Эвакуация несчастных женщин продлилась до восхода. Подлая Клавдия, каким-то чудом решила тоже притвориться жертвой, но ей не позволили. Даже моего слова не потребовалось, чтобы обличить эту подлую бабу. Её тут же заковали в наручники и отправили в клетку для перевозки преступников на небольшой плоскодонной барже, какая смогла подойти к форту вплотную.

Все освобождённые женщины единогласно решили не ждать комфортные катера, лишь бы быстрее покинуть проклятый остров. Медленно с помощью урядников и матросов береговой охраны поднялись на баржу по трапу, разместились на широкой палубе и ждут отправления, до сих пор не веря, что их бессрочное заключение вдруг закончилось. Уставшие, но счастливые перешёптываются, но увы, планов не строят, надежды на счастье больше нет, только бы дожить свой век в тепле, сытости и с приличным отношением как к личности, а не как к заключённым.

А у нас сейчас очень важная работа, сбор всего архива, опечатывание бумаг, вскрытие сейфа, пока сговорчивый господин Селивёрстов не отбыл в Петропавловскую крепость и не забыл комбинацию цифр на замысловатом замке. Мы закрутились с бумагами так, что к концу сборов совершенно забыли о Елене Осиповне, надеясь, что с баржи она не спрыгнет в воды залива, а на выгрузке мы её, наверное, заберём.

— Ваше Сиятельство, на баржу всех посадили, этого забирать? — в кабинет вбежал уставший старший помощник начальника береговой охраны, руководящий эвакуацией.

— Да, забирайте. Женщины хорошо устроены? Сейчас раннее утро, холодно.

— Да, шатры им поставили от ветра на палубе, одеяла раздали. Все как одна говорят, что и вплавь бы отсюда, только бы скорее. Ужас, просто ужас! Нечеловеческие условия. Я негодую до ярости, право слово, поведу эту гниду, как бы не избить, да с трапа не скинуть, чтобы потом мокреньким его везти, — откровенность мичмана меня даже не удивила, у всех адекватных людей примерно такая же реакция на вскрывшийся ужас.

— А как хотите, трап узкий, шаткий, всякое бывает…

Аракчеев, собирая очередную пачку личных дел с грифом «Секретно», как бы между прочим решил, что утреннее купание «Доктору медицины» пойдёт на пользу, и кратко сказал: «Купайте подлеца!».

— Ой, а Елена, она сейчас сойдёт на берег, и мы её потеряем, а она важная свидетельница, и преступница. Кроме того, досье на эту мымру Юлию держала в руках. И точно знает, кому отдала! — я опомнилась, и Даниил отложил бумаги.

— Пойдём, её нужно задержать, а кроме тебя, её никто не опознает. Постой, накинь одеяло на плечи, там холодно, документы последние упаковываю, и забираем всё, остальное следователи ещё минимум неделю будут здесь изучать, дело грязное, и боюсь, без эксгумации не обойдётся, жаль экспертиза только магического характера, а не наша…

От усталости ли, или он решил более не скрываться, но новый Аракчеев вдруг заговорил со мной говором, интонациями, и смыслами Григория. От удивления я замерла, но, тут же опомнившись начала проворно, закутываться в тёплое шерстяное одеяло. Не хочу пока показывать тревогу, потому что сама ничего не понимаю, он закрыт для меня, а проявлять вероломство и вскрывать его как консервную банку — опасно.

Терпеливо жду.

Как только последняя пачка оказалась перевязанной тонкой канцелярской бечёвкой, граф взял все пять бандеролей, и мы поспешили на свежий воздух, а я прихватила очередной трофей — серебряную трость Селивёрстова, что-то мне подсказывает, что через неё я тоже многое узнаю, она как ключ к тайным делам, до каких мы пока не успели дойти.

Ворота форта зияют огромной дырой, и повсюду на мостовой камни, осколки кирпича. Пришлось очень осторожно пройти через преграды, и наконец, оказаться на широком пирсе, сильный порыв ветра меня чуть было не смахнул в воду, широкое одеяло сработало как парус, благо, какой-то матрос успел поймать и посчитал, что я последняя из всех женщин, и меня нужно сопроводить на баржу.

— Леди со мной! Позови-ка сюда Куракина, но нам надо на время взойти на баржу и забрать одну опасную подозреваемую, так что с отбытием повремени.

— Слушаюсь! — матрос осторожно передвинул меня на самый центр пирса, и когда убедился, что я стою в безопасности, убежал на небольшой катер. Заминка получилась довольно долгой, и в этот момент, мичман, как раз таки начал поднимать Селивёрстова по узкому трапу, прикрикивая на того, и всё случилось так, как всем и хотелось.

Порыв ветра или рука мичмана дрогнула, история умалчивает, но в следующую секунду в воздухе раздался вопль и спокойный крик: «Тащи багор, человек за бортом, надо выуживать, да не спеши, пусть побарахтается малость!».

Все женщины не усидели на своих местах, подбежали к борту и с интересом наблюдают, как ненавистный злодей и охальник, барахтается в воде.

— Поделом, но не топите, это слишком лёгкая смерть, петлю ему, петлю! — закричала одна из самых старых женщин и все с яростью начали скандировать: «Петлю, петлю, петлю!».

У меня по спине промчались ледяные мурашки. Но чего я ожидала, эти несчастные, забитые женщины забыли, что такое чистая, спокойная жизнь, они забыли, что такое доверие и любовь, и мне придётся потратить не один год, чтобы вытащить их из ужасного состояния.

Пока я смотрела за издевательством над Селивёрстовым, Даниил Романович отдал на хранение бумаги и уже приобнял меня за плечи.

— Пора опознать Елену, ты не замёрзла?

— Нет, пока держусь…

Крики стихли. Кажется, и Селивёрстова уже успели выловить, а мы медленно поднялись на палубу баржи.

— Ты держишь слово, девочка, хороший у тебя мужчина, очень хороший, не побоялся, против таких злодеев выступил. Ведь наши мужья непросты, не этот подлец — главный злодей, вы же понимаете, что стоит нам сойти на берег в столице и разразится такой скандал…

Пожилая женщина, довольна красивая в прошлом, но сейчас, измождённая долгим пленом, смотрит на меня с уважением, но в её взгляде читается сочувствие, её муж — высокопоставленный чиновник. У другой, муж — министр, и здесь все такие. Подлые мужья уже приняли решение сжить со свету своих ненавистных жён, и не остановятся в этом намерении.

— Не переживайте, всё разгребём, вычистим и заставим заплатить.

Баронесса только покачала головой, словно мы с Аракчеевым малые дети, и не понимаем, с чем связались.

— А куда мы их отвезём, нужно бы в больницу, провести полный медицинский осмотр, и лечение, — шепчу Даниилу, но он, кажется, уже всё продумал.

— Есть одно место, на неделю в госпиталь от полицейского департамента, а потом будем разбираться с каждым делом индивидуально, искать родных, близких, требовать содержание. Если ты определишь, что все они здоровые ментально, и заточение было противозаконным, то у многих мужей начнёт гореть кое-что, их повторные браки с этой минуты становятся недействительными. Закон беспощаден!

Я слушаю голос Даниила, и уже не слышу, ветер, громкие голоса женщин создали монотонный шум. Оказалось, что на палубе для защиты от непогоды установлены две просторные армейские палатки, и в одной из них, опустив голову, сидит Елена, она даже не встала посмотреть представление с купанием Макара. Её разум переполняется ненавистью и, кажется, она единственная не рада спасению, надеялась, что за ней приедет какой-то очередной любовник, или кто-то от княжны Юсуповой, да кто угодно, только бы я осталась навсегда в этом проклятом месте.

— Елена, всё кончено. Тебя возьмут под стражу…

Она поднялась, но не сразу, ох сколько гордыни и злости:

— За что? Я совершенно ничего не сделала противозаконного. Абсолютно. На меня наговорили, опорочили, я была лишь свидетельницей некоторых тёмных дел. У вас на меня ничего нет.

Её слова как острый нож пронзили мой разум злостью. Поразительно, как ей удаётся выводить меня из себя, одним своим присутствием. Крепко сжимаю набалдашник трости, чтобы не пустить её в дело и не избить Елену в приступе гнева.

Но она права!

Никто не сможет доказать, что она столкнула Настю с лестницы, ведь я живая. Досье и заговор против царской семьи — всё вилами на воде, связь с Рубским — не преступление.

Кажется, она снова вышла сухой из воды. Бесить меня — это не преступление, а её хобби.

Но кое-какая мелочь, всё же имелась:

— По данным Андрея Антоновича, ты украла тысячу рублей с наших счетов. Да, это не самое большое преступление, но весомое. А потом посмотрим повнимательнее, сдаётся мне, что ты умело скрываешь свои грехи, а у меня пока нет сил их вытащить на свет божий. Это конец, Елена.

Она фыркнула и без слов поняла, что от неё требуется, взяла свой узелок, гордо поднялась и решительно сделала шаг ко мне, словно выпрашивая удар тростью, кажется, я снова связываю наши судьбы, а, наверное, не стоило, она такая же зараза, как Ася и как Юлия…

И всё же она не смолчала, подошла, не боясь ничего, смело взглянула не на меня, а на графа и кинула ему в лицо ядовитую фразу, способную прожечь огромную, зияющую дыру в наших неустойчивых отношениях:

— Настька мстит мне лишь за то, что её муж, любил, любит и будет любить меня. Он меня ласкал каждую ночь, меня! И она не может этого простить. И вы для неё, только лишь способ, отомстить Андрею…

Не знаю почему, но эти слова вызвали во мне сначала смех, а потом жажду справедливости:

— Велика надобность мстить ничтожеству. Я просто хочу, чтобы ты села и надолго за то, что столкнула меня с лестницы и я пережила клиническую смерть, а когда очнулась, вы от меня избавились, но, видимо, мне повезло, что вы не знали об этом проклятом форте и отправили в монастырь. Надеюсь, что неделя, проведённая здесь, тебе понравилась. И спасибо, что при всех призналась, что спала с моим так называемым мужем — брачным аферистом. Мне теперь и доказывать ничего не нужно. Это и был твой план, женить своего любовника на такой сироте, как я, обобрать до нитки и выкинуть в монастырь, клинику для душевнобольных или в этот форт. Это ли не преступление?

— Это жизнь! Все так делают! Ни я первая, ни я последняя, вон сколько вас таких, оглянись, их мужья не допустят, чтобы эта схема разрушилась, никогда не допустят. И закона такого нет, чтобы за это преступление наказать мужа. И никогда этот закон не примут!

На моём плече крепче сжалась рука Аракчеева, чтобы я не психанула, но я и не собиралась, ведь месть — блюдо, которое подают холодным.

Мои нервы, как никогда спокойны.

Но только мои!

— Ах ты гадина! Тварь! Тварь! Я тебя придушу! Гадина, из-за такой, как ты я провела здесь три года, не видя детей, тварь…

Внезапно мимо нас к Елене, метнулась тёмная фигура остервенелой женщины, от её злобных воплей я испытала животный, инстинктивный ужас. Такой лютой агрессии никогда в жизни не чувствовала.

Не Селивёрстов, а Елена — олицетворение всех страданий, какие несчастные женщины пережили в проклятом форте. Мы моргнуть не успели, как разъярённая толпа накинулась на «овечку» и начала терзать.

Несколько секунд, и выстрел в небо заставил всех опомниться.

Толпа расступилась, и перед моими глазами предстала неприятная картина, так выглядят жертвы толпы. Но жалости во мне не нашлось. Мичман рывком поднял избитую, растрёпанную ненавистницу, и потащил с палубы в один из катеров под замок.

— Я выбила ей зубы, теперь без зубов, она не будет совращать чужих мужей! Тварь! — бесцеремонно и с победным апломбом заявила та самая, что начала драку, отряхнулась, подняла с палубы своё одеяло и ушла в шатёр. Её реванш состоялся, остальное дело за нами.