Доктор Карл Петерсен подал профессору толстую книгу в роскошном переплете, изготовленную по специальному заказу. В левом верхнем углу красной кожаной обложки красовался старинный герб Бринкенов. В середине оттиснули золотом буквы: А. Т. Б.
Несколько пустых страниц вначале оставлено было, по желанию профессора, для него самого: на них он хотел собственноручно изложить предысторию зарождения идеи об искусственном существе. Историю воплощения этой идеи излагал доктор Петерсен. Он начал с краткого делового жизнеописания матери существа, коему была посвящена книга. Ассистент заставил девушку рассказать еще раз подробности своей жизни и тотчас же внес все соответствующие записи, перечислив даже те взыскания, каковым Аманда Драгорре подвергалась по суду: два раза ее осудили за бродяжничество, пять или шесть раз – за нарушение правил, предписанных полицией для женщин ее ремесла. Один раз ее ловили на воровстве – причем сама Аманда настаивала на суде, что невиновна, а ту бриллиантовую булавку ей «подарил добрый господин».
Следующая глава, также написанная доктором Петерсеном, посвящалась странному отцу ребенка – безработному рудокопу Петру Вайнанду Неррисену, именем короля и судом присяжных приговоренному к смертной казни. Прокуратура любезнейше предоставила в распоряжение доктора все относящиеся к делу документы, откуда он и смог почерпнуть необходимые сведения. Из документов выяснялась прежде всего тяжелая наследственность: мать Петра была алкоголичкой, отец-поденщик неоднократно подвергался наказаниям за проступки против общественной нравственности. Один из его братьев уже десять лет сидел в тюрьме. Петр Неррисен по окончании школы поступил в ученье к кузнецу, который, хотя и дорожил им за ловкость и силу, в конце концов выгнал за грубость и циничность – такому слова поперек не скажи; кроме того, Петр повадился грязно домогаться всех юных домочадцев женского пола. Освобожденный от воинской повинности вследствие одного природного недостатка – на левой руке у него недоставало двух пальцев, – он переходил с одной шахты в другую, пока наконец однажды в споре не ударил ножом старшего штейгера[13]. Рана была опасная, но не смертельная. Неррисена на двадцать месяцев отправили в тюрьму, хотя его государственный адвокат пытался вымолить у суда жалость к обездоленному, не состоявшему ни в одном профсоюзе – ни в христианском, ни в народном, ни даже хотя бы в гирш-дункерском[14]. О выпущенном на свободу Неррисене документальные свидетельства почти полностью отсутствовали – оставалось полагаться лишь на его личные заявления. Он якобы вернулся на большую дорогу, дважды переходил Альпы, бродяжничал от Неаполя до Амстердама; по случаю работал, несколько раз привлекался за мелкие кражи и бродячий образ жизни – но прокуратура имела основание предполагать, что за эти семь-восемь лет он совершил и несколько гораздо более тяжких преступлений.
Последнее преступление, за которое Неррисена приговорили к смертной казни, было не вполне должным образом прояснено судом. Защита настаивала, что имел место самый обыкновенный грабеж, но вот обвинительная власть доказывала, что оный сопровождался поруганием женской чести. Примерно же все выходило так: на сумеречном рейнском лугу подсудимый встретил вечером хорошенькую и не по годам развитую шестнадцатилетнюю помещичью дочь Анну Сивиллу Траутвайн. Начав всячески приставать к ней, он встретил ожидаемое сопротивление, вышел из себя и, выхватив походный нож, ударил ее несколько раз, но не смертельно. Пока девица лежала, еле живая от ужаса, Петр взял ее силой, а потом, осознав, что жертва расскажет о нем, добил ее – и поживился напоследок ее небольшими денежными средствами и немногими украшениями. Такой версии противоречило уже хотя бы то, что осмотр тела Анны обличил ужасное – почти мясницкое – расчленение, а также следы содомии. Отчет доктора Неррисена оканчивался известием, что кассационная жалоба защитника была оставлена без последствий, а корона не пожелала воспользоваться предоставленным ей правом помилования. Вследствие этого приговор вошел в законную силу и казнь назначили на следующее утро в шесть часов. Также упоминалось, что осужденный охотно изъявил согласие предоставить себя для эксперимента профессора тен Бринкена, за что доктор Петерсен должен был доставить преступнику накануне, в восемь часов вечера, две бутылки шнапса.
Просмотрев записи ассистента, профессор вернул ему книгу и с улыбкой сказал:
– Отец обошелся нам дешевле, чем мать… Итак, – прибавил он, переходя на деловой тон, – вы будете присутствовать при казни. Не забудьте запастись всем необходимым. По возможности – без промедлений; каждая минута на счету. Жду вас завтра, тотчас же после казни, в клинике. Приглашать кого-либо из надзирательниц нет надобности: нам поможет княгиня…
– Княгиня Волконская будет присутствовать?
– Да. Я имею на то свои причины – она очень интересуется опытом. Кстати, как ведет себя пациентка?
– Ах, господин профессор, все та же история, повторение все того же, что происходит вот уже три недели: плачет, кричит, бушует, словом требует, чтобы ее выпустили. Сегодня расколотила две умывальные чаши.
– Пробовали вы убеждать ее?
– Пробовал, но она и слушать не желает. Счастье, что завтра мы покончим с этим делом. Но как мы дальше удержим ее, это для меня загадка.
– Над разрешением этой загадки вам незачем задумываться, любезнейший Петерсен. – Профессор добродушно потрепал его по плечу. – Мы уж найдем какое-нибудь средство. Вы лучше позаботьтесь максимально аккуратно исполнить свое дело…
– На это, я думаю, ваше высокопревосходительство, можете положиться…
Раннее утреннее солнце расцветило густую листву аккуратного садика, разбитого при белом здании женской клиники тайного советника. Оно скользнуло лучами по пестрым, еще влажным от росы клумбам георгинов и приласкало высокий вьющийся хмель на стене. Пестрые чижики и огромные дрозды скакали вдоль ухоженных дорожек по подстриженной траве. Они все проворно поднялись в воздух, когда восемь подкованных копыт загремели по каменной мостовой улицы.
Княгиня вышла из экипажа и быстрыми шагами прошла через сад. Щеки ее горели, высокая грудь вздымалась, когда она шла по лестнице в дом.
Навстречу ей вышел тайный советник и сам отворил дверь:
– Да, ваше сиятельство, вот это я понимаю – пунктуальность! Войдите, пожалуйста. Я уже заварил для вас чай.
Она сказала – голос едва повиновался ей, она задыхалась от волнения:
– Я… прямо… оттуда. Я видела все. Это… это меня так… так взволновало!
Советник провел ее в комнату:
– Откуда, ваше сиятельство? Уж не с казни ли?
– О да, о да, с казни! – пропела она в ответ. – Доктор Петерсен тоже сейчас будет у нас. Я получила его приглашение еще вчера вечером. Это было так страшно, так…
Тайный советник подал ей стул:
– Позвольте за вами поухаживать?
Она кивнула:
– Спасибо, ваше превосходительство, вы очень любезны!.. Какая жалость, что вы это пропустили!.. Это был роскошный малый – крупный, сильный…
– Вы о ком? Об осужденном преступнике?
Княгиня пригубила свой чай.
– Да, конечно, о нем! Убийца! Мускулистый и крепкий… грудь мощная, как у борца. На нем было что-то вроде синего кафтана… обнажили его шею – ни намека ведь на вторые подбородки, одни мышцы да жилы… сущий бык!
– Ваше сиятельство, вы хорошо видели всю казнь? – спросил тайный советник.
– Великолепно! – воскликнула она. – Я стояла у окна в коридоре, как раз напротив меня – эшафот. Этот крепкий мужчина чуть-чуть шатался, восходя на него, верите ли?
– То, верно, от страха.
– Не знаю, не знаю… может ли человек столь мощного склада испытывать страх? Но да, они поддерживали его… пожалуйста, еще сахару, дорогой советник!
Хозяин выполнил ее просьбу.
– Он что-нибудь говорил?
– Да. Дважды. Но каждый раз лишь одно слово. В первый раз – когда прокурор ему зачитал приговор. Он негромко вскрикнул… но это я не смогу повторить…
– Ну, ваше сиятельство! – Тайный советник осклабился, слегка похлопав ее по руке. – Уж меня-то вы можете не стесняться.
Она рассмеялась:
– Да, конечно! Итак… Нет, дайте-ка мне еще ломтик лимона. Спасибо вам… только положите его прямо в чашку! Итак, он сказал… нет, не могу повторить.
– Ваше сиятельство! – слегка укорил ее хозяин.
На что она ответила:
– Вы должны закрыть глаза.
«Старая фальшивая жаба», – подумал про себя советник, но глаза закрыл.
– Ну же, ну же?..
Княгиня продолжала жеманничать:
– Такое я скажу только по-французски.
– Хоть по-французски, да скажите уже! – не выдержал советник.
Тогда она сжала губы, нагнулась и прошептала ему на ухо:
– Merde![15]
Профессор отстранился – крепкие духи княгини раздражали его нюх.
– Всего-то… – протянул он, но тут же поправился: – Вот ужас! Прямо так и сказал?
– Да-да! – закивала она. – С таким видом, будто ему сам Бог – не судья! Как по мне – ужасно мило, почти галантно! Мне в нем это понравилось!
– Понимаю! Ну а каким было другое его слово?
– Ах, это совсем скверно! – Княгиня шумно прихлебывала чай, уминала за обе щеки торт. – Этим-то словом он безоговорочно уничтожил все хорошее впечатление, какое успел на меня произвести! Только подумайте, ваше превосходительство, когда подручные палача его схватили, он вдруг начал кричать и хныкать, как малое дитя.
– Вот это новости! Еще чашечку, ваше сиятельство?.. И что же он кричал?
– Сначала он сопротивлялся молча, но изо всех сил, хотя руки были у него связаны за спиной. Помощники палача кинулись на него, а сам палач во фраке и в белых перчатках стоял спокойно и только смотрел. Мне понравилось, как преступник стряхнул с себя троих молодцов! Они опять бросились на него, все разом, но он не давался. Зрелище невероятно волнительное!
– Могу себе представить, ваше сиятельство, – но что потом?
– А потом один из помощников палача подставил ему ногу и быстро поднял сзади за связанные руки. Он упал. И наверное, понял, что сопротивление не приведет ни к чему, что его песенка спета. Будто был пьян – а потом вдруг протрезвел, и вдруг закричал…
Тайный советник улыбнулся:
– Что же он закричал? Не закрыть ли мне снова глаза?
– Нет! – воскликнула княгиня. – Вы можете спокойно оставить их открытыми, ваше превосходительство. Он вдруг стал испуганным, жалко испуганным, и полным страха. И он кричал: «Мама… мама… мама!» О, дюжину раз – пока его ставили на колени, волокли под гильотину, просовывали голову в круглое отверстие в доске.
– Значит, до последних мгновений он звал свою маму?
– Нет, не до самого конца. Едва жесткая доска охватила его шею и голова показалась с другой стороны, он замолчал. Казалось, в душе у него что-то творится.
Советник стал внимательным.
– Вы хорошо разглядели его лицо, ваше сиятельство? Могли бы вы угадать, какие же отражались на нем чувства?
Княгиня ответила:
– Я наблюдала его так же ясно, как вижу сейчас вас перед собой. Его чувства… о, те чувства мне неведомы. Это продлилось лишь мгновенье… когда палач еще проверял, все ли в порядке, когда его рука уже искала рычаг, отправляющий в свободное паденье нож… Я видела глаза убийцы, широко распахнутые, как в безумной страсти, видела его судорожно раззявленный рот и дикие, по-звериному искаженные черты… – Она запнулась.
– Это все? – допытывался тайный советник.
– Да… потом упал нож. И голова полетела в мешок – его уже держал наготове один из подручных. Пожалуйста, передайте мне еще мармелада, ваше превосходительство.
Раздался стук в дверь; вошел, кланяясь, доктор Петерсен. В руке он держал длинную пробирку, плотно закупоренную и обернутую в вату.
– Доброе утро, ваше превосходительство. Доброе утро, господин тайный советник. Вот… вот оно.
Княгиня вскочила:
– Дайте-ка я посмотрю…
Но тайный советник удержал ее:
– Помедленнее, ваше высочество. Вы сами скоро это увидите. Если вы не возражаете, мы сразу приступим к работе. – Он повернулся к ассистенту: – Я не знаю, будет ли это важно, но на всякий случай – было бы неплохо, если бы вы…
Его голос понизился, когда он приблизил губы к уху доктора.
Петерсен кивнул:
– Очень хорошо, ваше превосходительство. Я немедленно отдам распоряжения.
Они прошли по белым коридорам и остановились перед нужной им палатой под номером семнадцать.
– Вот и она, – сказал тайный советник, осторожно открывая дверь.
Палата была полностью белой, залитой солнечным светом. Девушка крепко спала в постели. Яркий луч пробился сквозь плотно зарешеченные окна, задрожал на полу, кое-как вскарабкался по золотой лестнице, пробежал по простыням, любовно прижался к розовой щеке, погрузив ее рыжие волосы в пылающее пламя. Ее губы двигались – полуоткрытые, – как будто она тихо шептала слова любви.
– Все мечтает о своем принце, – насмешливо бросил тайный советник. Положив свою холодную и влажную, как лягушка, руку ей на плечо, он потряс его.
– Вставай, Аманда.
Легкий шок пробежал по ее телу. Она села, опьяненная сном.
– Что вам нужно? – пробормотала она, запинаясь. Затем она узнала профессора. – О, опять ты! Оставь меня в покое.
– Ну же, Аманда, не говори глупостей, – увещевал ее тайный советник. – Наконец-то пришло время. Будь благоразумна и не доставляй нам никаких хлопот.
Быстрым рывком он сдернул простыни, бросив их на пол.
Глаза княгини расширились:
– Какая славная девушка! Отлично сложена… с ней все хорошо пройдет…
Но проститутка натянула ночную рубашку на колени и прикрылась, насколько это было возможно, подушкой.
– Подите прочь, все вы! – закричала она. – Я вам не дамся!
Тайный советник махнул ассистенту.
– Неси химикат, – приказал он. – Да поторопись, мы не можем терять ни минуты.
Доктор Петерсен быстро вышел из комнаты. Княгиня подошла и, присев на кровать, обратилась к девушке:
– Не глупи, малышка. Это ни к чему хорошему не приведет.
Она попыталась приласкать ее, массируя толстыми пальцами в кольцах горло и шею, спускаясь к грудям. Аманда оттолкнула ее:
– Что тебе нужно, карга? Кто ты? Уходи, уходи. Я не буду ничего делать!
Но княгиня не потерпела бы отказа:
– Я хочу только лучшего для тебя, дитя. Я подарю тебе красивое кольцо и новое платье…
– Мне не нужно кольцо, – закричала проститутка. – Мне не надобно нового платья! Я только хочу уйти отсюда. Почему они не оставят меня в покое?
Тайный советник с безмятежной улыбкой открыл стеклянную пробирку.
– Позже вас оставят в покое, Аманда, и позже вы сможете уйти. А пока у вас есть обязательство выполнить то, на что вы согласились в самом начале. А, вот и вы, доктор! – Он повернулся к Петерсену, только что вошедшему с хлороформной маской в руке. – Подходите ближе, скорее.
Проститутка уставилась на него испуганными глазами навыкате.
– Нет, – заскулила она. – Нет, нет! – Она сделала вид, что собирается вскочить с кровати, и так сильно толкнула ассистента обеими руками в грудь, когда он попытался ее сдержать, что Петерсен отшатнулся и чуть не упал. Но княгиня тогда бросилась на девушку с широко раскинутыми руками, вдавливая ее спину в кровать своим могучим весом. Ее пальцы, унизанные множеством перстней, впились в светящуюся плоть, когда она схватила зубами длинную прядь рыжих волос.
Проститутка сопротивлялась, дрыгая ногами в воздухе, не в силах высвободить руки или пошевелить телом под этим могучим грузом. Она увидела, как доктор надел маску ей на лицо, услышала, как он негромко считает: раз, два, три…
Она закричала и попыталась отвернуть голову в сторону, подальше от маски:
– Нет! Нет! Я не буду! Я не буду! О, я не могу дышать…
Затем ее крики затихли, превратившись в жалкое слабое хныканье:
– Мама, о мамочка…
Операция, произведенная под хлороформом, удалась вполне. Но двенадцать дней спустя проститутка Аманда Драгорре угодила в тюрьму. Ордер на арест был выдан быстро, поскольку обвиняемая в многочисленных хищениях не имела постоянного адреса и к тому же подозревалась в намерении скрыться от следствия. Заявление поступило от сиятельного члена общества, его превосходительства действительного тайного советника тен Бринкена.
В первые же дни профессор неоднократно спрашивал своего ассистента, не видел ли он ту или иную вещь, утерянную его превосходительством. Так, сперва он недосчитался старого перстня – его он снял при мытье рук и положил рядом, на раковину; потом исчез бумажник, оставленный им, как советник точно помнил, в пальто. Тогда он попросил своего ассистента Петерсена незаметно послеживать за сотрудниками.
Потом пропали золотые часы уже у Петерсена – прямо из его кабинета в клинике, из запертого ящика письменного стола, чей замок оказался взломан. Обстоятельные обыски в клинике, на которые сразу же согласились все служащие, ни к чему не привели.
– Должно быть, вина на одной из наших пациенток, – заключил тайный советник и приказал провести досмотр всех палат. Этим тоже руководил доктор Петерсен, но и здесь обошлось без успеха.
– Вы все осмотрели? – строго осведомился советник.
– Все, ваше превосходительство, – отвечал ассистент, – кроме покоев Аманды.
– А почему же там не смотрели?
– Ваше превосходительство! – изумился доктор Петерсен. – Она-то вне подозрений. Ее охраняют день и ночь, она даже не выходит из своей палаты. Вдобавок, как только она узнала, что наше вмешательство прошло успешно, она стала совершенно невменяемой, воет и орет целый день, сводит нас с ума, думает лишь о том, как ей отсюда выйти и что сделать, чтобы расстроить все наши усилия… Напрямую говоря, ваше превосходительство, кажется совершенно невозможным содержать здесь эту несносную девицу долгое время.
– Вы так думаете? – Тайный советник рассмеялся. – Ну, Петерсен, вы тогда обыщите семнадцатую палату – я вовсе не исключаю причастности этой девки.
Спустя четверть часа доктор Петерсен вернулся и принес завязанный в узел носовой платок.
– Все награбленное – здесь, – доложил он. – Я нашел это спрятанным на самом дне бельевого мешка.
– Ах вот как! – Тайный советник кивнул. – Немедленно звоните в полицию.
Ассистент заколебался.
– Простите, ваше превосходительство, позволю себе одно возражение. Девушка явно невиновна, пусть улики и свидетельствуют против нее. Ваше превосходительство, вы бы ее видели – пока мы с санитаркой обшаривали палату, она лежала в совершенной прострации, и ее наши поиски ни капли не волновали. Она явно никак не причастна к хищению. Должно быть, все это добро наворовал кто-то из персонала, а когда стало ясно, что разоблачение неминуемо, спрятал вещи в палате Аманды.
– Ах вы такой романтик, Петерсен. Звоните в полицию, живо!
– Ваше превосходительство, – взмолился ассистент, – может, мы могли бы немного подождать. Может, еще разок опросить персонал…
– Послушайте, Петерсен, друг мой, – ответил тайный советник утомленно. – Ну вы рассудите сами… какая разница, украла ли девка эти вещи, или это сделал кто-то другой? Главное, мы от нее отделаемся и она пробудет под очень надежным надзором до тех пор, пока не придет ее час, верно же? В тюрьме за ней присмотрят лучше, чем здесь. Вы знаете, как прилично мы ей платим, и я даже доплачу ей немного за эту маленькую провинность, когда все счастливо разрешится… в тюрьме, право слово, не хуже, чем здесь, – ну, комната поменьше, кушетка пожестче, еда чуть-чуть похуже. Зато какое общество! В ее состоянии близость к социуму куда ценнее пустячных удобств.
Доктор Петерсен смотрел на него, все еще явно не уверенный до конца:
– Пусть так, ваше превосходительство, но… не начнет ли она там болтать? Было бы очень неприятно, если…
Тайный советник улыбнулся:
– Если – что? Пусть болтает, сколько хочет. Hysteria mendax[16] – вы же знаете, до чего Аманда аффектирована, а истерички несут околесицу в одну только силу одной только своей природы! Ее и слушать-то никто не станет, беременную дурочку. И что она в любом случае начнет рассказывать? Историю о принце, придуманную моим смазливым племяшкой? Вы думаете, судья, прокурор, начальник тюрьмы, пастор или другой разумный человек станет слушать шлюху, нагулявшую пузо и несущую подобный бред? Кстати, я сам поговорю с тюремным врачом – кто там сейчас на должности?..
– Мой коллега, доктор Першайдт, – ответил ассистент.
– Ах, ваш друг, коротышка Першайдт. – Профессор сцепил пальцы. – Тоже из моих знакомых. Попрошу его особенно внимательно следить за нашей пациенткой. Скажу ему, что ее определил ко мне в клинику один ее знакомый, будучи с ней в отношениях; что этот господин готов в любом случае обеспечить будущее ребенка. К тому же заострю внимание на исключительно болезненной склонности пациентки ко лжи и заранее предупрежу, о чем она может болтать… кроме того, мы за свой счет наймем для защиты советника юстиции Гонтрама – и ему тоже объясним дело так, чтобы он ни секунды не верил речам шлюхи. Вы боитесь чего-то еще, Петерсен?
Ассистент взирал на своего патрона с восхищением.
– Нет, ваше превосходительство! Вы все так основательно продумали… конечно, я сделаю все, что в моих силах, чтобы быть полезным вашим планам.
Тайный советник громко вздохнул, затем подал ему руку.
– Благодарю вас, любезный мой Петерсен. Не представляете, как тяжело мне дается эта мелкая ложь. Но что делать? Наука требует жертв. Наши отважные предшественники, врачи позднего Средневековья, вынуждены были выкрадывать трупы с кладбищ просто для изучения анатомии. Им приходилось противостоять всем опасностям преследования за осквернение трупов, над ними довлел легион общественных предрассудков… нам ли нынче жаловаться на судьбу? В лаборатории святой науки и обман – пригодный инструмент. Ну, ступайте, Петерсен, ступайте! И звоните уже в полицию!
И ассистент ушел, испытывая великое и искреннее почтение к своему патрону.
Итак, Аманду Драгорре осудили за кражу со взломом. Отягчающим обстоятельством стала ее упорная ложь, а также факт, что она уже однажды привлекалась к ответу ровно за то же самое правонарушение. Несмотря на это, учли и смягчающие обстоятельства, вероятно потому, что Аманда была красива и ее защищал советник юстиции Гонтрам. Ей присудили только восемнадцать месяцев заключения, и это – с полным зачетом времени, проведенного в тюрьме до суда.
По ходатайству его высокопревосходительства господина тен Бринкена большую часть наказания осужденной простили, хотя последняя вела себя в тюрьме далеко не образцово. Было принято во внимание, что ее буйные выходки находятся в тесной связи с истерическим состоянием, наличие коего профессор подчеркнул в своем ходатайстве. Не осталось без внимания и то обстоятельство, что Аманда в скором времени должна была сделаться матерью.
Ее освободили, как только стало ясно, что роды подходят. Ранним утром она была доставлена в клинику тен Бринкена и определена в уже знакомую семнадцатую палату, что находилась в самом конце коридора. Схватки начались по дороге.
– Роды будут быстрыми, – попытался успокоить ее доктор Петерсен, но он ошибся. Схватки продолжались целый день, ночь и еще один день; ненадолго оставляли ее – лишь для того, чтобы возобновиться с новой силой… и все это время роженица кричала и стонала, корчась от ужасных болей.
Этому выдающемуся клиническому случаю посвящена третья краткая глава в книге А. Т. Б. Она также написана рукой ассистента. При родах, кроме него, присутствовал еще тюремный врач, доктор Першайдт. Роды были очень тяжелые и закончились смертью матери. Господин тайный советник не почтил их своим визитом.
В своем отчете доктор Петерсен подчеркивал, что ни телосложение матери, ни ее крепкий организм не вызывали до поры опасений за благополучный исход. Неожиданное осложнение следует приписать лишь чрезвычайно странному – поперечному – положению плода в лоне; при таком стечении обстоятельств кем-то из двоих – матерью либо ребенком – приходилось жертвовать. Далее отмечалось, что отпрыск – он оказался девочкой – тотчас же при появлении на свет, почти еще в утробе матери, поднял такой ужасный крик, какого ни оба доктора, ни акушерка за всю свою практику не слыхали. В крике этом было что-то кошмарное, и все присутствовавшие невольно содрогнулись, а у доктора Першайдта выступил пот, и ему пришлось присесть. Впрочем, ребенок вскоре успокоился. Во время купанья акушерке бросились в глаза чрезвычайно развитые, припухшие половые органы младенца, и аномалия, не сразу ею замеченная: ноги у ребенка оказались чуть сросшимися. Впрочем, это потребовало лишь маленькой операции и в дальнейшем никак не сказалось на здравии новорожденной.
Матери пришлось пройти через страшные боли и муки. От хлороформирования или спинальной анестезии, а также и от инъекций скополамина и морфия пришлось отказаться, так как безостановочное кровотечение вызвало уж слишком сильное ослабление сердечной деятельности. Аманда все время дико кричала и плакала, но в момент родов пронзительный вопль ребенка заглушил ее стоны. Они стали вдруг тише, слабее, и через два с половиной часа она, не приходя в сознание, скончалась. Причиной смерти посчитали разрыв матки и обильную потерю крови.
Так как родственники Аманды Драгорре, извещенные по телеграфу, отказались от каких бы то ни было хлопот и расходов по ее погребению, труп передали в анатомический театр. Профессор анатомии Гольцбергер изрезал его на своей лекции во всех направлениях. Осталась только голова, и ее предстояло препарировать кандидату медицины Фасману. Уехав на каникулы домой, он забыл о своем препарате, а вернувшись, не имел уже в нем надобности, так как с изучением черепа успел покончить. Ввиду этого он рассудил изготовить из верхней части черепа бокал для игральных костей – а их у него накопилось уже пять штук, сделанных из позвонков казненного Неррисена. Кандидат медицины Фасман не был суеверен, но все-таки утверждал, что бокал, сделанный из черепа, приносит ему счастье в игре. Он так часто повторял это, пока бокал и кости не приобрели своего рода славу и весть о них не дошла до профессоров. Кандидат медицины Фасман так гордился бокалом и костями и так привык к ним, что ни за какие сокровища в мире с ними не расстался бы. Но тут случилось совершенно непредвиденное обстоятельство. По поводу своих экзаменов Фасману пришлось навестить профессора тен Бринкена на дому, профессор завел речь о драгоценности кандидата и заявил ему без обиняков, что ему приятно было бы иметь эти вещи у себя. Фасман ни за что не поддался бы этому вымогательству, если бы не чувствовал себя таким слабым в гинекологии и если бы профессор тен Бринкен не пользовался такой страшной репутацией, как экзаменатор. Так или иначе, Фасман сдал гинекологию отлично: бокал, значит, и напоследок принес ему счастье.
Так сошлись вместе кости двух людей, бывших отцом и матерью Альрауны, как окрестил ее по понятным соображениям профессор. Случайно это произошло и с другими бренными останками обоих: когда трупы их исчерпали свою полезность, седой служитель анатомического театра герр Кноблех бросил ободранные куски в общую поглотительную яму – в саду, у стены, где вьется плющ.
Все грехи, моя дорогая подруга, снесены сюда горячим южным ветром из пустыни. Там, где солнце палит бесконечные века, над спящими песками парит тонкая белая дымка. Она превращается в мягкие белые облака – и те плывут себе, пока дикие вихри пустыни не закручивают их и не превращают в странные коконы, содержащие палящий жар.
Где-то там василиск крадется сквозь млечную ночь. Странным образом луна, вечно бесплодная госпожа, породила его. И все же его отец, песок пустыни, так же бесплоден, как и она. Василиск – величайшая тайна пустынь. Многие говорят, что он – зверь, но на самом деле все сложнее. Василиск – это идея, давшая всходы там, где нет почвы или семени. Она возникла из вечного бесплодия и приняла хаотическую форму – да такую, что природа не может распознать ее и принять. Вот почему никто не может описать это нечто, созданное прямо из небытия.
Но есть в словах людских и доля правды: василиск действительно очень ядовит. Он жрет коконы, полные солнечного зноя, – те, что вихри ткут над песками пустыни, – и тогда-то и становится огнедышащим – его гортань наполняется жгучими, смертоносными парами. Тогда-то взгляд василиска и обретает убийственную мощь.
Но василиск, будучи еще и бледным чадом луны, не съедает все огненные коконы. Насытившись и до краев наполнившись горячим ядом, он плюет зеленой слюной на коконы, все еще лежащие в песке, и царапает их острыми когтями, чтобы его мерзкая слизь могла проникнуть сквозь их мягкую кожицу.
Когда ранним утром поднимается ветер, под тонкими покровами можно разглядеть странное вздымание, похожее на влажную двоякодышащую рыбу фиолетового и зеленого цветов. По всей пустыне в полдень коконы лопаются – в час, когда под палящим солнцем вылупляются яйца крокодилов, жаб, змей, всех иных отвратительных рептилий и амфибий. Эти ядовитые яйца пустыни также лопаются с тихим хлопком. Внутри нет ни семени, ни змеи, ни ящера – только странная дымчатая форма, содержащая все цвета радуги, как вуаль танцовщицы в отблесках пламени. В этой дымчатой форме заключены все запахи, совсем как в аромате бледных цветков тибетского саган-дайля; содержатся там и все звуки – словно в музыкальном сердце ангела Израфеля; из этой формы можно дистиллировать любой яд мира – и в ней же скрыта отвратительная телесная суть самого василиска.
Затем, в полдень, дует южный ветер – выползает из болот жарких джунглей и танцует над песками пустыни. Он подхватывает огненных созданий из солнечных коконов и уносит их далеко через голубой океан. Они движутся вместе с южным ветром, как мягкие паровые облака, как свободные прозрачные ночные одежды жрицы.
Вот так ядовитая чума всех страстей и пороков прилетает на наш прекрасный север.
Наши тихие дни прохладны, сестра, как северные земли. Твои глаза голубы и ничего не знают о горячем желании. Часы твоих дней подобны тяжелым синим гроздьям глицинии, что ниспадают, образуя мягкий ковер. Мои ноги легко ступают по ним в сверкающем солнечном свете твоей беседки.
Но когда опускаются тени, прекрасная сестра, по твоей юной коже бежит жжение, когда с юга налетает дымка. Твоя душа жадно вбирает эту дымку, и твои губы собирают на себе все раскаленные яды пустыни, набухая от крови…
Тогда, возможно, я обращусь не к тебе, прекрасная сестра, спящее дитя моих полных грез дней. Когда туман слегка колышет голубые волны, когда сладкие голоса птиц поют от верхушек моего олеандра – тогда обращусь я к страницам толстого тома в кожаном переплете, принадлежащего герру Якову тен Бринкену.
Подобно морю, кровь моя медленно растекается по венам, когда читаю я историю Альрауны твоими спокойными, полными неги глазами. Я представляю ее такой, какой она и должна быть, – простой, незатейливой, свободной от всяких пустых страстей…
Но потом я пью кровь, что вытекает из твоих ран ночью, и она смешивается с моей собственной красной кровью – эссенция твоей натуры, сплошь отравленная греховными ядами пустыни. Вот когда мой мозг лихорадит от твоих поцелуев; я весь болею и терзаюсь твоими желаниями…
Тогда я вырвусь из твоих объятий, дикая сестра, – и буду сидеть, весь погруженный в тяжелые грезы, у своего окна, выходящего на океан, в то время как горячий южный ветер раздувает твое пламя. Возможно, я снова возьму в руки том в кожаном переплете, составленный тайным советником, чтобы еще раз прочесть историю Альрауны – твоими ядовито-горячими глазами.
Океан с криком прорывается сквозь неподвижные скалы – точно так же, как кровь с криком бежит по моим венам.
То, что я прочту в этом новом свете, будет совершенно другим и иметь будет иной смысл – и я увижу эту историю дикой, будоражащей и безмерно страстной…