об этом? — спросил Ара, когда все разошлись.

— Думаю, если бы я ловил и вялил рыбу, то приплыл бы сюда с Гильермо в штиль, когда тебя донимают москиты.

— Я тоже.

— Уголь на этом острове не обжигают, да и дым слабый. Костер, наверное, недавно развели.

— Или он уже догорает.

— Такая мысль мне тоже приходила в голову.

— Мы это скоро узнаем.

Они обогнули затонувший корабль, на торчащем выступе которого сидела еще одна олуша, и Томас Хадсон подумал: наши союзники времени зря не теряют. К острову они подошли с подветренной стороны, и Томас Хадсон увидел песчаный берег, окаймленный зеленью, и лачугу, из трубы которой поднимался дым.

— Слава богу! — вырвалось у него.

— Это точно, — сказал Ара. — Я тоже боялся другого.

Никаких шхун тут не было.

— Думаю, мы их догоняем. Высадись поскорее на берег вместе с Антонио и расскажи потом, что там увидишь. Я поставлю катер у самого берега. Остальные пусть занимаются своим делом и ведут себя естественно.

Шлюпка развернулась и двинулась к берегу. Томас Хадсон увидел, как Ара и Антонио идут к лачуге, крытой соломой. Они шли быстро — только что не бежали. Дойдя до жилья, они позвали хозяев. К ним вышла женщина. Смуглая, как все индианки, босоногая, с длинными, почти по пояс, волосами. Пока она говорила, из дома вышла еще одна женщина — тоже смуглая, длинноволосая, с ребенком на руках. Закончив разговор, Ара и Антонио пожали женщинам руки и вернулись к шлюпке. Они оттолкнули шлюпку от берега, завели мотор и отчалили.

Шлюпку еще поднимали на борт, а Антонио и Ара уже поднялись на мостик.

— В доме две женщины, — сказал Антонио. — Мужчины на рыбной ловле. Женщина, у которой ребенок, видела, как шхуна вошла в протоку. В это время как раз подул бриз.

— Значит, часа полтора назад, — прикинул Томас Хадсон. — Сейчас уже начался отлив.

— Вода убывает очень быстро, Том, — сказал Антонио.

— Когда она спадет, мы не сможем пройти.

— Да.

— Ну и что нам делать?

— Ты командир — тебе решать.

Томас Хадсон крутанул штурвал, включил оба мотора на две тысячи семьсот оборотов и направил катер к мысу.

— Они тоже могут наскочить на мель, — сказал он. — Будь что будет.

— В худшем случае бросим якорь, — успокоил его Антонио. — Дно здесь глинистое. Глина и ил.

— И подводные камни, — добавил Томас Хадсон. — Пришли сюда Хиля — пусть следит за столбами. Ты, Ара, и Уилли, проверьте оружие. А ты, Антонио, постой рядом.

— Протока эта паскудная, — сказал Антонио. — Однако и ее можно пройти.

— Только не при отливе. Но, может, эти сволочи тоже сядут на мель или ветер утихнет.

— Ветер не утихнет, Том, — сказал Антонио. — Для пассата он слишком устойчивый.

Томас Хадсон глянул на небо и увидел на востоке длинные белые клочья облаков. Потом посмотрел вперед на мыс самого крупного острова, на сам остров и на уже проступающие из-под воды отмели. Он знал, что здесь-то его и ждут настоящие испытания. Потом поглядел на скопление мелких островков, которые казались просто зелеными пятнами на воде.

— Ты видишь веху на воде, Хиль? — спросил он.

— Нет, Том.

— Наверное, это сук или палка.

— Я пока ничего не вижу.

— Она должна быть прямо перед нами.

— Теперь вижу, Том. Длинная палка — прямо по носу.

— Спасибо, — сказал Томас Хадсон.

Отмели по обе стороны протоки были на солнце светло-желтого цвета, а отливные волны из внутренней лагуны — зеленого. Ил и глина еще не сделали их грязновато-мутными: ветер не успел взбаламутить море и поднять грязь со дна. Это пока было ему на руку.

Но потом он увидел, как сильно сужается протока за вехой, и волосы у него встали дыбом.

— У тебя все получится, Том, — сказал Антонио. — Держись ближе к правому берегу. Я скоро увижу, что там за поворотом.

Томас Хадсон еле полз почти у самого правого берега, но, взглянув налево, увидел, что левый берег еще ближе, и тогда еще больше прижался к правому.

— Грязи много поднимаем? — спросил он.

— Тучи.

Они подошли к опасному повороту, но тот оказался не таким уж страшным. То, что они преодолели, было куда страшнее. Поднялся ветер, и, когда они пошли к нему бортом, Томас Хадсон голым плечом ощутил его резкие порывы.

— Прямо впереди веха, — сказал Хиль. — Это всего лишь сук.

— Вижу.

— Иди все так же у правого берега, Том, — сказал Антонио. — Остался последний отрезок.

Томас Хадсон почти вжался в правый берег, словно парковался у тротуара. Правда, берег был похож не на тротуар, а скорее на изрытое снарядами, грязное поле сражения тех времен, когда использовали преимущественно артиллерию, поле, которое словно поднялось со дна океана и раскинулось справа от него, как рельефная карта.

— Много тины выбрасываем?

— Очень много, Том. Как только пройдем поворот, станем на якорь по эту сторону Контрабандо. Или с подветренной стороны Контрабандо, — предложил Антонио.

Томас Хадсон повернул голову, увидел Кайо-Контрабандо — небольшой зеленый веселый островок — и сказал:

— Черт побери! Хиль, осмотри внимательно остров и протоку — не увидишь ли где следов шхуны. Впереди еще две вехи.

По этой протоке продвигаться было легче. Но впереди, с правой стороны уже понемногу проступала из-под воды новая отмель. Чем ближе они подходили к Кайо-Контрабандо, тем у́же становилась протока.

— Держись левее этой вехи, — сказал Антонио.

— Я так и делаю.

Они обогнули веху — коричневый сухой сук, раскачивавшийся на ветру, и Томас Хадсон подумал, что при таком ветре глубина будет меньше обычной.

— Что там с тиной? — спросил он Антонио.

— По-прежнему много, Том.

— Что видно, Хиль?

— Только вехи.

Вода приобрела мутно-белый цвет: ветер разгонял волны, и уже не было видно ни дна, ни отмелей, пока движение катера их не обнажало.

Худо дело, подумал Томас Хадсон. Но тем, другим, тоже не сладко. Им придется-таки менять галс. Должно быть, среди них есть настоящие мореходы. Надо прикинуть, какую они выберут протоку — старую или новую. Все зависит от лоцмана. Если он молодой человек, то скорее предпочтет новую. Ту, по которой прошелся ураган. Если старый — выберет знакомую, там привычнее и безопаснее.

— Скажи, Антонио, какую выбрать протоку?

— Они обе плохие. Так что иди по любой.

— А как бы ты поступил?

— Я стал бы на якорь с подветренной стороны Контрабандо и ждал прилива.

— Но тогда мы не сможем плыть днем.

— В том-то и дело. Но я только ответил, как бы поступил сам.

— Я хочу попытаться догнать этих негодяев.

— Это твой катер, Том. Если мы их не догоним, это сделает кто-то другой.

— Но почему воздушный патруль с Кайо Франсес здесь не летает?

— Утром летал. Разве ты не видел?

— Нет. Почему ты мне не сказал?

— Я думал, ты его видишь. Маленький такой гидроплан.

— Вот черт, — вырвалось у Томаса Хадсона. — Наверное, я тогда был на носу и работал генератор.

— Теперь это уже не важно, — сказал Антонио. — А вот следующих двух вех, Том, я не вижу.

— Ты их видишь, Хиль?

— Нет, ничего такого.

— Ну и плевать, — сказал Томас Хадсон. — Мне всего и надо, что обогнуть следующий дерьмовый островок и держаться подальше от отмелей, которые тянутся от него на север и юг. Потом подойдем к большому острову с мангровыми зарослями и дальше двинемся по старой или новой протоке.

— Восточный ветер гонит оттуда воду.

— Пошел он к черту, этот восточный ветер, — сказал Томас Хадсон. Эти слова вдруг прозвучали для него как самое древнее и кощунственное проклятие из всех имеющих отношение к христианской религии. Ведь он проклял доброго друга всех моряков. И так как проклятие было уже произнесено, извиняться он не стал, а повторил его.

— Том, ты ведь не это хотел сказать, — произнес с упреком Антонио.

— Да, правильно, — сказал Томас Хадсон. И произнес как акт покаяния, несколько путаясь, следующие строки: «Вой, западный ветер, вой, дождиком землю умой, чтоб я лежал в своей постели, и милая моя со мной». Это тот же ветер, только с других широт, подумал он. Они зарождаются в разных континентах. Но оба верные и дружелюбные. И снова повторил про себя: «Чтоб я лежал в своей постели, и милая моя со мной».

Вода теперь стала такая мутная, что ориентироваться стало еще труднее — по приблизительному руслу и по обнажавшимся при их приближении отмелям. Джордж стоял на носу с лотом, Ара держал длинный шест. Они измеряли глубину и сообщали результаты на мостик.

У Томаса Хадсона было ощущение, что все это уже было с ним раньше в дурном сне. Они преодолели много трудных проток. Но и это уже случалось. Возможно, такое было всю жизнь. Но сейчас это достигло такого напряжения, что он почувствовал, что одновременно и владеет ситуацией, и является ее пленником.

— Ты что-нибудь видишь, Хиль?

— Ничего.

— Хочешь, позовем сюда Уилли?

— Не надо. Больше, чем я, он не увидит.

— Думаю, ему все-таки надо быть здесь.

— Как хочешь, Том.

Через десять минут они сели на мель.

15

Они сели на мель из тины и песка, не отмеченную вехой, а отлив все продолжался. Ветер усиливался, вода стала совсем мутной. Впереди зеленел средней величины остров, казалось утопавший в воде, а слева от него были разбросаны острова поменьше. Справа и слева по мере убывания воды открывались голые участки земли. Томас Хадсон видел, как стайки ржанок кружили поблизости, а потом садились на обнажившиеся места и что-то клевали.

Антонио поднял шлюпку на борт, а потом они с Арой выбросили носовой якорь и два кормовых — полегче.

— Может, бросить еще один носовой якорь? — спросил Томас Хадсон помощника.

— Нет, Том, не думаю.

— Если ветер усилится еще больше, нас может кинуть навстречу приливу.

— Вряд ли, Том. Но кто знает.

— Давай бросим маленький якорь с наветренной стороны, а большой передвинем дальше — в подветренную. Тогда не придется беспокоиться.

— Ладно, — сказал Антонио. — Лучше так, чем опять сесть на мель в каком-нибудь опасном месте.

— Мы об этом уже говорили, — сказал Томас Хадсон.

— Бросать якорь надо.

— Знаю. Я только попросил тебя бросить еще один, поменьше, а большой передвинуть.

— Хорошо, Том, — сказал Антонио.

— Ара любит выбирать якорь.

— Никто этого не любит.

— Ара любит.

Антонио улыбнулся и сказал:

— Ну, может быть. В любом случае я с тобой согласен.

— Все мы соглашаемся — раньше или позже.

— Только не было бы слишком поздно.

Томас Хадсон проследил за исполнением приказа, а потом стал смотреть на зеленый островок впереди, где с отливом обнажились корни мангровых деревьев. Может быть, они затаились в бухте на его южной стороне, подумал он. Ветер не стихнет часов до двух-трех, а на рассвете, когда начнется прилив, они могут попытаться отсюда вырваться через одну из двух проток. А дальше войдут в большой залив, где можно без проблем плыть всю ночь. У них есть световая сигнализация, а по ту сторону залива хорошая протока. Все зависит от ветра.

С той минуты, как они сели на мель, Томаса Хадсона не покидало ощущение, что ему дана передышка. Тогда сильный толчок он ощутил, как удар по себе. Он знал, что дно тут не каменистое, это было ясно по ощущениям в руках и ступнях. И все же чувствовал себя так, будто его прошила автоматная очередь. А позже пришло ощущение передышки, какое дает ранение. Его по-прежнему не оставляло чувство, что он видит дурной сон, и это уже было. Только теперь все происходило как-то по-другому, и сейчас, когда катер сел на мель, ему дана временная передышка. Он знал, что это всего лишь передышка, и все же напряжение уменьшилось.

Ара поднялся на мостик со словами:

— Здесь твердый грунт, Том. Кормовые якоря сели прочно и соединены с большим носовым якорем. Когда его поднимем, быстро снимемся с места. Кормовые якоря тоже соединены.

— Я видел. Спасибо.

— Не расстраивайся, Том. Эти сукины дети могут быть уже за тем островом.

— Я не расстроен. Просто лишняя задержка ни к чему.

— Ты не разбил автомобиль, не потопил корабль. Просто сел на мель и ждешь, когда нас снимет прилив.

— Знаю.

— Оба штурвала не пострадали. Катер просто застрял задницей в иле.

— Верно. Я его туда и загнал.

— Он как зашел легко, так и сойдет.

— Не сомневаюсь.

— Скажи, Том, ты чем-то встревожен?

— С какой стати мне тревожиться?

— Причин нет. Это я за тебя тревожусь.

— К черту тревоги, — сказал Томас Хадсон. — Идите с Хилем вниз. Проследите, чтобы все были сыты и довольны. А потом поедем на островок и хорошенько его осмотрим. Это все, что можно сделать.

— Мы с Уилли можем поехать хоть сейчас. Есть нам не обязательно.

— Нет. Я поеду позже с Уилли и Питерсом.

— Меня не возьмешь?

— Нет. Питерс понимает по-немецки. Только не говори ему, что он поедет. Просто разбуди и проследи, чтоб он выпил побольше кофе.

— А почему мне нельзя?

— Чертова шлюпка слишком мала.

Хиль передал ему большой бинокль и пошел вниз с Арой. Томас Хадсон внимательно осмотрел в бинокль береговую линию, но высокие мангровые деревья не давали разглядеть, что находится за ними. Вперемешку с манграми на значительной части островка росли и другие деревья — еще выше, и Томас Хадсон не видел, не торчит ли за ними мачта в полукруглой бухте на дальнем конце островка. Глаза его устали от бинокля, он сунул его в футляр, повесил ремень на крючок, а сам бинокль положил на подставку для гранат.

Он был рад остаться в одиночестве на мостике, получая удовольствие от короткой передышки. Ржанки все трудились, добывая корм на отмели, и ему вдруг припомнилось, как много они значили для него в детстве. Теперь он уже не испытывал прежних чувств, как и желания их убивать. Ему вспоминалось, как они с отцом сидели в засаде у похожей отмели, расставив манки, и как птицы прилетали на обнажившийся при отливе берег, и как он подзывал их свистом, когда они кружили над ними. Он и сейчас издал этот печальный свист, и одна стайка взлетела. Птицы отлетели подальше от застрявшего катера и вдалеке продолжили обед.

Томас Хадсон еще раз осмотрел в бинокль горизонт, но никаких признаков шхуны не увидел. Может быть, они прошли по новой протоке и вошли в пролив между островами, подумал он. Хорошо бы их перехватил кто-то еще. Без боя мы их не возьмем. Разве спасуют перед какой-то шлюпкой.

Он долго думал о том, что они предпримут, и наконец устал. Да, я действительно здорово устал, подумал он. Однако знаю, что должен делать, это помогает. Долг — замечательная вещь. Иначе что бы я делал после смерти Тома-младшего. Ты мог бы рисовать, сказал он себе. Или делать что-то другое полезное. Возможно, это так, подумал он. Но выполнять долг проще.

Твоя работа тоже полезная, не сомневайся. Она помогает положить конец этому кошмару. Ради этого мы и стараемся. А что там дальше — бог весть. Мы честно выслеживаем этих негодяев — сейчас у нас десятиминутный перерыв, а потом снова примемся честно исполнять свой долг. Нет, не просто честно, подумал он. Выкладываемся по полной.

— Не хочешь поесть, Том? — крикнул ему Ара.

— Я не голоден, старина, — сказал Томас Хадсон. — А вот от бутылочки холодного чая со льда не откажусь.

Ара протянул ему бутылку, и Томас Хадсон, взяв ее, пристроился в углу мостика. Он прихлебывал из бутылки холодный чай и глядел на большой остров впереди. Теперь корни мангровых деревьев были видны ясно, и казалось, что остров стоит на сваях. Потом слева показалась стая фламинго. Они летели низко над водой, залитые солнцем, — великолепное зрелище. Длинные шеи опущены, нелепые ноги вытянуты. Птицы казались неподвижными, только розовые с черным крылья ритмично поднимались и опускались, унося стаю к илистому берегу в правой части острова. Томас Хадсон не мог сдержать восхищения при виде устремленных вниз черно-белых клювов и окружавшего птиц розового ореола, тот заставлял забыть о несуразности их форм, и каждая из птиц приводила его в восторг. Они достигли зеленого островка, но тут вдруг резко свернули направо.

— Ара, — позвал помощника Томас Хадсон.

Тот поднялся на мостик со словами:

— Да, Том?

— Возьми и проверь три автомата, приложи к каждому шесть дисков и положи в шлюпку, а также добавь к этому дюжину гранат и небольшую санитарную сумку. И пришли сюда Уилли.

Фламинго опустились на берег далеко справа и увлеченно занялись кормежкой. Томас Хадсон продолжал смотреть на них, когда подошел Уилли со словами:

— Погляди на этих чертовых фламинго.

— Их что-то испугало, когда они летели над островом. Я уверен, что где-то там стоит шхуна или другое судно. Хочешь поехать туда со мной, Уилли?

— Конечно.

— Успел набить брюхо?

— Смертник позавтракал с аппетитом.

— Тогда помоги Аре.

— Ара едет с нами?

— Нет, поедет Питерс — он говорит по-немецки.

— А нельзя вместо него взять Ару? Не хочется быть рядом с Питерсом в бою.

— Возможно, когда Питерс с ними поговорит, драться не придется. Послушай, Уилли, мне нужны пленные, и еще я не хочу, чтобы погиб их проводник.

— Слишком много условий, Том. А ведь их восемь или девять человек, а нас только трое. И кто вообще, черт побери, знает, что у них есть проводник?

— Мы знаем.

— Пошел бы ты куда подальше, благородный ты наш.

— Я спросил, идешь ли ты.

— Иду, — ответил Уилли. — Только вот Питерс…

— Питерс будет драться. Пожалуйста, пошли сюда Антонио и Генри.

— Ты действительно думаешь, что они там? — спросил Антонио.

— Почти уверен.

— Можно мне с вами, Том? — спросил Генри.

— Нет. Шлюпка не выдержит больше троих.

— Если с нами что-нибудь случится, дай по шхуне очередь из пулемета, когда она попытается уйти во время прилива. Потом найдешь ее в длинном заливе. У нее будут поломки. Может, даже туда не дойдет. Если удастся, добудь пленного, доставь его на Кайо Франсес и сдай под расписку.

— А можно мне пойти вместо Питерса? — спросил Генри.

— Нет, Генри. Мне очень жаль. Но он знает немецкий. У тебя хорошая команда, — сказал он Антонио. — Если все пойдет хорошо, я оставлю на шхуне Уилли и Питерса и сам доставлю на катер пленного.

— Последний пленный долго не протянул.

— Постараюсь привезти крепкого и здорового. Идите вниз и проверьте, все ли в порядке. Хочу немного полюбоваться фламинго.

Томас Хадсон стоял на мостике и наблюдал за фламинго. Дело не в окраске, подумал он. Не в сочетании черного с розовым. Дело в величине и в том, что, если рассматривать их в деталях, они уродливы, а в целом — извращенно прекрасны. Должно быть, они ведут свое происхождение с древних времен.

Он не смотрел на них в бинокль — детали были ему не нужны. Просто хотелось созерцать вот это розовое пятно на коричневато-сером песке. Прилетели еще две стаи, и теперь весь берег разукрасился так, что Томас Хадсон едва ли смог бы передать на холсте эту цветовую гамму. А может, смог бы и нарисовал, подумал он. Приятно посмотреть на фламинго перед такой поездкой. Но лучше не давать ребятам время встревожиться или задуматься.

Он сошел с мостика и сказал:

— Хиль, поднимись-ка туда и огляди в бинокль берег. А ты, Генри, если услышишь шум и увидишь, как из-за острова появляется шхуна, пальни что есть силы по ее носовой части. Остальные пусть следят за уцелевшими — завтра вы их поймаете. Повреждения в шхуне заделайте, чтоб ее можно было и дальше использовать. На шхуне есть лодка, ее тоже приведите в порядок, если она поддается ремонту.

— Еще приказания будут? — спросил Антонио.

— Ну, следите за кишечником и старайтесь вести себя добропорядочно. Мы скоро вернемся. А теперь поспешим, благородные ублюдки. Пора!

— Бабушка всегда говорила мне, что я не ублюдок, — сказал Питерс. — Она говорила, что такого красивого, вполне законнорожденного ребенка во всем штате не найти.

— И меня мамаша уверяла, что я не ублюдок, — сказал Уилли. — Как нам рассаживаться, Том?

— Ты лучше смотришься на носу. Но если хочешь, туда сяду я.

— Садись на корму и правь, — сказал Уилли. — Теперь у тебя классный корабль.

— Вот повезло. Дела идут в гору. Прошу на борт, мистер Питерс.

— Рад служить, адмирал, — сказал Питерс.

— Ни пуха ни пера! — напутствовал их Генри.

— К черту! — отозвался Уилли.

Мотор заработал, и они поплыли к острову, который теперь казался еще ниже из-за того, что они оказались чуть выше уровня моря.

— Я подойду к шхуне с бортовой части, и мы тихо поднимемся на нее.

Двое мужчин кивнули. Один сидел на носу, другой — в середине шлюпки.

— Нацепите все, что надо, на себя. Плевать, если это заметят, — сказал Томас Хадсон.

— При всем желании такое количество не спрячешь, — согласился Питерс. — Я чувствую себя как навьюченный мул.

— Вот и хорошо. Мул — чертовски славное животное.

— Том, мне обязательно помнить эту хрень о проводнике?

— Помнить помни, но не забывай шевелить мозгами.

— Что ж, — вздохнул Питерс, — будем считать, что нам все ясно.

— Давайте лучше помолчим, — сказал Томас Хадсон. — Лезем все одновременно, и, если фрицы внизу, ты по-немецки предлагаешь им выйти с поднятыми руками. Надо прекратить разговоры: голоса далеко разносятся над водой, дальше, чем шум мотора.

— А если они не выйдут — что тогда?

— Уилли бросит гранату.

— А если они на палубе?

— Откроем огонь — каждый по своему сектору. Я беру на себя корму, Питерс — середину, а ты — носовую часть.

— А гранату бросать?

— Конечно. Еще нам нужны раненые — те, которых можно спасти. Поэтому я и взял набор для оказания скорой помощи.

— А я думал, это для нас.

— И для нас тоже. А теперь — молчок. Все ясно?

— Куда уж яснее, — сказал Уилли.

— А затычки для задниц у нас есть? — спросил Питерс. — Тоже ведь шум.

— Сегодня утром их сбросили с самолета. Ты что, свои не поймал?

— Нет. Но бабка говорила, что газов я испускал меньше, чем любой другой ребенок на всем Юге. У меня было вялое пищеварение, и одна из моих пеленок даже хранится в Смитсоновском институте.

— Хватит трепаться, — сказал Уилли, откинувшись назад, чтобы Питерс его лучше слышал. — И все это мы проделаем днем, Том?

— Прямо сейчас.

— Чтоб мне сдохнуть! — изумился Уилли. — Ну и в лихую компанию я попал!

— Заткнись, Уилли. Посмотрим, на что ты годишься в бою.

Уилли кивнул и посмотрел здоровым глазом вперед, где островок словно привстал на красно-коричневых корнях зеленых мангровых деревьев.

Перед тем как им повернуть за мыс, он произнес только одну фразу:

— На этих корнях бывают хорошие устрицы.

Томас Хадсон согласно кивнул.

16

Они увидели шхуну после того, как обогнули мыс и прошли по протоке, разделявшей острова. Шхуна стояла носом близко к берегу, с мачты свисали виноградные лозы, а палубу устилали свежесрезанные мангровые ветки.

Уилли откинулся назад и тихо шепнул Питерсу на ухо:

— Лодки на ней нет. Передай Тому.

Питерс повернулся своим бугристым веснушчатым лицом к Томасу Хадсону и сказал:

— На шхуне нет лодки. Должно быть, отправились на берег.

— Заберемся на нее и потопим, — сказал Томас Хадсон. — План остается в силе. Передай Уилли.

Питерс подался вперед и прошептал это Уилли на ухо, а тот покачал головой. Затем сложил пальцы в привычном жесте, изображавшем очко. Очко — как задний проход, подумал Томас Хадсон. Они подошли к шхуне так быстро, как только позволил маленький моторчик, и Томас Хадсон подвел шлюпку к борту без малейшего толчка. Уилли зацепился крюком за край борта, и все трое почти одновременно взобрались на палубу. Они наступали на мангровые ветки, издававшие специфический запах слегка подвядшей срезанной зелени, а мачта, обвитая виноградной лозой, словно пригрезилась Томасу Хадсону во сне. Люк был открыт, открыт и прикрыт ветками был и носовой люк. На палубе никого не было.

Томас Хадсон жестом направил Уилли к первому люку, а сам проверил и наставил автомат на форлюк. Голыми ногами он ощущал твердую округлость веток, скользкость листьев и тепло деревянной палубы.

— Скажи, чтобы выходили с поднятыми руками, — тихо сказал он Питерсу.

Питерс резко и гортанно заговорил на немецком языке. Ответом ему была тишина, ничего не последовало.

У бабушкина внучка неплохое произношение, подумал Томас Хадсон, а вслух произнес:

— Скажи, что у них есть десять секунд. Если выйдут, с ними будут обращаться как с военнопленными. А потом считай до десяти.

Питерс заговорил так, будто предвещал судьбу всей Германии. Голос его звучит великолепно, подумал Томас Хадсон и бросил беглый взгляд в сторону берега, не плывет ли лодка. Но увидел только коричневые корни и зелень мангровых деревьев.

— Сосчитай до десяти и бросай гранату, — сказал он. — А ты, Уилли, следи за тем дерьмовым люком.

— Да он ветками, блин, прикрыт.

— Сунь туда гранату после Питерса, только не бросай.

Питерс досчитал до десяти. Он стоял высокий, раскованный, похожий на подающего в бейсболе, и, держа автомат под мышкой левой руки, выдернул зубами чеку и мгновение держал дымящую гранату в руке, словно еще больше разогревая, а потом швырнул ее из-под руки, подобно Карлу Мейсу[129], в темноту люка.

Глядя на него, Томас подумал: ну и актер — ведь он уверен, что внизу никого нет.

Томас Хадсон упал на палубу, держа на прицеле открытый люк. Брошенная Питерсом граната взорвалась с яркой вспышкой и грохотом, и Томас Хадсон видел, как Уилли отодвигает ветки, чтобы бросить гранату в форлюк. И тут справа от мачты, там, где свисали виноградные лозы, он увидел дуло винтовки, торчащее между ветками над тем люком, рядом с которым был Уилли. Томас Хадсон выстрелил, но в ответ последовало пять выстрелов, прозвучавших один за другим, как детская трещотка. Потом с ослепительной вспышкой взорвалась граната Уилли, и Томас Хадсон, посмотрев в его сторону, увидел, как Уилли срывает чеку с другой гранаты и вот-вот швырнет ее в люк. Питерс лежал на боку, голова его уперлась в фальшборт. Из головы сочилась кровь и стекала в шпигат.

Уилли бросил гранату, и на этот раз она, прокатившись далеко под палубой, взорвалась с каким-то новым звуком.

— Как ты думаешь, остался кто-нибудь в живых из этих засранцев? — крикнул Уилли.

— А сейчас проверим, — ответил Томас Хадсон и побежал, пригнувшись, чтобы не попасть под пули из большого люка, сорвал по пути чеку с серой, тяжелой, плотной гранаты, ладно лежавшей в его руке, и, обогнув люк, швырнул гранату на корму. Раздался треск, грохот, а из треснувших досок палубы пошел дым.

Уилли смотрел на Питерса. Том подошел и тоже посмотрел. Питерс был почти такой же, как всегда.

— Ну, вот мы и потеряли нашего переводчика, — сказал Уилли. Веко на его единственном здоровом глазе задергалось, но голос звучал ровно.

— Быстро она садится, — сказал Томас Хадсон.

— Она и так уже была на мели. А теперь ей каюк.

— Работа еще далеко не окончена, Уилли.

— Пока поровну. Одного на одного. Но проклятую шхуну все-таки угробили.

— Знаешь что, дуй-ка поскорей на катер и возвращайся с Арой и Генри. А Антонио, как начнется прибой, пусть приведет катер к мысу.

— Сначала надо проверить, что там внизу.

— Я сам проверю.

— Нет, — возразил Уилли. — Это моя работа.

— Как себя чувствуешь, старина?

— Нормально. Только жаль нашего мистера Питерса. Надо прикрыть его лицо хоть тряпкой какой-нибудь. И положить надо повыше, а то шхуна дала сильный крен.

— А что с тем фрицем на носу?

— Разнесло по полной.

17

Уилли отправился за Арой и Генри. Хадсон лежал, укрывшись за высоким фальшбортом шхуны. Упираясь ногами в люк, он следил, не появится ли лодка. По другую сторону люка наклонно лежал Питерс, лицо его было покрыто немецкой рабочей курткой. Никогда не замечал, что он такой длинный, подумал Томас Хадсон.

Они с Уилли тщательно осмотрели шхуну, в ней были страшные разрушения. На борту остался только один немец. Он и убил Питерса, очевидно приняв его за командира. Они обнаружили шмайссеровский автомат и около двух тысяч патронов в металлическом ящике, вскрытом при помощи плоскогубцев или консервного ножа. Сошедшие на берег люди были явно вооружены, потому что оружия на яхте не было. Судя по подпоркам и отметинам на палубе, лодка была не меньше шестнадцати футов в длину. Еды на яхте — в основном вяленой рыбы и хорошо прожаренной свинины — было достаточно. На шхуне фрицы оставили раненого, он и убил Питерса. Было видно, что немца тяжело ранили в бедро, но эта рана почти затянулась, в приличном состоянии была и рана в мышцу левого плеча. У немцев также были точные карты побережья и Вест-Индских островов и блок сигарет «Кэмел» с пометкой «Снабжение морского пароходства». Однако кофе, чай и спиртное полностью отсутствовали.

Теперь надо понять, что они предпримут. Где они сейчас находятся? Они должны были слышать или видеть перестрелку на яхте. И еще им нужно вернуться за провиантом. Они могли видеть и то, как один человек ушел на шлюпке, а судя по выстрелам и взрывам гранат, на борту могли остаться трое — убитых или тяжелораненых. Скорее всего вернутся за своими запасами или еще за чем-нибудь припрятанным, а затем ночью направятся к материку. Если сядут на мель, столкнуть лодку им не составит труда.

А лодка, похоже, сварганена на совесть. Теперь, когда радиста не было, Томас Хадсон не мог послать в эфир описание лодки, и поэтому ее никто не будет искать. Еще фрицы, если у них на то хватит духу, могут сделать попытку ночью захватить катер. Но это маловероятно.

Томас Хадсон все тщательно обдумал. Наконец он пришел к выводу, что фрицы скорее всего укроются в мангровой роще, а лодку втащат на берег и хорошенько спрячут. Если мы пойдем их искать, они легко перебьют нас из засады, подумал он. А потом выйдут в открытый внутренний залив, а ночью попытаются пройти мимо Кайо Франсес. Это не трудно. По пути они раздобудут провизию или отнимут ее и продолжат идти на запад, а потом присоединятся к одному из немецких подразделений в районе Гаваны и найдут там убежище. Лодку понадежнее они найдут легко.

Захватят ее или украдут. Мне нужно доставить рапорт в Кайо Франсес, перевезти туда Питерса и получить дальнейшие распоряжения. До Гаваны неприятностей можно не ждать. Лейтенант в Кайо Франсес вполне адекватный, с ним ненужных хлопот не будет, да и Питерса можно там оставить.

У нас хватит льда, чтобы довезти его туда, а я в Кайо-Франсес заправлюсь и запасусь льдом в Кайбарьене.

Фрицев нужно изловить непременно. Но я не собираюсь непонятно чего ради подставлять под пулеметный огонь в мангровых зарослях Уилли, Ару и Генри. Судя по тому, что мы видели на шхуне, их восемь человек. Сегодня у меня был шанс взять их тепленькими, но я его упустил — то ли они такие сообразительные, то ли удачливые, но у них всегда все получается.

Мы потеряли одного человека — радиста. Зато у них теперь осталась только лодка. Если я ее увижу — уничтожу, и тогда они будут заперты на острове, и мы их выследим. Но я не собираюсь рисковать и лезть в ловушку, где мы, трое, окажемся против восьми. Пусть мне потом надерут за это задницу. В конце концов, это моя задница. К тому же погиб Питерс. Если бы я потерял кого-нибудь из добровольцев, это никого бы не взволновало. Им на это плевать, а мне и моему катеру — нет.

Скорей бы мои вернулись, подумал он. Не хотелось бы, чтобы эти подонки увидели, что мы натворили здесь, на шхуне, и не хотелось бы вести бой в одиночку на безымянном острове. Интересно, чем они сейчас занимаются? Может, собирают устриц? Уилли говорил что-то про устриц. А может, они не хотят находиться на шхуне в дневное время, опасаясь, что ее заметят с самолета. Однако пора бы им знать, в какие часы здесь летают патрульные самолеты. Черт, скорей бы они появились, и дело с концом. У меня тут хорошее прикрытие, и фрицы будут у меня под прицелом, пока не поднимутся на борт. Интересно, почему раненый не открыл огонь, когда мы лезли на шхуну? Он должен был слышать шум мотора. Возможно, он спал. Мотор работает довольно тихо.

Слишком много вопросов в этом деле, подумал он, и я не уверен, что рассчитал все правильно. Может, не следовало захватывать шхуну. Но мне кажется, это было необходимо. Мы вывели из строя шхуну, потеряли Питерса и убили одного фрица. Блестящей операцией это не назовешь, но по очкам мы выиграли.

Томас Хадсон услышал шум мотора и повернул голову. Шлюпка как раз огибала мыс, но в ней сидел на корме только один человек. Это был Ара. По тому, насколько шлюпка просела в воде, он понял, что на дне скорее всего лежат Уилли и Генри. А Уилли — хитрец, подумал он. Теперь фрицы на острове решат, что на шлюпке плывет только один человек, и не тот, что был в ней прежде. Не знаю, насколько это нам выгодно. Но Уилли, верно, знает, что делает. Шлюпка подошла к шхуне с наветренной стороны, и Томас Хадсон увидел могучую грудь Ары, длинные руки и смуглое озабоченное лицо. По его ногам пробегала нервная дрожь. Генри и Уилли лежали в шлюпке плашмя, положив голову на руки.

Когда шлюпка остановилась с подветренной, наклоненной к морю стороны шхуны и Ара взялся за поручни, Уилли повернулся на бок и сказал:

— Лезь на борт, Генри, и ползи к Тому. Ара передаст тебе снаряжение. У Питерса тоже можешь взять что надо.

Генри осторожно пополз на животе по накренившейся палубе. Проползая мимо Питерса, он бросил на него взгляд.

— Привет, Том, — сказал он.

Томас Хадсон положил руку ему на плечо и тихо сказал:

— Ползи на нос и там лежи и не шевелись. Тебя не должно быть видно над фальшбортом.

— Хорошо, Том, — сказал великан и медленно, дюйм за дюймом, пополз вниз — к носу. Ему пришлось переползать через ноги Питерса, и он взял его автомат и обоймы с патронами и засунул обоймы за пояс. В карманах Питерса он нащупал гранаты, вынул их и приладил к поясу. Потом похлопал Питерса по ногам и, держа в руках два автомата, пополз дальше к указанному месту.

Томас Хадсон видел, как Генри, пробираясь по поломанным мангровым веткам на наклонной палубе, заглянул в развороченный люк. Его лицо ничем не выдало того, что он там увидел. Добравшись до фальшборта с подветренной стороны, он положил справа от себя два автомата, проверил автомат Питерса и вставил в него новую обойму. Остальные обоймы он разложил вдоль фальшборта, снял с пояса гранаты и тоже расположил в пределе досягаемости. Увидев, что Генри прочно занял свою позицию и смотрит в сторону зеленого острова, Томас Хадсон повернул голову и заговорил с Уилли, который все еще лежал на дне шлюпки с зажмуренными от солнца глазами — не только здоровым, но и искусственным. На нем была выцветшая рубашка цвета хаки с длинными рукавами, рваные шорты, а на ногах — кеды. Ара сидел на корме, и Томас Хадсон прежде всего увидел копну черных волос и то, как большие руки вцепились в фальшборт. Его ноги все так же судорожно подергивались, но Томас Хадсон давно знал, что он всегда нервничает перед решительным действием, а в самом деле ведет себя великолепно.

— Уилли, — сказал Томас Хадсон, — ты все рассчитал?

Уилли открыл здоровый глаз, а искусственный оставил зажмуренным.

— Я прошу разрешения отправиться в дальний конец острова и посмотреть, что там происходит. Нельзя позволить этим фрицам выбраться отсюда.

— Я пойду с тобой.

— Нет, Томми. Я это дерьмовое дело хорошо знаю. Это моя работа.

— Я не хочу отпускать тебя одного.

— По-другому нельзя. Положись на меня, Томми. Ара вернется и поможет тебе, если я их спугну. А если все пройдет благополучно, он пристанет к берегу и заберет меня.

Теперь у него были открыты оба глаза, и он пристально смотрел на Томаса Хадсона, как будто хотел продать тому некую нужную вещь, однако вопрос заключался в том, хватит ли у покупателя на это денег.

— Я предпочел бы поехать с тобой.

— Будет много ненужного шума, Том. Поверь, я в этом паршивом деле пуд соли съел. Просто знаток хренов. Другого такого не найти.

— Ладно. Поезжай, — сказал Томас Хадсон. — Взорви их лодку.

— А как ты думаешь, какого черта я туда еду? Дурака валять?

— Ну, если решил, так поезжай.

— Том, у тебя сейчас поставлены две ловушки — здесь и на катере. Ара отвезет тебя куда угодно. А потерять ты можешь всего лишь одного никудышного морского пехотинца, отчисленного из армии по медицинским показателям. Чего ты тянешь?

— Ты слишком много болтаешь, — сказал Томас Хадсон. — Проваливай, и черт с тобой.

— Пошел ты сам куда подальше!

— А ты, похоже, в хорошей форме, — сказал Томас Хадсон и быстро объяснил по-испански Аре, что они собираются делать.

— Не беспокойся, — сказал Уилли. — Я и в лежачем положении все ему объясню.

— Я скоро вернусь, Том, — пообещал Ара.

Томас Хадсон смотрел, как Ара запустил мотор, он сидел широкоплечий и черноволосый на корме, а Уилли лежал на дне шлюпки, повернувшись на бок так, чтобы его голова была у самых ног Ары и они могли переговариваться.

Добрый, смелый, негодный сукин сын, подумал Томас Хадсон. Старина Уилли. Наставил меня на путь истинный, когда я уже начал сдавать. Когда положение скверное, я предпочту иметь морпеха, пусть даже покалеченного морпеха, чем кого-то другого. А у нас сейчас скверное положение. Удачи тебе, мистер Уилли, подумал он. И возвращайся живым.

— Как ты, Генри? — тихо спросил он.

— Нормально, Том. А Уилли благородно поступил, вызвавшись ехать на остров.

— Благородно? Да он и слова такого не знает. Просто счел это своим долгом.

— Жаль, что мы с ним не были друзьями.

— В тяжелое время мы все становимся друзьями.

— Теперь я буду с ним дружить.

— Теперь нам много чего придется делать, — сказал Томас Хадсон. — Скорей бы уж это наступило.

18

Они лежали на горячей палубе и наблюдали за береговой линией. Солнце пекло им спины, но ветер охлаждал. Спины у них были почти такие же черные, как у индианок, которых они видели утром на дальнем островке. Кажется, это было вечность назад, как и вся моя жизнь, подумал Томас Хадсон. Все это, и открытое море, и длинные рифы с разбивающимися о них волнами, и темный, бездонный тропический океан за ними — все это было теперь так же далеко, как и вся его жизнь. С этим ветром мы могли бы выйти в открытое море, дойти до Кайо Франсес, и Питерс отвечал бы на радиосигналы, и мы бы вечером пили холодное пиво. Не думай об этом, парень, сказал он себе. Делай то, что должен.

— Генри, — позвал он. — Как ты там?

— Прекрасно, Том, — очень тихо ответил Генри. — Как думаешь, граната не может взорваться от долгого пребывания на солнце?

— Никогда о таком не слышал. Но ее эффективность может возрасти.

— Надеюсь, у Ары есть вода, — сказал Генри.

— Разве ты не помнишь? Они брали воду с собой.

— Нет, Том. Я занимался своим снаряжением и не обратил внимания.

Тут сквозь шум ветра до них донесся гул мотора. Томас Хадсон осторожно повернул голову и увидел, как шлюпка огибает мыс. Шлюпка теперь шла выше, на корме сидел Ара. Даже на таком расстоянии были хорошо различимы его широкие плечи и черная копна волос. Томас Хадсон снова перевел взгляд на остров и увидел, как из глубины зарослей взлетела ночная цапля. За ней поднялись два клювача, покружили над деревьями, затем, быстро взмахивая крыльями, опустились на берег, а вскоре с той же поспешностью уже летели по ветру в сторону маленького острова.

Генри тоже следил за птицами, а потом сказал:

— Уилли, наверное, уже далеко зашел.

— Да, — согласился Томас Хадсон. — Птицы взлетели с высокого холма в центре острова.

— Значит, там больше никого нет.

— Нет, если их спугнул Уилли.

— Но он примерно там и должен находиться, если путь не очень тяжелый.

— Смотри не поднимайся, когда Ара подплывет.

Ара подвел шлюпку к наклонному, подветренному борту шхуны и зацепился крюком. Потом ловко, по-медвежьи вскарабкался на борт. Бутылка с водой и чай в бутылке из-под джина были обвязаны прочной леской и подвешены у него на шее. Он подполз к Томасу Хадсону и лег рядом.

— Воды мне не перепадет? — спросил Генри.

Ара отцепил от связки бутылку с водой и, оставив остальное рядом с Томасом Хадсоном, осторожно пополз по наклонной палубе выше люков прямиком к Генри.

— Вот, пей, — сказал он. — Только не вздумай мыться.

Хлопнув Генри по спине, он ползком вернулся к Томасу Хадсону.

— Том, — очень тихо проговорил он, — мы ничего не заметили. Я высадил Уилли на дальнем конце острова, примерно напротив нас, и отправился на катер. Поднялся на борт с подветренной стороны, не той, что обращена к острову. Объяснил ситуацию Антонио, и он все понял. Затем заправился горючим, прихватил запасную канистру, воду и холодный чай.

— Молодец, — сказал Томас Хадсон. Он сполз немного вниз и сделал большой глоток из бутылки с холодным чаем. — Большое спасибо за чай.

— Скажи спасибо Антонио — это он вспомнил. Второпях мы многое забыли.

— Передвинься к корме, будешь прикрывать с той стороны.

— Есть, Том, — сказал Ара.

Их припекало солнце, обвевал ветер, а они не спускали глаз с острова. Иногда взлетали одна-две птицы, и они понимали, что их вспугнул либо Уилли, либо те, другие.

— Уилли, наверное, злится на птиц, — сказал Ара. — О них он и не подумал.

— Все равно как если бы он воздушные шары запускал, — отозвался Томас Хадсон.

Погруженный в свои мысли, он повернулся и посмотрел через плечо.

Все это ему не нравилось. Слишком много птиц взлетает из зарослей. Почему они так уверены, что фрицы в глубине острова? И какие у них причины туда забираться? Лежа на палубе, он ощутил в груди щемящую пустоту: а что, если они с Уилли ошиблись? Может, фрицы и не собирались нас таким образом обставить. Однако подозрительно, что так много птиц взлетает, подумал он. Еще пара клювачей поднялась в воздух недалеко от берега, и Томас Хадсон, повернувшись к Генри, сказал:

— Спустись-ка, пожалуйста, в передний люк и посмотри, что делается на той стороне.

— Там все разворочено.

— Знаю.

— Хорошо, Том.

— Засунь в карман только одну гранату и возьми автомат, остальное оставь тут.

Генри легко проскользнул в люк и стал смотреть на островки, маскировавшие пролив. Выражение его лица оставалось прежним. Но по плотно сжатым губам было видно, чего это ему стоит.

— Ты уж прости, Генри, — сказал ему Томас Хадсон, — но без этого не обойтись.

— Ничего, переживу, — ответил Генри. Но тут нарочитая строгость слетела с его лица, и он улыбнулся своей чудесной, доброй улыбкой. — Впрочем, не могу сказать, что я собирался именно так проводить лето.

— Да и я тоже. Но не все в нашей власти.

Из мангровой рощи с пронзительным криком вылетела выпь, и Томас Хадсон следил за ее нервным и неровным полетом по ветру. Потом он решил представить себе продвижение Уилли сквозь заросли, учитывая тревожный подъем и дальнейший полет птиц. Когда птицы успокоились, Томас Хадсон не сомневался, что Уилли повернул назад. Затем, когда птицы снова забеспокоились, он решил, что Уилли изучает наветренный склон острова. Через три четверти часа он увидел, как взмыла в воздух большая белая цапля и, медленно и тяжело взмахивая крыльями, полетела против ветра, и тогда сказал Аре:

— Сейчас он выйдет на берег. Поезжай за ним на мыс.

— Я его вижу, — спустя минуту подтвердил Ара. — Он помахал рукой. Залег чуть выше отмели.

— Забери его и привези. И пусть все время лежит на дне лодки.

Ара осторожно спустился в шлюпку с автоматом и двумя гранатами в карманах. Усевшись на корме, он оттолкнул шлюпку от шхуны.

— Том, брось мне бутылку с чаем.

Ара поймал бутылку для верности обеими руками — не так, как ловил обычно. Ему нравилось одной рукой ловить гранату в самых трудных положениях, как нравилось и зубами выдергивать чеку. Но этот чай предназначался для Уилли, а Ара представлял, через что пришлось тому пройти — пусть и безрезультатно, и он аккуратно поставил бутылку под кормой, чтобы она не нагрелась.

— Что думаешь, Том? — спросил Генри.

— Мы в полной заднице. Сейчас, во всяком случае.

Скоро шлюпка возвратилась, и на дне ее лежал Уилли, держа бутылку с чаем в обеих руках. Лицо и руки у него были в царапинах и кровоточили, несмотря на то что он промыл их морской водой, один рукав рубашки оторван. Его лицо раздулось от укусов москитов, и всюду, где тело не прикрывала одежда, виднелись бугорки от москитных укусов.

— Там все пусто, Том, — сказал он. — Никогда они не были на этом острове. Опростоволосились мы с тобой.

— Все не так.

— А как?

— Когда шхуна села на мель, они пошли на лодке в глубь острова — то ли в поисках убежища, то ли чтоб отыскать новые протоки. Этого я не могу знать.

— Думаешь, они видели, как мы забирались на шхуну?

— Могли видеть все или ничего. Они были слишком низко над водой — оттуда много не увидишь.

— Услышать тоже могли, мы были с наветренной стороны.

— Могли и услышать.

— И что теперь делать?

— Отправляйся на катер, а потом пусть Ара приедет за Генри и мной. Они еще могут вернуться.

— А как быть с Питерсом? Мы можем его взять.

— Тогда берите.

— Томми, ты меня не так понял, — сказал Уилли. — Мы оба ошибались, и я вовсе не собираюсь давать тебе советов.

— Знаю. Я сразу спущусь в люк, как только уберем Питерса.

— Ара один справится, — сказал Уилли. — Они могут разглядеть силуэты. А увидеть то, что лежит на палубе, без бинокля невозможно.

Томас Хадсон объяснил это Аре, тот взобрался на палубу и управился с Питерсом быстро и без излишних эмоций, только обвязал ему голову платком. В его движениях не было ни нежности, ни грубости. «А он холодный как лед», — всего лишь произнес Ара, когда поднял радиста и опустил его головой вниз в шлюпку.

— Потому и говорят про покойника — «отбросил коньки», — сказал Уилли. — Ты что, не слыхал?

— Мы называем их flambres, что дословно означает «холодное мясо», вроде как в ресторане, где можно взять рыбу, а можно холодное мясо. Но я думал о Питерсе. Он всегда был такой гибкий.

— Я доставлю его, не сомневайся. Тебе что-нибудь надо, Том?

— Удачи, — сказал Томас Хадсон. — Спасибо за разведку, Уилли.

— Работа как работа, — ответил Уилли.

— Пусть Хиль смажет тебе ссадины мертиолатом.

— Плевал я на ссадины, — сказал Уилли. — Стану жителем джунглей.

Томас Хадсон и Генри смотрели из двух люков на ломаную, зигзагообразную линию мелких островов, заслонявших от них длинный залив, ведущий в глубь острова. Теперь, зная, что враги не могут быть ближе, чем эти зеленые островки, они разговаривали, не понижая голоса.

— Продолжай вести наблюдение, — сказал Томас Хадсон. — А я пойду побросаю за борт их снаряжение и еще раз взгляну, что там внизу.

Внизу он нашел кое-что, чего раньше не заметил, а потом поднял на палубу ящик с патронами и столкнул его за борт. Наверное, следовало раскидать по отдельности эти коробки, подумал он. Ну да черт с ними! Он поднял и осмотрел шмайссеровский пистолет, тот не работал, и отложил его к своим вещам.

Пусть Ара с ним разберется, подумал Томас Хадсон. По крайней мере, ясно, почему его не взяли с собой. А может, ты полагаешь, что они и раненого оставили в качестве принимающего гостей хозяина, а сами слиняли? Или комфортно его устроили, а сами пошли на разведку? И сколько они видели и сколько знают?

— Может, стоило сохранить эти боеприпасы как вещественное доказательство? — спросил Уилли.

— Стадию с доказательствами мы уже миновали.

— Их всегда хорошо иметь. Ты ведь знаешь, кто там наверху сидит — могут счесть наш рассказ сомнительным. А Управление военно-морской разведки вообще возьмет и назовет его вымыслом. Помнишь последний случай, Том?

— Как же! Помню.

— Тогда подлодка зашла далеко в устье Миссисипи, и все равно были сомнения.

— Верно.

— Так что стоило сохранить боеприпасы.

— Не волнуйся, Генри, — успокоил его Томас Хадсон. — На острове остались жертвы побоища. У нас есть извлеченные из их тел и тела мертвого фрица пули от шмайссеровского автомата. Еще одного фрица мы похоронили, и место захоронения обозначено на карте. В конце концов, есть эта шхуна, и на ее борту еще один мертвый фриц. Сохранились два шмайссеровских пистолета — один неисправный, а другой разнесенный гранатой.

— Но если налетит ураган и все разметет, тогда они обязательно скажут, что все факты сомнительны.

— Хорошо, — сказал Томас Хадсон. — Давай считать, что все факты сомнительны. А как же Питерс?

— Возможно, кто-то из нас его застрелил.

— Пожалуй, могут и так сказать. Нам надо пройти через все это.

Послышался шум мотора — это Ара огибал мыс. У этой шлюпки нос такой же высокий, как у каноэ, подумал Томас Хадсон.

— Собирай вещички, Генри, — сказал он. — Мы возвращаемся на катер.

— Если хочешь, я охотно останусь здесь.

— Нет. Ты нужен нам на катере.

Но когда Ара причалил к шхуне, Томас Хадсон уже передумал:

— Пожалуй, Генри, тебе стоит остаться здесь. Я пришлю за тобой Ару. Если они объявятся, швыряй гранату в лодку. Переходи в этот люк — там просторнее. И шевели мозгами.

— Хорошо, Том. Спасибо, что позволил мне остаться.

— Я бы сам остался, а тебя отправил. Но мне надо обсудить положение с Антонио.

— Понимаю. Может, перед тем, как бросить гранату, сначала обстрелять их?

— Как хочешь. Только не высовывайся и бросай гранату из другого люка. И держись покрепче.

Томас Хадсон лежал у шпигатов с подветренного борта и передавал свои вещи Аре. Затем сам перелез через борт.

— В люке не слишком много воды? — спросил он у Генри.

— Нет, Том. Все в норме.

— Ну, не страдай тут от клаустрофобии и веди наблюдение. Если фрицы появятся, подпусти их поближе и тогда уж врежь.

— Понятно, Том.

— Представь себе, что охотишься на уток.

— Да это ни к чему.

Томас Хадсон лег, растянувшись на дне шлюпки.

— Ара приедет за тобой, когда скажешь.

— Не беспокойся, Том. Если нужно, я просижу здесь целую ночь, только пусть Ара привезет какой-нибудь еды, немножко рома и воды побольше.

— Он приедет и тебя заберет, а немножко рома выпьем уже на катере.

Ара дернул шнур мотора, и шлюпка пошла к катеру. Томас Хадсон чувствовал гранаты у ног и тяжесть автомата на груди. Он обхватил его руками, словно баюкая, и Ара засмеялся и, наклонившись к нему, сказал:

— Тяжелая жизнь у этих «деток».

19

К вечеру, когда ветер посвежел, все были на катере. С отмели, хотя ее еще не накрыл прилив, фламинго уже улетели. При закатном свете отмель казалась серой, и в песке теперь трудилась стайка куликов. Позади было мелководье, протоки мутные от ила и еще дальше цепочка островов.

Томас Хадсон стоял в углу мостика, прислонясь к поручням, и слушал, что говорит Антонио:

— Прилив не начнется раньше одиннадцати вечера. Ветер гонит воду из залива и с отмелей, и я не знаю, на какую глубину мы можем рассчитывать.

— Нас снимет течением или придется тросом тянуть?

— Снять-то снимет, но ночи совсем безлунные.

— Верно. Поэтому у нас во многих местах течь.

— Луна совсем молодая, — сказал Антонио. — Вчера мы ее совсем не видели из-за шквала.

— Да, правда.

— Я отправил Джорджа и Хиля за кустарником для вех. Расставим их по протоке и тогда сможем плыть. Пройдем на шлюпке и где надо поставим вехи.

— Вот что, Антонио. Когда вода будет достаточно высокой, я хотел бы найти такое место, где можно установить прожектор и пулемет и взять шхуну под обстрел, и чтобы кто-то с катера подавал нам сигнал, если вдруг они выйдут на лодке.

— Отличная мысль, Том. Но выходить в бухту в такой темноте нельзя. Только если с прожектором и со шлюпкой, которая будет идти впереди по вехам, измерять глубину и криком сообщать нам. Но тогда они не выйдут. Это как пить дать.

— Ты прав, а я уже второй раз сегодня ошибаюсь.

— Да, ты ошибся, — признал Антонио. — Но это дело случая. Все равно что карту наугад вытаскиваешь.

— Важно, что именно я ошибся. А теперь скажи, что думаешь ты.

— Я думаю: если фрицы еще не ушли, а мы будем продолжать делать вид, что так и сидим на мели, нас могут попытаться вечером захватить. Мы похожи на группу туристов — другое и в голову не придет. Не сомневаюсь, они были на островах, когда все происходило. Опасности они не ждут и уверены, что нас мало: даже если они следили за нами, то за весь день видели только одного человека в шлюпке.

— Так и было задумано.

— А если они заглянут на шхуну и все увидят?

— Пришли ко мне Уилли, — попросил Томас Хадсон.

Пришел Уилли, все еще распухший от москитных укусов. Царапины немного зажили. Из одежды на нем были одни только шорты цвета хаки.

— Как чувствуешь себя, дикарь из джунглей?

— Отлично, Том. Ара смазал укусы мертиолатом, и они перестали чесаться. Эти чертовы москиты с четверть дюйма длиной и черные как чернила.

— Мы в глубокой заднице, Уилли.

— Да мы с самого начала там были.

— Где Питерс?

— Лежит обложенный льдом и зашитый в брезент. Вид не так чтобы очень, но пару дней продержится.

— Послушай, Уилли, я сказал Антонио, что хочу подойти туда, откуда можно осветить это дырявое корыто и, если надо, пальнуть в него посильнее. Но он говорит, что тогда мы переполошим весь океан и это ни к чему хорошему не приведет.

— Верно говорит, — сказал Уилли. — Он прав. Это твоя третья ошибка за день. Но одну, так и быть, не засчитаю.

— Думаешь, они могут попытаться захватить катер?

— А вот это вряд ли, — сказал Уилли.

— Но попытку все же могут предпринять.

— Не психи же они. Разве только их довести до крайности, тогда могут.

Они оба сидели на мостике, прислонясь к брезенту, натянутому на поручни. Уилли терся о брезент правым плечом, которое опять зачесалось.

— Впрочем, они способны на все, — сказал он. — Та бойня тоже дело рук психов.

— Это смотря с какой стороны посмотреть. Бойня случилась после того, как они потеряли подлодку и были в отчаянии.

— Сегодня они тоже потеряли судно и в придачу товарища. Может, они любили этого сукина сына.

— Возможно. Иначе не стали бы с ним возиться.

— А этот фриц был неплохой парень, — сказал Уилли. — Выслушал наш треп о сдаче, не испугался гранаты, а потом сделал свой ход. Должно быть, он принял Питерса за капитана, тот говорил по-немецки, и еще так уверенно.

— Думаю, да.

— Гранаты взорвались ниже палубы. Фрицы могли не слышать грохота. Сколько очередей ты дал, Том?

— Не больше пяти.

— А тот только одну успел.

— А здесь было слышно, Антонио?

— Не так чтобы очень, — ответил Антонио. — Мы стояли за мысом, и ветер дул не в нашу сторону. Звуки доходили слабо. Но я все-таки слышал.

— Они могли ничего не слышать, — сказал Томас Хадсон. — Но шлюпку-то они видели — она сновала взад-вперед — и то, что шхуна накренилась, видели. Скорее всего решат, что это западня. Думаю, они и близко к ней не подойдут.

— Наверное, так и есть, — согласился Уилли.

— Но придут ли они сюда?

— Я знаю об этом столько же, сколько ты и Господь Бог. Ты хоть умеешь влезать в немецкие мозги.

— Да, иногда умею, — согласился Томас Хадсон. — Но не сегодня.

— Голова у тебя хорошо работает, — сказал Уилли. — Просто сейчас нашла черная полоса.

— А ведь можно и правда устроить там ловушку.

— Сами сидим в ловушке, — заметил Уилли.

— Поезжай-ка туда и заминируй шхуну, пока светло.

— Вот это разговор, — обрадовался Уилли. — Узнаю прежнего Тома. Я заминирую оба люка, мертвого фрица и поручни на подветренной стороне. Вижу, ты взялся за ум.

— Взрывчатки не жалей. Ее у нас полно.

— Набью ее взрывчаткой так, что сам Христос не разминирует.

— Шлюпка возвращается, — сказал Антонио.

— Сейчас возьму все необходимое, и Ара меня туда отвезет, — сказал Уилли.

— Смотри сам не подорвись.

— Не забивай себе голову, чем не надо, Том, — посоветовал Уилли. — Лучше отдохни. Тебе целую ночь не спать.

— Тебе тоже.

— Ну уж нет. Пусть меня разбудят только, когда понадоблюсь тебе.

— Я встану на вахту, — сказал Томас Хадсон помощнику. — Когда начнется прилив?

— Он уже идет, но ему противостоит течение, которое сильный восточный ветер гонит из бухты.

— Поставь Хиля к пулемету, а Джорджа отправь отдыхать. Пусть все, кто может, отдыхают до вечера.

— Почему бы тебе не выпить, Том?

— Не хочется. Что у тебя сегодня на ужин?

— Вареная агуха под испанским соусом, с рисом и черными бобами. А вот консервированных фруктов у нас больше нет.

— Они стояли в заказе на Конфитес.

— Да. Но их вычеркнули.

— А сушеные фрукты у нас есть?

— Только абрикосы.

— Замочи их сегодня и подай утром на завтрак.

— Генри не станет есть с утра сушеные фрукты.

— Дашь ему попозже. Супа у тебя еще много?

— Много.

— А льда?

— На неделю хватит, если не будем много переводить на Питерса. А почему бы не похоронить его в море, Том?

— Может, так и сделаем, — ответил Томас Хадсон. — Он всегда говорил, что хотел бы этого.

— Он много чего говорил.

— Да.

— Может, все-таки выпьешь, Том?

— Хорошо, — согласился Томас Хадсон. — У нас джин еще остался?

— Твоя бутылка так и стоит в шкафчике.

— А кокосовая вода у тебя есть?

— Есть.

— Смешай джин с кокосовой водой и добавь сок лайма. Если, конечно, у нас есть лаймы.

— Лаймов у нас много. У Питерса был где-то припрятан шотландский виски. Хочешь поищу? Может, ты его предпочтешь?

— Нет. Однако постарайся найти и запри в шкафчик. Еще пригодится.

— Так я пойду приготовлю выпивку и принесу сюда.

— Спасибо. Может быть, нам повезет, и они сегодня выйдут.

— Что-то не верится. Я тут поддерживаю Уилли. Но все может быть.

— Им нужно какое-то судно. А мы кажемся легкой добычей.

— Да, Том. Но они не дураки. Будь они дураками, ты не смог бы читать их мысли.

— Ладно. Готовь коктейль. — Томас Хадсон осматривал острова в большой бинокль. — Попытаюсь еще разок покопаться в их мыслях.

Но ему не удавалось туда проникнуть. Голова у него работала вяло. Он наблюдал за шлюпкой, которая поворачивала за мыс — Ара сидит на корме, Уилли не видно. Потом перевел бинокль на стайку куликов, которые наконец поднялись и полетели к дальним островам. И тогда он в одиночестве стал потягивать коктейль, принесенный Антонио.

Он думал о том, что обещал себе не пить во время этого рейса — не пить даже охлажденных напитков перед сном, чтобы не думать ни о чем, кроме работы. Думал он и о том, что собирался изнурять себя до такой степени, чтобы валиться в койку и засыпать мертвым сном. Но он не оправдывался перед собою ни за этот коктейль, ни за нарушенное обещание.

Я работал как проклятый, думал он. Не делая себе никаких поблажек. И сейчас имею право выпить стакан спиртного и подумать о чем-то, кроме тех людей, которые меня окружают. Если они появятся этой ночью, нам есть чем их встретить. А не появятся — я сам, как только нас снимет с мели, пущусь за ними вдогонку.

Он потягивал питье, у которого был холодный и чистый вкус, и поглядывал на ломаную линию островов впереди, идущую потом на запад. От спиртного его всегда тянуло на воспоминания, и эта цепь островов вызвала в его памяти дни, когда Том-младший был еще мальчишкой и они ловили на блесну тарпона. Но те острова были другие и протоки — шире.

Фламинго туда не прилетали, но остальные птицы были почти те же самые, кроме разве золотистой ржанки. Он помнил время, когда попадались ржанки серого цвета, и помнил другое время, когда их черные перья отливали золотом, и помнил, как горд был Том-младший, когда он принес домой первую птицу, подстреленную из его первой одностволки двадцатого калибра. Помнил, как гладил Том ее округлую белую грудку, трогал красивые черные перышки, а ночью Томас Хадсон увидел, что сын спит, прижав птицу к груди. Он осторожно забрал птицу, надеясь, что не разбудит мальчика. Тот не проснулся, только перевернулся на спину, все так же сжимая вместе руки.

Когда Томас Хадсон вынес золотистую ржанку в заднюю комнату, чтобы положить на лед, у него появилось чувство, что он ограбил сына. И все же он бережно расправил оперение птицы и положил ее на решетку ледника. На следующий день Томас Хадсон написал маслом золотистую ржанку для Тома-младшего, и сын увез картину в школу. В картине он стремился передать быстроту движений птицы на фоне песчаного берега и кокосовых пальм.

Потом ему припомнилось время, когда они жили в туристическом лагере. Он проснулся рано, когда Том еще спал. Сын лежал на спине, скрестив на груди руки, и был похож на надгробное изваяние юного рыцаря. Томас Хадсон и нарисовал его таким, взяв за образец надгробие, увиденное им в Солсберийском соборе. Позднее он хотел написать картину по этому рисунку, но не сделал этого, посчитав дурным предзнаменованием. И все же это не помогло, подумал он.

Томас Хадсон посмотрел на заходящее солнце и там, высоко в его лучах, увидел Тома на «Спитфайре». Самолет в вышине казался крошечным и сверкал, как осколок зеркала. Ему там хорошо, сказал он себе. А ведь ты правильно решил не пить в этом рейсе.

Но обернутый бумагой стакан был больше чем наполовину полон, и лед в нем еще не растаял.

Питерс поделился, подумал Томас Хадсон. Потом ему вспомнилось, как еще давно, приехав на остров, Том рассказал, что в школе они проходят ледниковый период и он боится, как бы тот опять не наступил.

— Папа, — сказал он, — это единственное, чего я боюсь.

— Сюда он точно не придет, — успокоил его Томас Хадсон.

— Я знаю. Но больно думать, что будет с теми, кто живет в Миннесоте, Висконсине или Мичигане. Даже в Иллинойсе и Индиане.

— Не думаю, что нужно всерьез об этом беспокоиться, — сказал Томас Хадсон. — Если даже дело пойдет к тому, процесс этот очень долгий.

— Я понимаю. И все же это единственное, что меня волнует по-настоящему. И еще исчезновение почтовых голубей.

Выдумщик Том, подумал он и, поставив стакан в пустую прорезь для гранаты, стал внимательно разглядывать в бинокль острова. Не увидев ничего, что было бы похоже на лодку под парусом, он отложил бинокль.

Все-таки самое лучшее время, подумал Томас Хадсон, они провели на острове и на западном ранчо. Не считая Европы, конечно, но об этом лучше не думать, потому что тогда я начну думать о ней и станет еще хуже. Хотелось бы знать, где она сейчас. Наверное, спит с каким-нибудь генералом. Надеюсь, ей попадется хороший генерал.

Когда я встретил ее в Гаване, она была изумительно хороша. Я мог бы сейчас думать о ней всю ночь. Но не буду. Хватит и того, что я думаю о Томе. Все это из-за спиртного. Но я рад, что выпил. Иногда правила нужно нарушать. Ну, может, не все. Я еще немного подумаю о нем, а потом займусь обдумыванием того, что нам делать, когда Уилли и Ара вернутся. Эти двое — отличная команда. На Филиппинах Уилли научился говорить на испанском, правда, на чудовищном испанском, однако они отлично понимают друг друга. Может быть, потому, что Ара баск и его испанский тоже оставляет желать лучшего. Черт подери, не хотел бы я оказаться на этом старом корыте, когда Уилли и Ара установят там свои штучки.

Не трусь, выпей стакан до дна и подумай о чем-нибудь приятном. Тома больше нет, и ты можешь думать о нем. Тебе никогда не смириться с этой потерей. Но ты с этим уже свыкся. Так вспоминай счастливые дни. У тебя их было много.

А какое время было самым счастливым? — подумал он. Да, в сущности, все то время, когда жизнь была проста, денег лишних не водилось, а ты хорошо работал и с аппетитом ел. Велосипед приносил больше радости, чем автомобиль. Ты мог с него больше увидеть и легко сохранял спортивную форму, и, погоняв в Булонском лесу, спускался вниз по Елисейским Полям до площади Рон-Пуан, и, когда оглядывался назад, видел два потока машин в противоположных направлениях и еще проступавшую в сумерках огромную серую арку. Сейчас там цветут каштаны. Когда он поворачивал к площади Согласия, каштаны в полумраке казались черными, только белые, словно восковые, цветы торчали из них. Там он слезал с велосипеда, чтобы катить его по гравиевой дорожке и неспешно любоваться каштанами. Так, толкая велосипед перед собой, он наслаждался сплетением веток над головой и ощущал мелкие камешки сквозь тонкую подошву туфель. Эти поношенные спортивные туфли он приобрел у официанта из «Селекта», бывшего олимпийского чемпиона, заплатив за них деньгами, полученными за портрет хозяина, который он написал так, как тому хотелось.

«Если вы сможете, мистер Хадсон, немного в манере Мане».

Это была не та картина, которую подписал бы Мане, но здесь было больше от Мане, чем от Хадсона, а хозяин на ней вообще был как живой. Заработанных денег хватило на спортивные туфли, и, кроме того, какое-то время хозяин не брал у него за выпивку. Но потом, как-то вечером, когда Томас Хадсон протянул деньги, их взяли, и тогда он понял, что хозяин считает, что полностью расплатился.

В «Клозери де Лила» работал симпатичный официант, который всегда наливал им спиртного в двойном размере, так что, подливая воды, они могли обойтись одной порцией за вечер. Поэтому они стали ходить туда. Уложив Тома в кроватку, они проводили вечера в старом кафе, счастливые оттого, что они вместе. А потом гуляли по темным улочкам холма св. Женевьевы, где тогда еще не снесли старинные дома, и каждый раз старались найти новый путь домой. Ложась в постель, они слышали, как сопит в постельке Том и мурлычет большой кот, который с ним спал.

Томас Хадсон помнил ужас людей, когда они узнавали, что коту разрешается спать с маленьким мальчиком и что малыша оставляют по вечерам одного. Но Том всегда крепко спал, а если и просыпался, то рядом был кот, его лучший друг. Кот никого не подпустил бы к кроватке мальчика — они с Томом очень любили друг друга.

А теперь Том… нет, к черту, сказал он себе. Такое случается со всеми. В моем возрасте следовало бы это знать. И это единственное, что непоправимо.

Откуда тебе знать? — спросил он себя. Отъезд может быть непоправимым. Выход на улицу — тоже. Любая форма предательства непоправима. Подлость непоправима. Продажность непоправима. Нет, ты знаешь, что все это пустая болтовня. По-настоящему непоправима только смерть. Скорей бы Ара и Уилли вернулись. Они эту шхуну так нашпигуют, что будет не корабль, а комната ужасов. Я никогда не любил убивать. А Уилли это нравится. Странный он парень, хотя и очень хороший. Никогда не успокаивается, пока не сделает все в лучшем виде.

Томас Хадсон увидел вдали шлюпку. Потом послышался шум мотора, шлюпка приближалась все ближе и, наконец, подошла к самому борту.

Уилли поднялся на мостик. Он выглядел хуже обычного, а его искусственный глаз, казалось, побелел. Сейчас он подтянулся и, браво отсалютовав, спросил:

— Разрешите обратиться, капитан?

— Ты что, пьян?

— Нет, Томми. У меня просто хорошее настроение.

— Ну, я же вижу, что ты пил.

— Конечно, пил, Том. Выпили по глотку рома, когда работали рядом с трупом. А когда прикончили бутылку, Ара в нее помочился, а потом начинил взрывчаткой. Так что теперь она убойная вдвойне.

— Вы все надежно заминировали?

— Даже гномик, не больше человеческой ладони, если ступит на палубу, сразу отправится к своим крошечным праотцам. Даже таракан не проползет. Ара боялся, что шхуна может взлететь от мух, облепивших труп. Словом, все заминировано красиво и аккуратно.

— Чем сейчас занимается Ара?

— В приступе необузданного энтузиазма разбирает и чистит все подряд.

— Сколько рома вы с собой прихватили?

— Меньше полбутылки. Это я предложил. Ара ни при чем.

— Ладно. Черт с вами. Присоединяйся к нему — помогай чистить оружие и проверь с ним пятидесятимиллиметровки.

— Их можно проверить только в стрельбе.

— Знаю. Однако проверьте, что можно, без стрельбы. И выкиньте аммонал из казенника.

— Это ты здорово придумал.

— Попроси Генри принести мне выпить того же самого, пусть и себе нальет. Антонио знает, что я пью.

— Я рад, что снова немного пьешь.

— Бога ради, не радуйся и не огорчайся по этому поводу.

— Хорошо, Том. Только не становись заезженной лошадью. Будь лучше кентавром.

— Откуда тебе известно про кентавров?

— Прочел в одной книге, Томми. Я ведь образованный. Можно сказать, образованный не по годам.

— Хороший ты малый, хоть и сукин сын, — сказал ему Томас Хадсон. — А теперь проваливай и сделай то, о чем я просил.

— Есть, сэр. Когда вернемся из рейса, Томми, продашь мне одну из картин с изображением моря, что висят у тебя дома?

— Да они тебе на хрен не нужны.

— Ты не прав. Может, ты не все понимаешь.

— Вполне возможно. Может, и никогда не понимал.

— Я много дурачусь, Томми. Но эту операцию ты проводишь классно.

— Это завтра узнаем. Скажи, наконец, Генри, чтобы принес мне выпить. Хоть пить и не хочется.

— Да брось ты, Томми. Если что-то и будет вечером, то небольшая стычка, но скорее всего и ее не будет.

— Ладно, — сказал Томас Хадсон. — Сгинь ты, в конце концов, отсюда и не забудь про выпивку.

20

Генри передал на мостик два стакана, а затем, подтянувшись на руках, вспрыгнул сам. Стоя рядом с Хадсоном, он подался вперед, всматриваясь в очертания дальних островов. В западной части неба показался тонкий серп месяца.

— Твое здоровье, Том, — сказал Генри. — Я не смотрел на луну через левое плечо.

— А сегодня не новолуние. Новолуние было вчера.

— Верно. Только вчера ее не было видно из-за непогоды.

— Так и было. Как там внизу идут дела?

— Превосходно, Том. Все заняты делом, и настроение у всех хорошее.

— А как Уилли и Ара?

— Они выпили немного рому, Том, и слегка разошлись. Но сейчас они уже не пьют.

— Да. Сейчас уже нельзя.

— Мне не терпится схлестнуться с фрицами, — сказал Генри. — И Уилли тоже.

— А вот мне нет. Но ведь мы здесь именно для этого. Нам нужны пленные, Генри.

— Знаю.

— Но они побоятся сдаться в плен после той резни, что устроили на острове.

— Это еще мягко сказано, — отозвался Генри. — Как ты думаешь, нападут они на нас сегодня или нет?

— Думаю, нет. Однако нужно быть готовыми ко всему.

— Будем. Но какие у них конкретно планы, Том?

— Трудно сказать, Генри. Загнанные в угол, они могут предпринять попытку захватить катер. Но если у них остался радист, он может починить нашу рацию, тогда они дойдут до Ангиласа — а там бери такси и вали домой. Причин захватить катер у них предостаточно. До них могли дойти разговоры о том, кто мы на самом деле.

— От кого?

— О мертвых либо хорошо, либо ничего, — сказал Томас Хадсон. — Но, боюсь, под пьяную руку он мог сболтнуть лишнее.

— Уилли в этом убежден.

— Ему что-то известно?

— Нет. Но он все равно убежден.

— Это не исключено. Вторая версия — им нужен катер, чтобы попасть на материк, оттуда наземным путем добраться до Гаваны, а там сесть на испанский пароход. Или на аргентинский. Из-за устроенной бойни им никак нельзя попасться. Так что они могут в отчаянии совершить необдуманный поступок.

— Надеюсь, так и будет.

— Если только нам удастся с ними справиться, — сказал Томас Хадсон.

Но ночь прошла спокойно — в небе мерцали звезды, дул все тот же восточный ветер, и за бортом журчала вода. Приливы и штормовой ветер принесли со дна много водорослей, они фосфоресцировали и плавали вокруг, как языки белого, нездорового пламени. Перед рассветом ветер немного утих, и, когда рассвело, Томас Хадсон уснул прямо на досках, лежа на животе и уткнувшись лицом в брезент. Он спал так крепко, что не почувствовал, как Антонио укрыл его вместе с оружием куском брезента.

Антонио встал на вахту и разбудил Томаса Хадсона, только когда прилив достиг нужной высоты. Они снялись с якоря и поплыли за шлюпкой, которая шла впереди, замеряла глубину и отмечала вехами сомнительные места. Теперь вода была чистой и прозрачной, и вести катер стало не так трудно, как днем раньше. В том месте протоки, где катер вчера сел на мель, они воткнули ветку, и Томас Хадсон, оглядываясь, видел, как зеленые листья стремятся за течением.

Шлюпка двигалась по протоке, а Томас Хадсон шел за ней близко, не упуская из виду. Они миновали длинный зеленый остров, который, когда они только держали курс на него, казался круглым и маленьким. Тут Хиль, смотревший в бинокль на непрерывную, но ломаную линию утопавших в мангровой зелени островов, сказал:

— Смотри, Том, вон там, впереди шлюпки, — веха.

— Так, проверим, — сказал Томас Хадсон. — Это что, протока?

— Похоже на то, но я не вижу входа.

— На карте она совсем узкая. Будем задевать за мангровые ветки с обеих сторон.

И тут вдруг он вспомнил. Как же я об этом не подумал? Но теперь надо идти вперед и пройти эту протоку. А потом я пошлю шлюпку обратно. Забыл сказать Уилли и Аре, чтоб они разминировали шхуну. Вот будет история, если кто-то из бедных рыбаков наткнется на нее. Ну, ничего, ребята вернутся и все приведут в порядок.

Со шлюпки ему просигналили, что следует держаться ближе к мангровым зарослям — правее от трех крошечных островков. Потом шлюпка развернулась и подошла ближе, на ней, видимо, не были уверены, что их правильно поняли.

— Путь лежит прямо через заросли! — крикнул Уилли. — Оставь веху слева. Мы пойдем дальше, а ты, если не получишь от нас новых сигналов, старайся не отставать. Здесь глубоко.

— Мы забыли разминировать шхуну.

— Знаю! — крикнул Уилли. — Сделаем это позже.

Ара ухмыльнулся, развернул шлюпку, и та опять пошла впереди катера. Уилли просигналил, что все в порядке, потом шлюпка повернула налево, потом направо и, наконец, скрылась в зеленых зарослях.

Томас Хадсон старался не отставать. Протока здесь была довольно широкой, хотя это не отражалось на карте. Томас Хадсон решил, что ее расчистил ураган. Много чего случилось с тех пор, как шлюпки американского судна «Накомис» обследовали эти места.

Он также обратил внимание, что по мере продвижения шлюпки вперед ни одна птица не взлетела из мангровых зарослей.

Не отрываясь от штурвала, он по переговорному устройству сказал Генри, находившемуся в носовом кубрике:

— Здесь на нас могут напасть. Приготовься в случае необходимости открыть огонь и с носа, и с кормы. Держись за щитком и, если увидишь огневые вспышки, стреляй по ним.

— Хорошо, Том.

Затем он заговорил с Антонио:

— Мы можем ожидать нападения. Будь наготове внизу, и если начнут стрелять, отвечай, целясь ниже вспышек. Будь начеку.

— А ты, Хиль, — продолжил он, — отложи свой бинокль. Возьми две гранаты, поставь чеки в боевое положение и положи справа от меня. Подготовь огнетушители. А бинокль брось. Они могут напасть с двух сторон. Так скорее всего и будет.

— Скажи, когда мне бросать, Том.

— Бросай, как только увидишь вспышки. Только бросай повыше: надо чтоб они перелетели через кусты.

Птиц не было видно, хотя он знал, что во время прилива их должно быть много в мангровых зарослях. Протока стала сужаться, и Томас Хадсон в одних шортах цвета хаки, с непокрытой головой и босой чувствовал себя почти голым.

— Ложись, Хиль, — сказал он. — Я скажу тебе, когда бросать.

Хиль лег на доски мостика, держа наготове два огнетушителя, начиненные динамитом и снабженные добавочным агрегатом, они приводились в действие детонирующим зарядом от армейской гранаты.

Томас Хадсон взглянул на Хиля и увидел, что тот весь мокрый от пота. Потом перевел взгляд на мангровые заросли.

Конечно, я могу попытаться дать задний ход, подумал он. Но вряд ли это удастся из-за сильного течения.

Теперь он не сводил глаз с зеленых берегов. Вода вновь стала бурой, а мангровые листья сверкали, словно лакированные. Он высматривал, нет ли где срезанных или сломанных веток, но не видел ничего, кроме зеленой листвы, темных ветвей и корней, обнажавшихся от движения катера. Иногда из-под открытых корней выползали из своих норок крабы.

Протока понемногу сужалась, но он видел, что впереди она вновь расширяется. Может, зря я так всполошился, подумал Томас Хадсон. Но тут он заметил, как из-под корней дерева торопливо вылез краб и плюхнулся в воду. Однако как Томас Хадсон ни всматривался в заросли, ничего, кроме стволов и зеленых ветвей, не увидел. Еще один краб так же поспешно пополз к воде.

И тут с берега открыли огонь. Томас Хадсон не видел вспышки, и пуля пронзила его раньше, чем он услышал сам выстрел. Хиль сразу же вскочил на ноги. Антонио послал трассирующие пули туда, где увидел вспышку.

— Бросай туда, куда он шлет пули, — сказал Томас Хадсон Хилю. Сам он чувствовал себя так, словно ему три раза врезали бейсбольной битой, и левая нога почему-то стала мокрой.

С силой размахнувшись, Хиль швырнул свою бомбу, и Томас Хадсон увидел сверкнувший на солнце длинный и заостренный медный цилиндр. Огнетушитель летел не по прямой, а вращаясь в воздухе.

— Ложись, Хиль! — крикнул он, понимая, что ему самому тоже надо лечь, но тут же осознал, что это невозможно: кто-то должен управлять катером. На носу открыли огонь из обоих пулеметов, и он слышал глухие удары и ощущал босыми ногами тряску палубы. Сильный грохот. Он может отпугнуть подонков.

Пламя от бомбы Томас Хадсон увидел прежде, чем раздался грохот и повалил дым. В воздухе распространился запах дыма, сломанных сучьев и паленой листвы.

— Поднимайся, Хиль, и швырни две гранаты. По разные стороны от дыма.

Хиль не швырял гранаты, а посылал их, как бейсболист мяч, — длинными пассами с третьей базы на первую, и те выглядели серыми железными артишоками с тонким дымящимся кончиком.

Прежде чем гранаты разорвались ослепительными вспышками в мангровых зарослях, Томас Хадсон прокричал в трубку:

— Разнеси их к чертовой матери, Генри! Они от нас не уйдут!

Запах дыма от гранат был не похож на дым от бомбы, и Томас Хадсон сказал Хилю:

— Брось еще две. Одну дальше бомбы, а другую ближе к нам.

Полет гранат он еще видел, а потом рухнул на палубу, не понимая — он упал на палубу или она обрушилась на него. Доски были скользкие от струившейся по ноге крови, и при падении он сильно ушибся. Вторая граната разорвалась так близко, что два осколка прорвали брезент. Другие попали в корпус катера.

— Помоги мне подняться, — сказал он Хилю. — Последнюю гранату ты бросил ближе некуда.

— Куда тебя ранило, Том?

— В ногу и, кажется, еще куда-то.

Впереди Томас Хадсон увидел шлюпку с Уилли и Арой, которая шла к ним. По трубке он попросил Антонио передать Хилю наверх санитарную сумку.

Тогда-то он и увидел, как Уилли, лежа плашмя на носу шлюпки, открыл огонь по зарослям на правом берегу. Так-так-так-так — застрочил его автомат. Потом раздались очереди подлиннее. Томас Хадсон включил оба мотора и пошел в направлении шлюпки со всей скоростью, какую только можно развить в таком узком русле. Представление о скорости было смутным, потому что его охватило тошнотворное чувство. Оно проникло в кости и в грудь, в живот и в яички.

— Поверни пулемет к правому берегу, — сказал он Генри. — Уилли что-то там заметил.

— Есть, Том. Как ты?

— Ранен, но держусь. А как ты и Джордж?

— У нас все хорошо.

— Открывай огонь при первой тревоге.

— Хорошо, Том.

Томас Хадсон застопорил моторы и осторожно дал задний ход, стараясь не попасть в зону, которую обстреливал Уилли. Теперь Уилли вставил обойму с трассирующими пулями, чтобы указывать цель тем, кто на катере.

— Ты готов, Генри? — спросил Томас Хадсон в трубку.

— Да, Том.

— Пробей это место короткими очередями.

Пушки загрохотали, а Томас Хадсон дал знак Аре и Уилли идти к катеру. Шлюпка двигалась на самой большой скорости, какую мог позволить ее моторчик. Уилли непрерывно стрелял, пока они не пришвартовались к катеру с подветренной стороны.

Оказавшись на борту, Уилли, предоставив Аре заняться шлюпкой, сразу же поспешил на мостик. Там он увидел, как Хиль накладывает Тому жгут на левую ногу ближе к паху.

— Черт подери! — вырвалось у него. — Куда это тебя, Томми?

— Не знаю, — ответил Томас Хадсон.

Он и правда не знал, не видя ни одной своей раны. Он видел только цвет своей крови — темно-красный, поэтому не особенно волновался. Но пролилось ее много, и слабость усиливалась.

— Что там, Уилли?

— Не знаю. Там один фриц пальнул в нас из автомата, но я его прикончил. Уверен, что прикончил.

— Я и выстрела не слышал — одна трескотня.

— А с вашей стороны грохот был такой, словно склад боеприпасов взорвался. Как ты думаешь, кто-нибудь из них уцелел?

— Может быть. Но мы преподали им хороший урок.

— Надо решить, что делать дальше, — сказал Уилли.

— Можно бросить их здесь — пусть подыхают, — сказал Томас Хадсон. — Или высадиться на берег и самим их прикончить.

— Меня больше ты беспокоишь, — сказал Уилли.

Генри возился с пушками. С ними он обращался особенно бережно — не так, как с пулеметами. Тем более что их было две.

— Ты представляешь, где фрицы, Уилли?

— Они могут быть только в одном месте.

— Так высадимся на берег и разнесем их к такой-то матери.

— Слова офицера и джентльмена, — сказал Уилли. — Между прочим, мы уничтожили их лодку.

— Вот как? А мы ничего и не слышали, — удивился Томас Хадсон.

— Мы работали достаточно бесшумно, — сказал Уилли. — Ара разрубил ее своим мачете, а потом распорол парус. Даже сам Христос, в бытность свою плотником, не смог бы починить ее за месяц.

— Иди на бак к Генри и Джорджу, а Ара и Антонио пусть перемещаются на правый борт — мы пойдем к берегу, — сказал Томас Хадсон. Он чувствовал какую-то необычную слабость, хотя головокружения еще не было. Наложенный Хилем жгут слишком легко остановил кровь, из чего Томас Хадсон заключил, что кровотечение внутреннее. — Запасись оружием и показывай, куда идти. Далеко они от берега?

— У самой воды, за холмиком.

— Хиль сможет уложить их бомбами?

— Я укажу ему цель трассирующими пулями.

— А они оттуда не ушли?

— А куда им идти? Они видели, как разнесли их лодку. Теперь им осталось только разыгрывать «Последнее сражение Кастера»[130]. Эх, сейчас бы пивка холодненького.

— Возьми в жестяной банке со льда, — сказал Томас Хадсон. — Однако пора поторапливаться.

— Ты жутко белый, Томми, — сказал Уилли. — И крови много потерял.

— Тем более надо торопиться. Пока я еще на ногах.

Он направил катер к берегу, а Уилли, голова которого торчала с правой стороны бака, время от времени взмахом руки подправлял направление.

Генри теперь стрелял, стараясь попадать то перед холмиком, где деревья были выше, то за ним, а Джордж бил по самым верхушкам.

— Ну, как там, Уилли? — спросил в трубку Томас Хадсон.

— Здесь столько гильз валяется, что впору открывать фабрику по переплавке, — сказал Уилли. — Держи носом к берегу, а потом стань бортом, чтобы Ара и Антонио могли стрелять.

Хилю что-то померещилось в зарослях, и он выстрелил. Но это была надломленная выстрелом Генри нижняя ветвь дерева.

Берег наступал все ближе и ближе, и вскоре Томас Хадсон уже мог видеть отдельные листья. Тогда он развернул катер и почти сразу услышал автомат Антонио и увидел трассирующие пули, летящие чуть правее пуль Уилли. Теперь стрелял уже и Ара. Томас Хадсон подал немного назад и подвел катер близко к берегу, однако не настолько близко, чтобы Хиль не мог бросить огнетушитель.

— Валяй, — сказал он. — Кидай, куда показывает Уилли.

Хиль кинул, и Томас Хадсон опять восхитился его броску и сверканию крутящегося в воздухе медного цилиндра, упавшего точно в назначенное место. Раздался взрыв, разметалось пламя, и в клубах дыма Томас разглядел мужчину, идущего к ним со сцепленными над головой руками.

— Не стрелять! — быстро крикнул он в обе трубки.

Но Ара уже выстрелил, и мужчина рухнул на колени в мангровые заросли головой вперед.

Теперь Томас Хадсон уже повторял снова и снова: «Огонь!» А потом очень усталым голосом попросил Хиля метнуть еще раз огнетушитель приблизительно в то же место, что и раньше, а затем бросить еще парочку гранат.

Пленный был почти в руках. Но он его упустил.

Немного погодя он спросил:

— Уилли, хотите вместе с Арой сойти на берег посмотреть, что к чему?

— Конечно, хотим, — ответил Уилли. — Только прикройте нас. Мы попробуем зайти с тыла.

— Объясни Генри, как ему действовать. И скажи, когда надо прекратить стрельбу.

— Как только мы скроемся в зарослях.

— Хорошо, дикарь из джунглей, — сказал Томас Хадсон, и тут он впервые осознал, что, возможно, умрет.

21

Он услыхал, как сразу за холмиком разорвалась граната. Потом все смолкло — ни шума, ни стрельбы. Тяжело опираясь на штурвал, Томас Хадсон смотрел, как тонкий дымок от взрыва тает на ветру.

— Как только увижу шлюпку, сразу пойду вперед, — сказал он Хилю.

Рука Антонио поддержала его, и он услышал слова помощника:

— Ты бы лег, Том. Я встану за штурвал.

— Хорошо, — согласился Томас Хадсон и бросил последний взгляд на узкую протоку в зеленых берегах. Вода была бурого цвета, но чистая, и течение сильное.

Хиль и Антонио помогли ему лечь на дощатый пол мостика. Антонио взял в руки штурвал. Он подал немного назад, чтобы противостоять течению, и Томас Хадсон ощутил легкую, ритмичную дрожь моторов.

— Ослабь слегка жгут, — попросил он Хиля.

— Сейчас принесем надувной матрас, — сказал Хиль.

— И на досках хорошо. Пожалуй, мне не стоит много двигаться.

— Положи ему под голову подушку, — посоветовал Антонио, глядя вперед.

Через некоторое время он сказал: «Они нам машут, Том», и Томас Хадсон почувствовал, как заработали моторы и катер легко пошел вперед.

— Как только пройдем протоку, сразу бросай якорь.

— Хорошо, Том. Только сейчас постарайся не разговаривать.

Когда катер стал на якорь, пришел Генри сменить Антонио у штурвала. Теперь, в открытом море, Томас Хадсон ощущал, как судно покачивается на волне.

— Воды кругом полно, Том, — сказал Генри.

— Знаю. Путь до Кайбарьена и дальше — по двум протокам — открытый, а сложные места размечены.

— Том, не разговаривай, пожалуйста. Просто спокойно лежи.

— Пусть Хиль принесет мне легкое одеяло.

— Сейчас сам принесу. Тебе не очень больно, Том?

— Больно, — ответил Томас Хадсон. — Но не очень. Не больнее, чем тем, кого ранили мы.

— А вот и Уилли, — сказал Генри.

— Привет, старик! — сказал Уилли. — Ничего не говори. Их было четверо, включая проводника. Это основная группа. Был еще тот, кого Ара подстрелил по ошибке. Он прямо волосы на себе рвет, зная, как тебе нужен пленный. Сидит и плачет, и я не разрешил ему подняться сюда. У него этот выстрел непроизвольно получился, с каждым такое может случиться.

— Куда ты бросил гранату?

— Там в одном месте мне что-то почудилось. Ты бы не разговаривал, Том.

— Нужно вернуться и разминировать шхуну.

— Сразу же туда пойдем, только еще одно место проверим. Нам бы сейчас быстроходную моторку. А знаешь, Томми, эти гребаные огнетушители не уступят крутым минометам.

— Они хороши только на малом расстоянии.

— А нам больше и не нужно. Хиль забрасывал их, словно мячи в баскетболе.

— Ладно, поезжайте.

— Худо тебе, Томми?

— Худо.

— Но ты ведь выкарабкаешься?

— Постараюсь.

— Только лежи спокойно. Старайся совсем не двигаться.

Времени прошло немного, но Томасу Хадсону казалось, что шлюпка отошла давно. Он лежал на спине под тентом, который Антонио натянул над ним. Хиль и Джордж отвязали брезент с наветренной стороны мостика, и теперь его ласково овевал свежий ветер. Со вчерашнего дня ветер ослабел, но дул по-прежнему с востока, и облака в небе были высокие и редкие. Небо было таким синим, каким оно бывает в восточной части острова, где пассаты дуют сильней всего, и Томас лежал и смотрел в его глубину, пытаясь обуздать боль. Генри хотел вколоть ему морфий, но он отказался, желая сохранить ясность мысли. Еще придет время, когда без укола не обойтись.

Он лежал, укрытый легким одеялом. Хиль перевязал ему три раны, присыпав их прежде стрептоцидом, который просыпался сахарной пудрой у штурвала, пока делались перевязки. Когда снимали брезент, чтобы дать ему больше воздуха, Томас Хадсон увидел в нем три небольшие дырочки от пуль и еще несколько справа и слева. В брезенте также были разрезы от осколков гранаты.

Хиль смотрел на своего командира и видел его выбеленные морской солью волосы и серое лицо над одеялом. Хиль был простой парень и замечательный спортсмен, а в силе почти не уступал Аре, и, научись он делать обманный бросок, из него вышел бы отличный бейсболист. Рука у Хиля была прямо создана для броска. Глядя на него, Томас Хадсон улыбнулся, вспомнив, как тот швырял гранаты. А потом улыбнулся просто так — ему нравилось смотреть на Хиля и на его сильные, мускулистые руки.

— Тебе бы подающим быть, — сказал Томас Хадсон голосом, показавшимся ему чужим.

— У меня выдержки не хватает.

— Сегодня хватило.

— Может, раньше она не так требовалась, — улыбнулся Хиль. — У тебя губы пересохли, Томми. Хочешь пить? Только кивни — я пойму.

Томас Хадсон отрицательно покачал головой и перевел взгляд на лагуну, похожую на озеро. По ней бежали белые барашки, но это были мелкие волны, при них хорошо идти под парусом, а вдали синели холмы Туригуаньо.

Так и надо действовать, подумал он. Дойдем до Сентраля или другого места, где есть врач. Хотя сезон уже закончился. Но на самолете можно доставить хорошего хирурга. Там живут прекрасные люди. Плохой хирург — это хуже, чем никакого, так что лучше я тихонько полежу, пока не доставят хорошего. Надо бы принять стрептоцид, но мне нельзя пить воды. Не тревожься, парень, сказал он себе. Вся твоя жизнь вела к этому. Если бы только Ара не застрелил этого сукина сына, тогда нам было бы что предъявить, и наши труды принесли бы что-то хорошее. Нет, не то слово. Принесли бы пользу. Черт, а если бы они были вооружены лучше нас? Должно быть, это они убрали вехи в протоке и оставили ту, которая заманила нас к ним. А пленный мог оказаться ничего не знающим кретином. И все-таки он мог пригодиться. А теперь от нас никакой пользы. Нет, какая-то есть. Разминируем старую шхуну.

Подумай о том времени, когда война кончится и ты снова сможешь рисовать. Сколько хороших картин еще можно написать, и, если ты будешь работать в полную силу и ни на что другое не отвлекаться, ты создашь настоящие вещи. Теперь ты сможешь нарисовать море лучше любого другого, если на этом полностью сосредоточишься. Только не отступай и делай то, что считаешь нужным. Но для этого ты должен бороться за жизнь. Без настоящего дела жизнь ничего не стоит. Тебе она нужна. Держись крепче. Пришло время показать, на что ты способен. Вот и покажи, ни на что не надеясь. Кровь у тебя всегда хорошо свертывалась, и ты можешь постараться. Мы ведь не люмпен-пролетарии, в конце концов. Мы лучшие, и то, что делаем, мы делаем по своей воле, не за плату.

— Хочешь пить, Том? — снова спросил Хиль.

Томас Хадсон покачал головой.

Три дерьмовые пули, подумал он, и со счетов списаны без всякого смысла хорошие картины. Ну, почему эти ублюдки устроили бойню на том острове? Иначе они бы сдались в плен, только и всего. Хотелось бы знать, кто был тот, в которого выстрелил Ара. Может, похож на того, кого они сами убили на том проклятом острове. Почему в них сидит этот сволочной фанатизм? Мы преследовали их и будем преследовать впредь. Но фанатиками мы никогда не были.

Томас Хадсон услышал шум подходящей шлюпки. С того места, где он лежал, ее не было видно, но вскоре к нему поднялись Ара и Уилли. По лицу Ары струился пот, и у обоих были сильные царапины от кустарника.

— Прости, Том, — пробормотал Ара.

— Да брось ты, — сказал Томас Хадсон.

— Вот унесем отсюда свои задницы, тогда и поговорим, — вмешался Уилли. — Слушай, Ара, шел бы ты вниз выбирать якорь и пришли сюда Антонио — пусть становится к штурвалу.

— Пойдем на Сентраль — это ближе.

— Правильно мыслишь, — сказал Уилли. — А теперь, Том, помолчи, я тебе сам все расскажу. — Внезапно он замолк, положил легонько руку на лоб Томаса Хадсона, а потом, приоткрыв одеяло, внимательно и бережно послушал пульс. — Не вздумай умирать, сукин сын, — сказал он. — Держись изо всех сил и не двигайся.

— Вас понял, — по-военному ответил Томас Хадсон.

— В первой стычке они потеряли троих, — начал Уилли. Он сидел на мостике против ветра, и до Томаса Хадсона доносился кислый запах пота, поврежденный глаз Уилли вновь налился кровью, а швы от пластических операций побелели. Томас Хадсон лежал неподвижно и слушал его. — У них было только два миномета, зато отличная позиция. Уже первый огнетушитель Хиля попал в цель, а потом бомбы их доконали. Тут и Антонио руку приложил. А Генри здорово палит из пушек.

— Он всегда это хорошо делал.

— Я имею в виду — в самый разгар боя. Шхуну мы разминировали, и теперь она в полном порядке. Мы с Арой перерезали все провода, но взрывчатку оставили. Местонахождение убитых фрицев я обозначу на карте.

Якорь подняли, заработали моторы.

— Не так уж хорошо отработали мы этот рейс, правда? — сказал Томас Хадсон.

— Они нас перехитрили, но мы их все равно одолели. Перевес был на нашей стороне. Не упоминай больше Аре насчет пленного. Он просто помешался на этом. Весь извелся. Говорит, выстрелил раньше, чем подумал.

Набирая скорость, катер шел к синим холмам.

— Томми, — сказал Уилли. — Я люблю тебя, сукина сына, не умирай, пожалуйста.

Томас Хадсон взглянул на него, не поворачивая головы.

— Постарайся это понять, слышишь?

Томас Хадсон продолжал смотреть на Уилли. Он словно унесся куда-то далеко, где ни о чем не надо было беспокоиться. Прижатой к твердым доскам спиной он ощущал, как катер набирает скорость, слышал знакомое постукивание моторов. Томас Хадсон посмотрел на небо, которое он всегда любил, на лагуну, которую, он теперь знал, ему не суждено написать, и слегка пошевелился, стараясь смягчить боль. Моторы теперь работали почти на три тысячи оборотов, и через палубу их грохот входил в него.

— Кажется, я понимаю, Уилли, — сказал он.

— Скажешь тоже! — отозвался Уилли. — Не понимаешь ты тех, кто тебя любит.