Франк Браун томился на гауптвахте в крепости Эренбрайтштайн. Он провел там уже два месяца. Впереди ждало еще три – все лето. И все это – за дуэль, окончившуюся, к общему благополучию, тем, что оба противника выстрелили в воздух.

Ему было невыносимо скучно сидеть здесь, на крепостной ограде.

С высоты открывался отличный вид на Рейн, так что Франк болтал в воздухе ногами, смотрел вдаль и зевал. Чем-то таким же занималось и трио товарищей, сидевших вместе с ним. Никто не говорил ни слова. Все присутствующие были обряжены в желтые жакеты, купленные у солдат; охранники намалевали им на спинах огромные черные цифры, означавшие номера камер. Подле Франка, заполучившего номер «семь», собрались сейчас Второй, Четырнадцатый и Шестой.

Явилась откуда ни возьмись группа иностранцев, англичан и англичанок, а вместе с ними – сержант гауптвахты. Он показал им несчастных арестантов с огромными цифрами – таких нахохленных и угрюмых. В гастролерах зашевелилось чувство жалости, с ахами и охами они стали расспрашивать сержанта, нельзя ли передать что-нибудь несчастным.

– Строго запрещено, – сообщил тот, в своем великодушии отворачиваясь и переводя внимание гостей на окрестности. – Смотрите-ка, вон там – Кобленц, а вот тут у нас Нойвид. А там, внизу, протекает могучая река Рейн…

Между тем подошли дамы. Несчастные арестанты заложили руки за спину, держа их как раз под номерами. В протянутые ладони тут же посыпались золотые монеты, папиросы и мешочки с жевательным табаком. Нередко попадались и визитные карточки с адресами. Игру в «попрошаек на жердочке», то есть, в данном случае, на стеночке, выдумал не кто иной, как Франк Браун, – и ко всеобщему удовольствию ввел ее здесь.

– В сущности, это довольно-таки унизительно, – заметил Четырнадцатый, ротмистр барон Флехтхайм.

– Вот ты дурень, барон, – ответил Браун. – Унизительно лишь то, что мы, все такие из себя аристократы, отдаем все унтер-офицерам и ничего не оставляем себе. Если бы хоть по крайней мере эти проклятые английские папиросы не так пахли духами… – Он изучил добычу. – Ага! Опять соверен. Сержант будет рад. Бог мой, мне бы и самому он пригодился!

– Сколько ты вчера продул? – спросил Второй.

– Все полученное утром. – Франк Браун хохотнул. – Да еще и векселей на несколько сотен… Будь проклят этот безумный азарт!

Шестой был молодым курсантом по фамилии фон Плиссен – славный малый, сущая кровь с молоком.

– Я тоже пустил все по ветру, – признался он и вздохнул.

– А ты думал, будет иначе? – Четырнадцатый презрительно скривился. – Представь-ка, эти три висельника сейчас веселятся на наши денежки! И где – в Париже! Как думаешь, долго они там пробудут?

Доктор Клеверьян, судовой врач и Второй, ответил:

– Я так думаю, дня три. Дольше нельзя – заметят. Да и деньги кончатся.

«Три висельника» – это, конечно, Четвертый, Пятый и Двенадцатый. Они прошлой ночью сорвали изрядный куш и утром «вышли в мир», спеша на ранний экспресс в Париж. «Выход в мир» – так это называли в крепости.

– Чем бы заняться сегодня? – спросил Четырнадцатый.

– Хоть раз бы напряг свои захиревшие мозги, барон, – недовольно бросил Франк. Он спрыгнул со стены и поплелся через казарменный двор в офицерский сад. Он был в дурном настроении и громко что-то насвистывал. Не из-за проигрыша – он проигрывал уже не в первый раз, такие вещи его не задевали. Но это жалкое существование здесь, невыносимое безделье – вот что сказывалось сильнее всего на его душе. Нельзя, правда, сказать, что заключенных держали строго: крепостной порядок был довольно свободен и нисколько не ущемлял господ арестантов. В их распоряжении имелась зала для собраний с роялем и фисгармонией, для них выписывали добрых две дюжины разных газет. Каждому выделяли по камердинеру, а камеры им предоставляли весьма просторные – чуть ли не настоящие покои; за пребывание в них они платили в государственную казну по пфеннигу в день. Обеды им приносили из лучшей городской ресторации, при желании – могли доставить что-нибудь и из винного погреба при крепости. Было только одно неудобство: запрет запирать свою камеру изнутри. Это правило соблюдалось до невозможности строго – с тех пор как в крепости случилось самоубийство, каждая попытка приделать изнутри камеры задвижку или крючок пресекалась комендантом немедленно. По разумению Франка Брауна, то была несусветная глупость – будто не может отчаявшийся человек наложить на себя руки без всяких засовов! Отсутствие приватности мучило Брауна ежедневно, сыпало соль на рану – никакой ведь возможности побыть наедине с собой! Он запирался на веревку или цепочку, придвигал к дверям кровать или иной предмет мебели – без толку; после многочасовых препираний все заслоны падали, и общество, торжествуя, вползало к нему в жизнь.

Общество, будь оно неладно! Выдернуть из него любого отдельно взятого человека, присмотреться – славный малый, с таким и слово молвить не грех; но стоит отдельно взятым сбиться в кучу, так все, пиши пропало. Местный уклад – вот что портило всех этих утомлявших Брауна людей особенно сильно; все же не стоило смешивать студенческий и офицерский кодексы да настаивать на атмосфере творящейся в крепости сумасбродной кутерьмы. Смесь вышла уж больно крепкая. Арестанты пели, пили и играли в карты – день за днем, ночь за ночью. Иногда кому-то удавалось протащить в крепость девку или сходить прогуляться «за ограду» без спроса – вот и весь простор для удали и геройств. Ничто иное здесь не ценилось и даже не обсуждалось.

Тем, кто уже изрядно времени просидел в крепости, приходилось совсем худо – быт протягивания лямки за провинность засасывала их, точно топь, все сильнее в себя. Доктор Бермюллер, застреливший на дуэли шурина, к примеру, оттрубил два года; граф-драгун, некто лейтенант Валлендир, – и того дольше. Поступившие в крепость недавно чуть ли не в срок недели уподоблялись самым бывалым – а наибольший вес здесь имели люди грубого склада и буйного нрава.

Франк Браун тоже имел какой-никакой вес. На второй же день он запер рояльную крышку на ключ, устав от несносных «Вешних пташек» в исполнении ротмистра, и сперва присвоил себе единственную отмычку, а затем и вовсе выбросил ее в грязь под крепостным валом. Еще он привез сюда ящик с пистолетами и целыми днями упражнялся в стрельбе. Что же касается выпивки и ругательств, в этом он вполне мог соперничать с кем угодно в крепости.

А ведь он, собственно, сперва радовался этим летним месяцам заточения! Привез с собой много книг, новые перья и бумагу. Он думал, что сумеет здесь работать, радовался заранее вынужденному одиночеству. Но за все время Франк не раскрыл ни одной книги, не написал даже письма. Он сразу втянулся в дикий ребяческий хаос – состояние, противное ему самому, но все ж неотступное, прилипчивое; он ненавидел своих товарищей – любого из них…

Франк скучал и стал уже придумывать, что предпринять, когда однажды, нежданно-негаданно, камердинер принес ему письмо от профессора.

Франк долго колебался, распечатывать ли конверт. Какое ему дело до этой старой обезьяны? Давно уже они не виделись. Да-да… в последний раз это было ровно два года тому назад, в тот памятный вечер, когда он убеждал старика дерзнуть на замечательный опыт и бросить вызов природе. Создать существо-альрауну… два года уж минуло; Франк успел уже было за это время забыть о своем фантастическом предложении. Вскоре после того вечера он перешел в другой университет, где и сдал благополучно экзамены. Теперь вот – торчал в лотарингском захолустье и занимался у присяжного адвоката. Занимался?.. В сущности, продолжал ту самую жизнь, какую вел студентом, – был своим человеком среди гулящих женщин и вообще в той среде, где не любят думать над жизнью и не церемонятся с приличиями. И очень уж он не любил, когда над ним начальствуют! Да, ему приходилось прогибаться, работать – от случая к случаю; но работу его начальство всегда называло ерундой. Как только появлялась возможность, он уезжал, отправлялся в Париж, и Монмартр был ему куда милее какой-то там конторки. Но, в сущности, он не знал, чем все это кончится. Несомненно одно: никогда не выйдет из него юриста, адвоката, судьи, даже чиновника. Но что же предпринять? Он жил изо дня в день, накапливал все новые и новые долги. Франк все еще держал в руках письмо: хотел открыть, но в то же время что-то подсказывало ему отослать его в таком виде обратно. Это стало бы пусть запоздалым, но лучшим ответом на письмо, полученное им от милейшего дядюшки два года тому назад. То послание так оскорбило Франка, что он – шутка ли! – не мог забыть его до сих пор.

Дело было так: после бурно проведенного вечера Франк и пятеро его сотоварищей-студентов (у всех порядочно шумело в голове) в полночь приехали в Лендених и почти что насильно ворвались в дом. Не застав дома профессора, они приказали слугам подать себе вина, сигар… залили скатерть, понабросали всюду окурков… шумели, бесились… Словом, устроили форменный дебош. Уехали они только на рассвете.

– Молодые господа вели себя как свиньи, – доложил Алоиз своему хозяину.

Однако не это задело профессора. К беснованию студентов он отнесся бы вполне снисходительно. Но на буфете в гостиной у него были выложены еще не сбросившие с себя всю росу дорогие фрукты – яблоки, груши, персики, нектарины, редкие сорта, выращенные в профессорских оранжереях с неимоверным трудом. Тщательно завернутые в вату, они были оставлены на золотых блюдах дозревать. Студенты не пощадили этих плодов: они перепробовали их, откусили от каждого и, убедившись, что все – зеленые, зашвырнули обратно. Этого профессор простить не мог и в тот же день написал племяннику, что просит позабыть дорогу к его дому.

Франка это оскорбило. Он вообще находил, что тайный советник третирует его как мальчишку. Вот ему и хотелось воспользоваться случаем – обратной отсылкой письма показать любезнейшему Якову, как мало тот для него значит. Будь дело в Метце (откуда письмо было переслано в крепость) или на Монмартре, Франк так и сделал бы. Но здесь, среди томительной скуки, весть извне являлась развлечением.

Интересно, по какому случаю старик мог вспомнить о нем?

Вот какого содержания оказалось письмо.

Старик извещал, что, по зрелом размышлении, он решил произвести дерзкий опыт, подсказанный ему Франком. Отец у него уже имеется: некто Нерисен, убивший на большой дороге пятнадцатилетнюю девушку и изрезавший ее тело на куски. Кассация, поданная его защитником, не уважена, а помилования ожидать, увы, нельзя. Дело теперь за матерью. Он, профессор, сделал уже определенные шаги в этом направлении, но пока они безуспешны. Оказывается, найти такую женщину не так легко, как может показаться. Но время не терпит, и вот почему он обращается к племяннику с запросом, не пожелает ли он помочь.

Франк читал письмо, не веря своим глазам. Значит, он был хорошим психологом. Не загадывал ли он в тот вечер, прощаясь, что профессор непременно решится сделать это? Он повернулся к камердинеру с вопросом:

– Что, почтальон еще здесь?

– Так точно, – равнодушно откликнулся солдат.

– Скажи, чтобы подождал. Вот, дай ему на чай. – Франк пошарил в кармане и наконец нашел монету. С письмом в руках он пружинисто зашагал к крепости, но едва достиг казарменного двора, как навстречу показалась жена фельдфебеля, а позади нее – телеграфист.

– Для вас телеграмма, – прочирикала фельдфебельша.

В самом деле, телеграмма! Неожиданности дня никак не желали подходить к концу. Послание было подписано доктором Петерсеном, ассистентом профессора, и гласило:

«Его высокопревосходительство уже третий день в Берлине, в отеле „Рим“. Ждет ответа, придете ли. Кланяется».

Высокопревосходительство? Значит, дядюшка получил действительного тайного. И вот почему он в Берлине. Жаль. В Париже легче было бы найти то, что требуется, – нечто гораздо лучшего качества, нежели в Берлине.

Но – пускай. Берлин так Берлин – хоть какая-то перемена. Франк призадумался на минуту. Нужно уехать сегодня же вечером. Но за душой – ни гроша, да и у товарищей дела идут не лучше. Он с сомнением посмотрел на жену фельдфебеля.

– Послушайте… – начал было он, но вовремя одумался; нет, так не пойдет. – Ладно, просто дайте телеграфисту на чай и запишите на мой счет. – Сказав это, Франк отправился в свою комнату, упаковал чемодан и велел камердинеру отнести его тотчас же на вокзал и ждать там. Потом сам сошел вниз.

В дверях стоял фельдфебель, смотритель тюрьмы. Он заламывал руки и, судя по всему, был чем-то страшно взволнован.

– Что, и вы куда-то собрались, Браун? – скорее жалобно, нежели гневно вопросил он. – Трое господ вон уже отбыли… в Париж… за границу! Господи, чем все это кончится? Я попадусь, ведь на мне вся ответственность! На мне одном!

– Все не так уж плохо, – ответил Франк Браун. – Я ведь собираюсь уехать всего на несколько дней, а другие джентльмены скоро вернутся.

Но смотритель продолжал жаловаться:

– Это не моя вина, совершенно точно нет! Но остальные так завидуют мне, и сегодня вахта у сержанта Беккера. А он…

– Он будет держать рот на замке, – ответил Франк Браун. – Он же только что получил от нас более тридцати марок – благотворительные пожертвования от англичан. Кстати, я собираюсь у коменданта в Кобленце попросить отпуск. Теперь-то все чин чином?

Едва ли.

– Что? – возопил смотритель. – У коменданта? Браун, да у вас ведь нет увольнения, чтобы съездить в город, – и вы все еще хотите пойти к самому коменданту?

Вечный студент рассмеялся:

– Да, действительно. Прямиком к нему! Вообще-то, я должен пойти к коменданту не просто так – надобно выкачать из него немножко денег.

Смотритель больше не сказал ни слова. Он стоял не двигаясь, с широко открытым ртом, совершенно окаменев.

– Одолжи-ка мне десять пфеннигов, Шорш[7]! – крикнул Франк Браун топчущемуся неподалеку камердинеру. – Мне на мостовой сбор.

Он взял монетку и пошел быстрыми шагами через двор в офицерский сад, а оттуда – на склон, ведущий к крепостным валам. Вскарабкался на стену, ухватился за сук могучего ясеня с другой стороны и спустился по стволу. Затем он продрался сквозь густой подлесок и сбежал по камням. Пять минут – и вот он уже внизу. Этим маршрутом хаживали все арестанты на ночных вылазках. Франк шел вдоль Рейна, вплоть до понтонного моста, а уже с моста свернул на дорогу в Кобленц. Забежав по пути в здание комендатуры, он вызнал, где живет генерал, и поспешил туда; по прибытии – вручил свою визитку в парадной и попросил доложить, что дело у него крайне срочное.

Генерал принял его, комкая в руке визитку.

– Чем могу служить?

– Мне нужен отпуск, ваше превосходительство. Я – арестант из крепости.

Старый генерал недобро уставился на него, явно раздосадованный вторжением.

– Чего ты хочешь? Кстати, как ты попал в город? Тебе дали увольнение?

– Конечно, ваше превосходительство. Я посещаю церковь. – Это была очевидная ложь, но Франк понимал, что другого ответа этот сварливый старец попросту не примет. – Я пришел к вашему превосходительству, чтобы попросить трехдневный отпуск. Мой дядя в Берлине умирает.

– Кто для меня твой дядя? – Генерал поморщился. – Об этом совершенно не может быть и речи! Гауптвахта – это, знаешь ли, не проходной двор, откуда можно просто так уйти, – вы все там сидите, потому что наплевали на кодекс! Эдак каждый может сослаться, что у него, дескать, дядюшка или тетушка умирает. Ежели речь идет не о родителях, я отказываю в увольнении – принципиально, замечу!

– Я остаюсь исполненным долга, ваше превосходительство, – невозмутимо ответил Франк. – Я сообщу моему дяде, его превосходительству тайному советнику тен Бринкену, – немедленно телеграфирую, что, к сожалению, его единственному племяннику запретили поспешить к его смертному одру и взглянуть в его усталые глаза.

Он поклонился, повернулся к двери, но генерал удержал его, как он и ожидал.

– Кто твой дядя? – спросил он в нерешительности.

Франк Браун повторил и имя, и звучный титул. Затем, достав телеграмму из кармана, передал ее старому военному. – У моего бедного дяди есть последний шанс на излечение в Берлине, но, к сожалению, операция не очень часто оказывается успешна…

– Хм, – сказал генерал. – Иди, мой юный друг. Ступай немедленно. Вдруг еще чем-то можно помочь…

Франк Браун, скроив скорбную мину, ответил:

– Только Бог знает… возможно, мои молитвы смогут принести какую-то пользу. – Картинно вздохнув, он продолжил: – Я ваш должник, ваше превосходительство. Есть еще только одна вещь, о какой я должен спросить.

Генерал вернул ему телеграмму.

– И что это за вещь?

И Франк Браун выпалил:

– У меня нет денег на дорогу! Могу я попросить ваше превосходительство одолжить мне триста марок?

Генерал подозрительно посмотрел на него.

– Нет денег! Хм, значит, и денег тоже нет. Но разве вчера было не первое число? Ты что, не получил довольствие?..

– Получил, и точно в срок, ваше превосходительство! – Франк закивал. – Но ночью того же дня – просадил все подчистую!

Старый генерал посмеялся над его словами.

– Ну да, другого и не ждал от тебя. Вот как вы, арестанты, искупаете свои проступки, свои преступления! Значит, тебе нужно триста марок?

– Да, ваше превосходительство! Мой дядя, конечно, будет очень рад услышать, как вы помогли мне выбраться из затруднительного положения, если мне будет позволено…

Генерал повернулся, подошел к письменному столу, открыл его и достал три маленьких листка бумаги и копилку. Он вручил узнику совести перо и бумагу и сказал ему, что писать внизу на квитанции. Затем он отдал ему деньги. Франк Браун принял их с легким поклоном.

– Премного благодарен, ваше превосходительство.

– Да брось, – отмахнулся генерал. – Доброго пути – и возвращайся в срок. И передай тайному советнику мое глубочайшее почтение – вместе с пожеланием доброго здравия!

– Непременно, ваше превосходительство. – Поклонившись на прощание последний раз, Франк Браун вернулся на улицу. Он одним прыжком преодолел шесть ступенек парадного входа и с трудом сдержался, чтобы не закричать вслух: «Ай да стервец!» – все прошло без сучка, без задоринки! Франк свистнул извозчика и поехал на вокзал. Там он ознакомился с расписанием и выяснил, что ждать поезда предстоит еще где-то три часа. Франк подозвал камердинера, сторожившего чемодан, велел ему скорее сбегать наверх и позвать курсанта фон Плиссена в заведение «Василиск».

– Смотри только не спутай, Шорш! – добавил он. – Того молодого господина, что примкнул к нашей славной невольничьей компании совсем недавно, у него на спине цифра шесть. Подожди-ка! Те десять пфеннигов, что ты мне одолжил, уже принесли проценты. – Он передал ему десять марок, а сам отправился в ресторан; там долго обдумывал меню и заказал наконец изысканный ужин. Сев у окна, стал смотреть на бесконечный поток гуляк, форсирующих берег Рейна.

Наконец объявился курсант.

– Ну, в чем дело? – спросил он осторожно.

– Садись, – ответил Франк Браун. – Молчи и не спрашивай, ешь, пей и будь доволен. – Он втиснул ему в ладонь банкноту в сто марок. – Вот, заплатишь за ужин. А сдачу возьми себе и скажи там наверху, что я уехал в Берлин – получил отпуск. По всей вероятности, я опоздаю и приеду не раньше конца недели.

Фон Плиссен посмотрел на него с почтительным удивлением:

– Скажи, пожалуйста, как тебе удалось все устроить?

– Это тайна, – ответил Франк Браун. – Но если я все разболтаю, никто уже не сможет воспользоваться этим маленьким набором привилегий, доступным мне. Надувательство это лишь один раз сходит с рук. Твое здоровье, милейший!

Курсант проводил его на вокзал, помог внести чемодан и долго еще махал ему вослед шляпой и носовым платком. Франк Браун отошел от окна и забыл в ту же минуту о том, что этот фон Плиссен, равно как и аванпост Эренбрайтштайн, где он с товарищами томился, в принципе существовал. Он поговорил с проводником, расположился в купе. Там веки сами собой смежились, и Франк Браун заснул. Пришлось очень сильно встряхнуть его, чтобы разбудить.

– Где это мы? – вопросил он спросонок.

– Подъезжаем к станции, – сказал ему проводник.

Он собрал вещи, вышел из вагона и поехал в отель. Велел дать комнату, принял ванну, переоделся – и сошел вниз, в ресторан.

В дверях ему попался идущий навстречу доктор Петерсен.

– О, дорогой доктор уже здесь! – воскликнул Франк. – Вот его превосходительство доволен будет!

«Его превосходительство», опять эти навязшие в зубах два слова! Уши болят!

– Как там дела у моего дяди? Получше, надеюсь?

– Как дела? – Врач удивленно изогнул бровь. – Его превосходительство здоров.

– Ого! – Франк Браун прищурился. – И что, ни капельки даже не хворает? Жаль, а я так надеялся, что дядюшка при смерти!

– Но… почему? – Доктор Петерсен уставился на студента в ужасе.

– Потому что это было бы крайне любезно с его стороны. Умри он – и его наследство все ко мне бы перешло, что тут неясного? Конечно, при условии, если он не обездолил меня в своем завещании – а такой исход не исключен… я бы даже сказал – весьма возможен. – Вид недоумевающего лица доктора доставлял Франку искреннее удовольствие. – Скажите-ка мне, с каких пор дядюшка мой стал «его превосходительством»?

– Уже четыре дня как, по случаю…

– Четыре дня, значит! А сколько лет вы у него вместо правой руки?

– Десять…

– Целую декаду вы называли его просто тайным советником, а теперь в четыре дня он успел настолько стать его превосходительством, что вы не можете его себе иначе представить?

– Простите, Франк, – возразил ассистент смущенно и робко, – что вы, собственно, хотите этим сказать?

Франк Браун взял его под руку и повел к столу.

– О, я хочу только сказать, что вы вполне светский человек – любите условности, у вас врожденный инстинкт к изысканной светскости. Вот что хотел я сказать; теперь, доктор, давайте позавтракаем, и вы мне расскажете, что вам удалось уже сделать.

Вполне удовлетворенный, доктор Петерсен сел. Он примирился со странным тоном молодого человека. Ведь этот юный референдарий, знакомый ему еще мальчишкой, – такой ветрогон, сорвиголова. И к тому же – он все-таки племянник его превосходительства!

Ассистенту минуло тридцать шесть лет. Он был мужчиной среднего роста. Франку Брауну казалось, что все средне в этом человеке: не велик и не мал его нос, не уродливо, но и не красиво лицо. Он уже не молод, но и не стар, волосы не совсем темные, но и не совсем еще седые. Сам он не глуп, но и не умен, не особенно скучен, но и не особенно интересен. Одет не элегантно, но не так уж и плохо. Во всем воплощал он золотую середину. Именно такой человек и нужен был в услужение тайному советнику – работяга, достаточно умный, чтобы понимать и делать, что от него требовали, и притом не настолько сообразительный, чтобы выходить за отведенные ему рамки и проникать в суть тех запутанных игр, что вел его патрон.

– Сколько вы получаете у дядюшки? – спросил Франк Браун.

– Среднюю сумму, но мне хватает, – ответил доктор Петерсен. – Я вполне доволен жалованьем, не скрою. На Новый год мне выплатили четыреста марок премиальных! – Он заметил, изрядно подивившись, что Франк Браун начал завтрак с десерта: съел яблоко и тарелку вишен.

– Какие сигары вы курите? – продолжал допытываться референдарий.

– Средние, не слишком крепкие… а почему вы, собственно, интересуетесь?

– Просто так, – отмахнулся Франк Браун, – любопытствую на пустом месте. Но все-таки поведайте мне, что вы, собственно, успели подготовить к нашему делу? Доверил ли вам профессор свой план?

– Конечно, – с гордостью сказал доктор Петерсен. – Только я и знаю о нем – если вас, разумеется, не считать. Опыт имеет огромное научное значение.

– Кхм-кхм, вы всерьез так считаете? – поперхнулся референдарий.

– Безусловно. – Доктор кивнул. – Прямо-таки гениально, как его превосходительство все устроил и исключил возможность каких-либо нападок. Сами понимаете, какое давление на нас оказывают в последнее время. Публика охотно поносит нас за разные опыты во благо медицинской науки. Вот, например, вивисекция – господи, люди буквально не переносят этого слова на дух. Эксперименты с возбудителями болезней, прививками – это же самый настоящий лакомый кусок мяса с кровью для борзописцев. Но ведь мы производим опыты почти исключительно над животными. Какой шум может подняться в нашем случае, где речь идет об искусственном оплодотворении, и тем более – человека? Его превосходительство нашел единственную возможность: он берет для эксперимента приговоренного преступника и проститутку, получающую за вовлеченность денежное вознаграждение. Посудите же сами: за такой «материал» не вступится и самый человеколюбивый пастор.

– Действительно гениально, – подтвердил Франк Браун. – Я преклоняюсь пред умом и смекалкой вашего патрона.

Доктор Петерсен поведал, что его превосходительство с его помощью предпринимал в Кёльне различные попытки найти подходящую женщину, но все впустую. Оказалось, что в тех слоях населения, откуда обычно и выходят профурсетки, господствуют совершенно своеобразные понятия об искусственном оплодотворении. Им не удалось толком объяснить женщинам сущность дела, не говоря уж о том, чтобы побудить кого-то из них заключить договор. Его превосходительство пускал в ход все свое красноречие, доказывал очевидным образом, что, во-первых, нет ни малейшей опасности, во-вторых, можно заработать славные деньги и, наконец, в-третьих, медицинская наука останется перед первопроходцами в долгу. Тогда одна особо нахальная жрица дешевой любви прямо заявила, что «всю эту науку» она «вертела на…»… в общем, в выражениях та дама не стеснялась.

– О нравы! – посетовал Франк Браун. – Как она могла!

– И тут так удачно сложилось, что его превосходительству пришлось ехать в Берлин по случаю Международного конгресса гинекологов. Здесь, в столице, выбор, несомненно, больше – к тому же, возможно, и взгляды не столь ограничены, как в провинции. Возможно, даже в этих кругах суеверного страха перед новыми веяниями меньше, а капиталистической сметки – побольше. А уж какой у здешних идейный интерес к науке…

– Да, последнее – несомненно! – с иронией ввернул Браун.

– Да-да! – не уловив интонации, горячо согласился доктор Петерсен. – Просто ужас, с какими замшелыми взглядами пришлось столкнуться нам там, в Кёльне! Любая морская свинка, любая мартышка бесконечно рассудительней и разумней тех продажных женщин. Тут впору решительно усомниться в превосходстве человеческого интеллекта… Надеюсь, здесь моя пошатнувшаяся вера снова найдет твердую почву для себя!

– Вне всякого сомнения! – ободрил его Франк Браун. – Просто позор, если обезьяны и морские свинки одержат верх над берлинскими девками! Кстати, когда явится мой дядя? Он уже встал?

– Давно, – с готовностью заверил ассистент. – Его превосходительство уже отбыл. В десять у него встреча в министерстве.

– Ну а потом? – спросил Франк Браун.

– Не знаю, долго ли это продлится. В любом случае его превосходительство просил меня ждать его в два часа на заседании конгресса. Около пяти у его превосходительства снова важная встреча – здесь, в отеле, с несколькими берлинскими коллегами, а в семь его ждет ужин у ректора.

Франк Браун задумался. В принципе он был рад, что дядя весь день занят: значит, не придется на него отвлекаться.

– Не могли бы вы передать моему дяде, что мы можем встретиться в одиннадцать вечера здесь, в отеле?

– В одиннадцать? – Ассистент скроил озабоченную мину. – Это не слишком поздно? Его превосходительство в это время обычно уже в постели. А уж после такого напряженного дня…

– Его превосходительству придется лечь сегодня чуть позднее, так что будьте добры передать ему это, – категорично заявил Франк Браун. – Одиннадцать часов – совсем не поздно для наших целей, скорее даже несколько рано. Назначим же лучше в двенадцать. Если бедный дядюшка слишком устанет, он может до тех пор немного поспать. А теперь, доктор, будьте здоровы – до вечера. – Он встал, поклонился и вышел.

Франк стиснул зубы, почувствовав, как глупо было все, что он наболтал этому славному эскулапу. Столь мелкими казались теперь его насмешки, столь дешевыми – остроты; стыд, да и только! Все нервы и жилы жаждали действия, а он болтал ерунду, мозг взрывался тысячами искр – а он вымучивал студенческие каламбуры!

Доктор Петерсен долго смотрел ему вслед.

– Как много в этом хлюсте заносчивости! – сказал он сам себе. – Даже на прощание руку мне не пожал. – Он налил еще кофе, разбавил его молоком, аккуратно намазал масло на хлеб – и подумал с искренним убеждением: заносчивость к добру не ведет.

Эта нехитрая обывательская максима согрела его простое сердце.

Был почти час ночи, когда Франк Браун наконец пришел.

– Прости, дядюшка, – сказал он небрежно.

– Ох, племянничек, – заметил тайный советник, – долго заставляешь себя ждать.

Франк изумленно посмотрел на него:

– Видит бог, мне было чем заняться, дядюшка. Впрочем, ты жертвовал терпением не ради меня, а ради своих интересов!

Профессор покосился на него.

– Мальчик мой! – начал было он, но тут же взял себя в руки. – Ладно… замнем это для ясности. Благодарю тебя, племянник, за то, что приехал помочь. Итак, мы готовы идти?

– Нет! – отрезал Франк Браун в слепом ребяческом упрямстве. – Я хочу еще виски с содовой, у нас достаточно времени. – Таков был его характер – доводить все до предела. Чувствительный, болезненно восприимчивый к любому слову и малейшему упреку, он тем не менее дозволял бесцеремонность в общении с другими. Постоянно подсовывая под нос другим самые грубые истины, сам он не мог вынести и намека на подобные вещи.

Он понимал, что задевает старика. Но именно тот факт, что дядя в принципе на него реагирует, что так серьезно воспринимает его невинные, как казалось, шалости, – именно этот факт обижал его больше всего. Он воспринимал почти как унижение то, что тайный советник настолько не понимает образа его мыслей и чувств, и невольно стремился противостоять этому, доводить до конца свои капризы. Ему пришлось еще плотнее натянуть на себя маску и действовать в той манере, каковую он разучил на Монмартре, – pour épater le bourgeois[8]. Он не торопясь осушил свой стакан, затем поднялся небрежно, словно какой-нибудь меланхоличный, скучающий принц.

– Если господам угодно… – Его жесты были снисходительны, как будто адресованы кому-то стоящему бесконечно ниже по положению. – Карету господам!

Они поехали. Тайный советник молчал; нижняя губа свешивалась вниз, а на щеках под глазами виднелись большие мешки. Огромные уши выдавались в обе стороны; правый глаз отливал каким-то зеленоватым блеском. «Он похож на сову, – подумал Франк Браун, – на старую уродливую сову, караулящую добычу».

Доктор Петерсен сидел на переднем сиденье, приоткрыв рот. Он не мог никак взять в толк, с чего вдруг племянник ведет себя столь пренебрежительно и недопустимо со своим высокородным дядей. Но вскоре юноша сам обрел равновесие. Ах, зачем раздражаться из-за старого осла? В конце концов, и у его кондовости есть свои положительные стороны. Он даже помог тайному советнику выйти из экипажа.

– Сюда, ваша милость! Проходите, пожалуйста! – учтиво произнес он.

Большая вывеска, подсвеченная дуговой лампой, сообщала: «Кафе „Звезда“». Они вошли, миновали длинные ряды мраморных столиков и толпы галдящих и шумных людей, сели.

Здесь был хороший выбор. Множество профурсеток сидело вокруг, разряженных в пух и прах, в широкополых шляпах и ярких шелковых блузках – обилие плоти, ожидавшей покупателя, выставлено, как на витрине.

– Это, значит, одно из лучших мест? – спросил тайный советник.

Племянник покачал головой:

– Нет, дядя Яков, конечно, нет. Тут мы вряд ли найдем то, что нам необходимо, – тут все чересчур благополучно… Нам нужно на дно, на самое дно…

Позади, за пианино, сидел мужчина в засаленном поношенном фраке. Наигрывал он не переставая один разудалый мотивчик за другим. Иногда ему нестройно подпевала пара пьяниц, и тогда показывался хозяин заведения и призывал к тишине – мол, в приличных учреждениях вроде того, что он содержит, гости так вульгарно себя не ведут.

Там и сям шныряли мелкие дельцы-пройдохи. Тут было много приказчиков, меньше – мирных обывателей из провинции, что казались самим себе очень передовыми людьми и до крайности безнравственными в разговорах с продажными девками. Между столами бегали неряшливые кельнеры, подавали стаканы и чашки, а иногда и большие графины. К столику подошли две женщины, попросили угостить их кофе; бесцеремонно уселись и сделали свои заказы.

– Может, эту блондинку?.. – шепотом спросил доктор Петерсен.

Но Франк Браун отмахнулся.

– Не пойдет. Ничем не лучше экспериментальных обезьян – уж лучше их…

Ему на глаза попалась одна особа, сидевшая в глубине зала, – точеная, черноволосая, с глазами, полными огня. Он встал, кивнул ей на выход. Тут же вспорхнув из-за столика, где уже сидел какой-то мужчина, особа подбежала к нему.

– Послушай-ка… – начал он, но женщина перебила:

– Не сегодня. Я уже нашла себе компанию. А вот завтра, если угодно…

– Брось его, – наседал он, – доверься мне.

– Ну что же, золотко, не потерпишь до завтра? Я правда не могу, это мой постоянный клиент. Платит двадцать марок чистыми…

Франк Браун схватил ее за руку.

– Я заплачу больше, намного больше, понимаешь? Ты сможешь найти свое счастье. Я не для себя… для того старика, вон он. И он – хоть куда!

Она насторожилась, проследила за его взглядом, уставилась на тайного советника. Разочарованно спросила:

– Вон тот? И что же он потребует?

– Люси! – окрикнул мужчина за ее столом.

– Уже иду, – ответила она. – Так что еще раз – не сегодня. Можем поговорить об этом завтра, если хочешь. Приходи сюда примерно в это же время.

– Тупая девка! – пробормотал он.

– Не злись! Он прибьет меня, если я не пойду с ним сегодня. Он всегда такой, когда пьяный… Приходи завтра, слышишь? И оставь старика… приходи один. Можешь даже не платить, если нет возможности. – Сказав это, она побежала назад к мужчине за столиком. Тот – брюнет, вертевший в узловатых пальцах тулью жесткой фетровой шляпы, – принялся в раздраженном тоне упрекать ее. О да, она останется ему верна… на эту ночь.

Франк медленно плыл по залу, разглядывал профурсеток. Ему не попадалась ни одна такая, что показалась бы насквозь порочной. Везде – этот осадок мещанской пристойности, инстинктивной принадлежности к общепринятой добродетели. Нет, тут не наблюдалось ни одной, что освободилась бы ото всех оков и дерзко, самозабвенно потакала бы продажной натуре. Франк затруднялся даже определить точно, что здесь, в сущности, искал. Он только чувствовал. «Мне нужна такая, – думал он, – какую можно представить только в продажной роли, и ни в какой другой. Не такая, как эти все, приведенные сюда нуждой. Они с тем же успехом могли бы стать обычными женщинами – работницами, горничными, машинистками или даже телефонистками, если бы ветер жизни подул в иную сторону. Они стали шлюхами лишь потому, что их сделал такими грубый, животный норов мужчины; а та, что нужна нам с дядюшкой, должна быть распутной в силу того, что не может быть никакой другой, ибо так диктует ей природа: всем нутром она должна жаждать нового блуда, ибо даже под весом одного мужлана ее тело томится по напору и весу другого. Она должна быть блудницей, так же как он сам был…

И тут Франк призадумался – а кем, собственно, он был?

Устало, смиренно он завершил свою мысль: так же как он сам был мечтателем. Он вернулся к их столику.

– Пойдем, дядя, здесь ловить нечего. Заглянем в другое заведение.

Тайный советник заупрямился, но племянник и слушать его не желал.

– Идем, – повторил он. – Я обещал тебе найти такую, как надо, – и я найду ее.

Они встали, расплатились и двинулись по улице дальше, на север.

– Куда теперь? – спросил доктор Петерсен.

Франк Браун не отвечал – просто шел дальше, разглядывая вывески заведений. Он задержался у одной, подумал, пробормотал:

– Пожалуй, это подойдет.

В этом притоне пренебрегали даже претензией на элегантность. Впрочем, здесь тоже стояли белые мраморные столики, теснились у стен диванчики, обитые красным плюшем; тоже всюду горел электрический свет и нерасторопные кельнеры щеголяли потертыми фраками. Но выглядело все так, будто заведение не хотело казаться лучше, чем есть. Воздух был до тошноты спертым и прокуренным, но дышавшие им люди чувствовали себя в этой атмосфере свободно и вольготно, без малейшего стеснения.

За соседним столиком сидели студенты, уже старшекурсники. Они пили пиво, вели непристойные разговоры с женщинами. Цинизм их не знал предела: из их уст изливались натуральные реки сальностей. Один из них, маленький, толстый, с россыпью оспин на лице, вообще ни в чем не знал краев. А женщины знай себе хохотали, покатывались со смеху и громко визжали.

Вокруг у стен сидели сутенеры и играли в карты или же молча смотрели по сторонам и насвистывали в такт пьяным музыкантам, подливая водку в граненые стаканы. Временами с улицы заходила какая-нибудь профурсетка, подходила к кому-либо из них, произносила два-три слова – и вновь исчезала.

– Вот тут хорошо, – заметил Франк Браун. Он кивнул кельнеру, заказал вишневую воду и велел позвать к столу нескольких женщин.

Подошли сразу четверо, но едва только сели – он заметил, как в дверях мелькнула еще одна: высокая, сильная, в белой шелковой блузе и маленькой соломенной шляпке, с выбившимися из-под полей роскошными огненно-рыжими волосами. Он тут же забыл обо всем и бросился за ней на улицу.

Она перешла дорогу – небрежно, медленно, слегка покачивая бедрами. Повернула налево; зашла в ворота с растянутым над ними алым транспарантом без единой надписи. Франк пробежал через грязный предбанник – и почти одновременно с ней вошел в напрочь прокуренный зал. Но особа, не заметив его вовсе, остановилась, глядя на толпу танцующих. Тут кричали, шумели, высоко поднимали ноги – что мужчины, что женщины; отплясывали с такой яростью, что вздымали целые столбы пыли; кричали в такт музыке. Здесь пытались подражать французской ликетте – веяниям с Парижа, Монмартра, из танцевальных залов Латинского квартала; но там все было как-то легче, грациознее, веселее и изящнее, а здесь – грубо, ни намека на то, что французы называли fluage[9]. Но в дикой пляске чувствовалась разгоряченная кровь, бешеная страсть, наполнявшая собой весь зал с низкими сводами…

В перерыве между музыкальными номерами танцмейстер, собирая в грязные ладони денежные подачки, отмашками указывал оркестру начинать новый проигрыш – на сей раз более патриотичный и пристойный, рейнлендер[10]. Но толпе не хотелось рейнлендера. Гуляки кричали что-то капельмейстеру, хотели заставить его прекратить музыку, но та не смолкала и точно боролась с залом, чувствуя себя в безопасности там, наверху, за крепкой деревянной балюстрадой. Тогда толпа обрушила гнев на танцмейстера. Тот, вестимо, уже успел крепко выучить повадки этой публики, потому не убоялся ни пьяного гвалта, ни всех этих грозно поднятых мосластых кулаков. Но знал он и то, что сейчас народному запросу лучше уступить.

– «Эмиль»! – крикнул он оркестру. – Играйте «Эмиля»!

Грузная женщина в огромной шляпе накинулась на него с объятиями, выбив из его фрака богатый сноп пыли:

– Виват, Густав, вот это ты славно придумал!

Крик разлился над раззадоренной толпой, будто масло. Люди смеялись, толкались, орали «виват!», одобрительно похлопывали танцмейстера по спине и плечам. Затем, когда начался вальс, протянулось визгливое и хрипловатое пение:

– Аманда! – крикнул кто-то из зала. – Амандр-р-ра! – Кто-то бросил свою пару, и выскочил вперед, и сграбастал в обе руки рыжеволосую девицу. То был низкий чернявый парень, зачесавший напомаженные пряди на самый лоб, с блестящими колючими глазками.

– Идем! – крикнул он и крепко обхватил ее за талию.

Профурсетка пустилась с ним в танец. Она двигалась куда развязнее остальных и позволяла танцору кружить себя все быстрее. Через несколько тактов она уже вся отдалась процессу – вихляла бедрами, откидывалась то вперед, то назад, притискивалась всем телом, постоянно соприкасаясь коленями с партнером. Бесстыжая и открытая; в этой открытости – почти что зверь, уже не человек…

Взгляд Франка Брауна мимоходом упал на танцмейстера, таращившегося на девицу с явными восхищением и одобрением.

– Вот дьявол! – воскликнул мужичок в пыльном фраке. – Эк эта лярва вертит задом!

О да, задом она вертела лихо! Сразу на ум приходили строки: «И сам наследник имперского герба кричит тебе вослед: Superbe! Поворачивает зад Гудельфетт…»[11], – столь много исходило от нее неприкрытой чувственности.

«Она не жеманится», – подумал Франк Браун. Его взгляд следовал за ней по всему залу. Когда музыка смолкла, он быстро подошел к ней, положил руку на плечо.

– Деньги вперед! – улыбнулся чернявый.

Франк всучил ему монету. Девица окинула его быстрым взглядом с ног до головы.

– Я живу недалеко, – сказала она, – минуты три отсюда…

Он прервал ее:

– Неважно, где ты живешь. Идем со мной.

Тем временем в кафе тайный советник предложил женщинам выпить. Они заказали шерри-бренди и попросили его оплатить и другой их счет: пиво, еще одно пиво, блинчики и чашку кофе. Тайный советник заплатил, затем решил попытать счастья. У него есть для них одно предложение, сказал он, и если кому-то угодно – вакантное место еще открыто… но, если, как он предполагает, на это очень выгодное предложение согласятся две из них, или три, или даже все четыре, придется бросать жребий…

Тощая Дженни обняла его за плечи.

– Слушай, старичок, тогда уж лучше бросим жребий сейчас, так разумней! Потому что и я, и эти дамы… мы готовы на любые фокусы в постели, какие пожелаешь!

И Элли, маленькая блондинка с кукольным лицом, вторила ей:

– Все, что делает моя подруга, могу и я тоже! – Она вскочила, принесла стаканчик для игральных костей. – Ну, девочки, кто готов принять предложение этого старика? Кинем жребий?

Но толстая Анна, всеми за глаза прозванная клушей, запротестовала:

– Мне никогда не везло в кости. Дядюшка, может, заплатишь и тем, кто не выиграет, в утешение?

– Не вопрос, – охотно пошел навстречу тайный советник. – По пять марок каждой. – Он выложил на стол три полновесные серебряные монеты.

– А ты не жадный! И видать, не бедный! – оценила ход Дженни, кивая кельнеру с намерением повторить заказ шерри-бренди. Она-то как раз и выиграла; взяла три монеты и раздала коллегам. – Вот вам компенсация! А теперь, старый греховодник, выкладывай все – я готова на любые непотребства!

– Итак, слушай, милое дитя, – начал тайный советник. – Речь идет о довольно-таки необычном деле…

– Не стесняйся, лысенький! – перебила его профурсетка. – Мы все давно не девочки, и уж во всяком случае не я, Дженни! Разные, конечно, бывают мужики – но у кого с ними есть опыт, того уж ничем не проймешь!

– Вы не понимаете меня, милая Дженни, – сказал профессор, – я отнюдь не требую от вас ничего особенного. Речь идет о сугубо научном эксперименте…

– Знаю-знаю! – взвизгнула Дженни. – Ты доктор, наверное. У меня уже бывал такой, всегда начинал с науки – о, хуже свиньи не сыскать! Ну, за твое здоровье, старикашка, я не имею ничего против. Мною ты будешь доволен!

Тайный советник чокнулся с ней.

– Я очень рад, что у тебя нет никаких предрассудков, мы с тобою сойдемся. Короче говоря, дело идет об опыте искусственного оплодотворения.

– О чем? – переспросила Дженни. – Об искусственном… оплодотворении? Какое же тут особое искусство? Ведь это всегда очень просто!

А черноволосая Клара добавила с ехидной улыбкой:

– Мне, во всяком случае, было бы приятнее искусственное бесплодие!

Доктор Петерсен поспешил прийти на помощь своему патрону:

– Позвольте я попробую объяснить?

И когда тайный советник кивнул, он сделал краткий доклад о смысле этого опыта, о достигнутых результатах и перспективах. Особенно он подчеркнул: операция совершенно безболезненная, и все животные, прошедшие через нее до этого, чувствовали себя вполне комфортно.

– Что за животные? – спросила Дженни.

– Ну, крысы, обезьяны, морские свинки… – честно ответил ассистент.

Тут собеседница возмутилась:

– Что?! Морские свинки?.. Я, может быть, и впрямь свинья – пожалуй, и грязная! Но морская свинка… так меня еще никто не обзывал! Ты, грязный старикашка, хочешь, чтобы я позволила тебе обращаться со мной как с морской свинкой? Ну нет, Дженни на такое не пойдет!

Тайный советник пытался ее успокоить, заказал ей еще шнапса.

– Но пойми же, детка… – начал было он.

Но она его уже не слушала.

– Прекрасно понимаю! – заголосила она. – Чтобы я позволила с собою то, что вы делаете с бессловесными тварями? А потом вкатите мне прививку с какой-нибудь дрянью, с заразой… а то, может, и вообще захотите заняться вивисекцией?! – Она распалялась все больше, багровея от ярости и злости. – А может, я должна родить монстра, чтобы вы потом показывали его на ярмарках? Ребенка с двумя головами и крысиным хвостом, а? Похожего на морскую свинку? Теперь я знаю, где кунсткамеры наживают всех этих уродов. Может, вы их агенты? И для этого я должна позволить меня искусственно осеменить? Послушай, старая свинья… вот тебе твое искусственное осеменение! – Она подскочила, перегнулась через стол и выплеснула шнапс прямо в лицо тайному советнику. Водворив пустой бокал на стол, Дженни развернулась – и гордо удалилась.

В эту минуту в дверях возник Франк Браун и жестом подозвал к себе.

– Спешите сюда, дорогой Франк, идите скорее сюда! – взволнованно крикнул доктор Петерсен, помогая тайному советнику обтереться.

– Ну, что случилось? – поинтересовался референдарий, подходя к столу.

Профессор покосился на него, довольно зло, как ему показалось. Три профурсетки перекрикивали друг друга, в то время как доктор Петерсен растолковывал произошедшее.

– И что теперь делать? – заключил он.

Франк Браун пожал плечами:

– Да ничего. Расплатиться и уйти – что остается? Кстати, я нашел то, что нам нужно.

Они вышли на улицу. У входа стояла рыжеволосая девица и взмахами зонтика звала к себе пролетку. Франк Браун усадил ее, пропустил тайного советника с его ассистентом, назвал кучеру адрес и сел к остальным.

– Позвольте представить, господа: фройляйн Аманда. Аманда – перед вами тайный советник тен Бринкен, его превосходительство, и, конечно же, доктор Карл Петерсен…

– Ты с ума сошел? – напустился на него профессор.

– Ничуть, дядюшка Яков, – спокойно отвечал референдарий. – Сам посуди: фройляйн Аманда за время пребывания в твоем доме или в твоей клинике узнает твое имя, хочешь ты того или нет. – Он повернулся к девице: – Уж извините, фройляйн Аманда, мой дядюшка староват стал да туговат на ум…

В темноте он не видел тайного советника, но представлял, как тот сжал свои толстые губы в жесте бессильной ярости. Племянник нашел это приятным, ему показалось, что дядя наконец-то набросится на него.

Но он ошибался. Тайный советник спокойно ответил:

– Так ты уже объяснил девушке, о чем речь? И она согласна?

Франк Браун рассмеялся ему в лицо:

– Ни малейшего представления! Я не сказал об этом ни слова! Я прошел с фройляйн Амандой едва ли сто шагов… мы обменялись всего парой слов… ну а до этого… видел, как она танцует…

– Но, – прервал его ассистент, – не могли бы мы после инцидента удостовериться в…

– Любезный доктор Петерсен, – перебил референдарий довольно высокомерно, – вы успокойтесь. Я убедился, что эта дама – то, что нам нужно. И полагаю, этого достаточно.

Экипаж остановился у ресторана. Они вошли. Франк Браун потребовал отдельный кабинет, и кельнер провел их наверх. Он вручил им винную карту, референдарий заказал две бутылки шампанского «Поммери» и одну коньяка.

– Но поспешите! – наказал он.

Кельнер принес вино и удалился.

Франк Браун закрыл двери. Затем подошел к девице.

– Пожалуйста, фройляйн Аманда, снимите шляпу.

Она отдала ему свой головной убор. Освобожденные от шпилек волосы хлынули во все стороны, упав на лоб и щеки. Ее лицо имело бледный цвет, характерный для рыжих женщин, кое-где виднелись веснушки. Глаза отливали зеленцой, меж тонких синеватых губ виднелись мелкие блестящие зубы. На каждой отдельно взятой ее черте лежал заметный оттенок всепоглощающей, почти противоестественной чувственности.

– Приспустите блузку, – сказал Франк. Она безмолвно повиновалась. Он расстегнул две пуговки на плечах и отдернул вниз ткань. Показались груди, почти что классической формы, лишь немного слишком пышные.

Референдарий взглянул на своего дядю.

– Этого, пожалуй, достаточно, – сказал он. – Остальное вы можете увидеть и так… Ее бедра – лучшего и желать невозможно. – Затем снова обратился к девице: – Благодарю вас, Аманда. Можете одеваться!

Девушка повиновалась, взяла протянутый ей бокал и осушила его. Теперь Франк все время следил за тем, чтобы она не забывала про питье ни на минуту. Он стал с ней болтать. Рассказывал о Париже, о красивых женщинах в «Moulin de Galette» и «Elisee Monmarte», описывал подробно, как они выглядят, какую обувь носят, какие у них платья и шляпки.

– Знаете, Аманда, – говорил он, – ужасно осознавать, что вы прозябаете бесплодно в здешних краях! Прошу, не поймите превратно, но здесь же вам и сходить-то некуда. Вы же бывали в баре «Единство» или в «Аркадии»?

Нет, там она еще не была. Даже в «Залах Амура». Как-то раз кавалер взял ее с собой в «Альте Бальхаус», но, когда она захотела прийти туда одна, на следующий же вечер, ее не пустили, сославшись на неподобающий вид.

– Какое мерзостное двуличие! – посетовал Франк и пустился мастерски обвешивать ей уши разной экзотической лапшой, ссылаясь на чудесные истории женщин, обретших успех в больших бальных залах, где господа на входе лишены досадных предрассудков. Говорил он ей и о жемчужных нитях, и об огромных бриллиантах, об экипажах и о блестящих выездах в свет… Потом вдруг спросил:

– Скажите, вы уже давно так живете?

– Два года, с тех пор как ушла из дома, – спокойно ответила она.

– И вас все устраивает? Не желаете возвыситься?

– А зачем? Мужчины – везде одни.

Услышав это, Франк насел на нее с расспросами с удвоенным тщанием, шаг за шагом выпытывая все интересные ему сведения – и не забывая незаметно подливать коньяк даме в бокал с шампанским.

Оказалось, ей недавно перевалило за двадцать, происходила одна из Гальберштадта. Отец – пекарь. Человек он честный и добропорядочный, равно как и ее мать, как и шестеро братьев-сестер. А она… а, сразу, как школу окончила, через пару дней после конфирмации, спуталась с мужчиной… с одним из помощников отца. Любила ли она его? Вообще, нет… это не так называется… ну разве что когда…

Да, а потом был другой, и за ним – еще один. Отец повадился поднимать на нее руку, да и мать тоже, и тогда она стала убегать, проводить ночи вдали от дома. Так продолжалось несколько лет, пока однажды родители ее не выгнали. Тогда, заложив свои часы в ломбарде, она поехала в Берлин – вот с тех пор-то и обретается здесь.

– Да, грустная история! – заметил Франк. – Но сегодня, поверьте, все изменится.

– Да? – спросила она. – С чего бы мне желать изменений? – Голос ее звучал глухо. – Для меня любой день хорош, был бы мужчина – большего и не требуется!

Но коварный референдарий знал, чем ее подцепить.

– Но, Аманда, вам же приходится довольствоваться любым мужчиной, имеющим до вас сиюминутную охоту. Разве вам не хотелось бы наоборот?.. Чтобы вы могли выбрать того, кто нравится вам?

Здесь ее глаза вспыхнули.

– О, да, уж этого бы я хотела!

Он рассмеялся:

– А разве на улице вы не встречали того, кто вам по нраву? И кто прошел мимо, не обратив на вас внимания? Разве не чудесно было бы, если б вы сами могли делать выбор по своему усмотрению?

Она засмеялась:

– Уж тебя, милок, я бы точно выбрала…

– И меня тоже, – согласился он, – и любого другого, какого только захочется! Но это ты сможешь себе позволить, только если у тебя есть деньги. Поэтому и говорю, что сегодня – твой счастливый день. Сегодня ты можешь заработать столько денег, сколько пожелаешь.

– Это сколько же? – осведомилась Аманда.

– Достаточно, чтобы купить самые красивые наряды, распахивающие перед тобой двери лучших, самых светлых залов… Сколько, спрашиваешь? Ну, скажем, десять тысяч… даже двенадцать тысяч марок.

– Что? – встрепенулся доктор Петерсен. Профессор, вовсе не подразумевавший такую сумму, зацокал недовольно языком.

– Что-то ты слишком лихо распоряжаешься чужими деньгами! – заметил он.

Франк Браун удовлетворенно рассмеялся:

– Вот, слышите, Аманда, господин тайный советник даже из себя вышел из-за суммы к оплате. Но уверяю вас: это все неважно. Если вы согласитесь помочь ему, ему придется помочь вам. Итак, как насчет… пятнадцати тысяч?

Она сделала большие глаза.

– Неплохо для начала, неплохо – но что мне придется за это делать?

– А вот это как раз самое забавное, – ответил он. – Вам не придется вообще ничего делать. Лишь немного воздержания, вот и все… Ваше здоровье, дива! Выпьем же!

Она выпила.

– Воздержание? – весело воскликнула она. – Это я не люблю. Но если так надо… за пятнадцать-то тысяч!.. Твое здоровье, парнишка! – Она осушила залпом свой бокал; Франк Браун немедленно наполнил его снова.

– А вообще-то история замечательная, – объяснил он. – Есть один господин… граф… вообще-то даже принц. Красив, как картинка, наверняка бы вам понравился. Но увидеть его вы, увы, не сможете – его бросили в каземат, и вскоре он будет казнен. Бедняга… ведь, в сущности, он так же невинен, как ты и я. Просто немного вспыльчив… поэтому и случилось несчастье. Затеял спьяну ссору, застрелил лучшего друга. Теперь его ждет смерть.

– И что я должна делать? – с готовностью спросила Аманда. Небывалый принц из рассказа Франка явно пробудил в ней живейший интерес.

– Эх, видите ли… Надобно помочь ему, исполнить его последнюю волю…

– Да! – перебила она. – Да-да! Он хочет перед казнью побыть с женщиной, верно? Я сделаю это, сделаю с удовольствием… он будет мною доволен!

– Браво, Аманда, – отвечал референдарий, – браво, ты умница… но все не так просто. Вот, слушай. Итак, он заколол своего лучшего друга… то есть, я хотел сказать, застрелил… и кинулся к своим близким. Рассчитывал, что те защитят его, спрячут, помогут спастись. Но они этого не сделали. Они знали, что он невероятно богат, и думали: вот удачный шанс наложить лапу на его наследство! Так что они вызвали полицию.

– Черти поганые, – бросила Аманда искренне.

– Иначе и не скажешь. – Франк кивнул. – Неслыханная низость. Его взяли под стражу – но, как думаете, что задумал принц?

– Месть! – бросила она в ответ не задумываясь.

Он одобрительно хлопнул ее по плечу.

– Верно, Аманда, вижу, вы не зря читали бульварные романы. Итак, он отомстить решил! Этой своей коварной семье. Но сделать это он может лишь в случае, если обхитрит их с наследством… Пока все понятно?

– Чего ж тут не понять. Подлая семейка ничего не получит. Поделом!

– Но как это устроить, вот вопрос! Вскоре он понял. Он мог бы лишить родню всех благ лишь в случае, если бы у него самого был ребенок!

– И у принца он, конечно, есть? – поинтересовалась она.

– Нет, к сожалению, нет. Но он еще жив. Еще может зачать одного.

Дыхание Аманды участилось, глаза вспыхнули азартно.

– Я поняла! – воскликнула она. – Я должна родить ребенка принцу.

– Точно так! Вы бы хотели оказать ему такую честь?

– Что за вопрос, конечно! – Она откинулась в кресле, вытянув ноги, раскинула руки в стороны, будто готовясь кого-то принять в объятия. Тяжелые рыжие локоны выбились из прически, легли на шею. Подскочив, Аманда потянулась к бокалу и одним махом залила остатки из него в себя.

– Жарко, – выпалила она, – как тут стало жарко! – Рванув на себе блузку, она стала обмахиваться носовым платком. Потом – протянула господам бокал. – Есть еще что-нибудь, а? Давайте поднимем за принца!..

Зазвенел хрусталь.

– Хорошенькие небылицы ты плетешь, – прошептал тайный советник племяннику на ухо. – Любопытно будет посмотреть, как потом будешь выкручиваться.

– Не бойся, дядя Яков, – парировал он, – впереди еще одна глава. – И снова обратился к рыжей девице: – Итак, уговор. Аманда, вы нам поможете. Но есть один нюанс, и я должен вам подробно его объяснить. Барон в тюрьме, как вы уже знаете…

Она перебила его:

– Какой еще барон? Он же принц?

– Конечно, принц, – поправился Франк Браун. – Он называет себя просто бароном, такая уж мода у принцев – блюсти режим инкогнито. Итак, его высочество принц…

Она прошептала:

– Так он еще и высочество?

– Конечно! – воскликнул Франк. – Его императорское, королевское высочество! Но вы должны поклясться, что не станете об этом распространяться – ни одной живой душе! Итак, принц томится в подземелье, под строгой охраной. К нему никого не пускают, лишь его адвоката. Поэтому ему совершенно невозможно быть с женщиной до самого смертного часа.

– Ах, – вздохнула она. Ее интерес к бедному принцу заметно поубавился. Но Франка Брауна это совершенно не смутило. Уверенно, с пафосом он продолжал:

– И тогда в ужасной тоске, глубочайшем отчаянии и неутолимой жажде мести принц вдруг вспомнил об удивительных опытах его превосходительства действительного тайного советника, профессора доктора тен Бринкена, этого выдающегося светила науки. Юный, прекрасный принц, в цвете лет вынужденный сказать «прощай» этому прекрасному миру, со времен своего золотого детства запомнил доброго старого господина, ухаживавшего за ним в час хворобы, угощавшего сластями… Вот он сидит, Аманда, – посмотрите же на него. Он – эмиссар мести несчастного принца. – Франк удостоил дядю эффектным жестом. – Этот достойный господин опередил свое время на две головы. Как появляются дети на свет – вам уже известно, Аманда; знаете вы и о том, как их делают. Но что вам неизвестно пока – так это таинство, открытое этим благодетелем человечества: как зачинать детей, если ни мать, ни отец вообще не видят друг друга. Благородный принц будет и дальше томиться в своей темнице или уже покоиться в хладной могиле, в то время как вы, барышня, при потворстве этого доброго старика и при компетентном содействии доктора Петерсена, сделаетесь, как в чудесной сказке, матерью его наследника!

Аманда уставилась на тайного советника. Замена прекрасного благородного принца на пороге неправедной казни на старого безобразного ученого явно ей претила. Заметив в ее лице перемены, Франк Браун пустился в новую выдумку, дабы развеять ее сомнения:

– Дитя принца – твое дитя, Аманда, – должно явиться на свет в полнейшей тайне. И пребывать в безвестности, пока не вырастет, чтобы защитить его от козней и интриг злого семейства. Конечно, он будет принцем, как и отец…

– Мой ребенок будет… принцем? – прошептала она.

– Да, конечно! – закивал Франк Браун. – Или принцессой – тут уж как Бог велит! У него или у нее будет все – замки, владения, деньги… Но ты не должна в будущем стать чаду обузой – навязывать ему свое общество и как-либо компрометировать!

Сработало: крупные слезы покатились по ее щекам. О, она уже ощущала себя в этой роли, уже переживала сей безмолвный душераздирающий отказ от любимого дитяти… Она же распутная девка… а ее дитя – принц! Как посмеет она приблизиться к нему? О, она была готова молчать, страдать, терпеть, лишь молиться за своего отпрыска. Никто не должен знать, кто – мать. Она горько зарыдала – все тело ее заходило ходуном; бросилась на стол, закрыла лицо руками и горько заплакала. Ласково, почти нежно, отвел Франк от лица ее руки, не без искреннего чувства огладил непослушные, растрепанные кудри. Он сам почувствовал вкус того сентиментального лимонада, который тут развел. На минуту все показалось ему совершенно реальным.

– Обещаю, – рыдала Аманда, – обещаю вам, что я никогда не буду навязываться, буду тише воды ниже травы. Но… но…

– Что такое, дорогая моя? – тихо спросил он.

Она схватила его руку, пала пред ним на колени и громко выпалила самое важное:

– Только одно… только одно! Смогу ли я хоть иногда видеть его? Хоть издали… на расстоянии?

– Может, хватит уже комедию ломать? – бросил ему тайный советник.

Франк Браун свирепо глянул на него. Тен Бринкен был прав, но это и злило.

– Молчи, старый дурень, – пробормотал он, – разве не постигаешь ты эту красоту?

Он нагнулся к девушке:

– Ты увидишь его, увидишь своего юного князя. Я буду брать тебя с собою, когда он пойдет со своими гусарами. Или в театр, когда он будет сидеть в своей ложе, – ты увидишь его…

Она не ответила ничего, но стиснула его руки и со слезами принялась их целовать.

Тогда он медленно поднял ее, осторожно усадил в кресло и снова налил ей бокал до краев – шампанское с солидной примесью коньяка.

– Значит, у нас есть ваше согласие? – спросил он.

– Да, я согласна, – тихо ответила она. – Что еще нужно сделать?

Он на мгновенье задумался.

– Для начала – небольшой контракт. – Он обратился к ассистенту. – Доктор, бумага у вас найдется? И перо? Хорошо! Итак, пишем. В двух экземплярах, если угодно. – Он начал диктовать: нижеподписавшаяся добровольно предоставляет свое тело для нужд опыта под руководством его превосходительства тен Бринкена, твердо обещает в точности следовать указаниям этого господина, после рождения ребенка полностью отказывается от любых притязаний на него. За это его превосходительство обязуется немедленно положить на счет подписавшейся пятнадцать тысяч марок и открыть его для пользования после успешного разрешения от бремени. Он обязуется, далее, нести издержки по ее содержанию и до родов выплачивать ей ежемесячно по сто марок карманных денег.

Он взял написанное и еще раз громко прочел.

– Но тут ведь ничего нет о принце? – заметила она.

– Конечно, нет, – ответил он. – Ни звука. Это должно быть строжайшей тайной.

Она понимала. Но кое-что все еще беспокоило ее.

– Почему, – спросила она, – выбрали именно меня? Для бедняжки принца, наверное, всякая женщина сделала бы все, что только в ее силах.

Франк не знал, что ответить. Вопрос застал его врасплох своей неожиданностью. Но он все же умудрился подобрать нужные слова:

– Да, знаете ли, – начал он, – дело вот в чем: принц в юности любил одну красивую графиню – любил с пылом, на какой способен только истинный высокородный. Она любила этого прекрасного благородного юношу не меньше. Увы, она более не в этом мире.

– Умерла? Но от чего?

– Эх, ну… от кори. Так вот, эта прекрасная возлюбленная благородного принца обладала точно такими же рыжевато-золотистыми волосами, как у тебя. Вы с ней довольно похожи… и последним настоянием принца было найти такую мать его ребенку, чтобы она напоминала его зазнобу. Он вручил нам ее портрет, точно описал ее, и мы хоть и обшарили всю Европу, но не нашли подходящей женщины… уже отчаялись, но этим вечером встретили вас.

Она рассмеялась, польщенная:

– Я и правда так похожа на прекрасную графиню?

– Как сестрица! Надобно сделать ваше фото – о, как счастлив будет принц, когда его увидит и поймет, что просьба исполнена в точности!

– Да, непременно! – с пьяным восторгом подхватила женщина. – Давайте перо!

Все было уже приготовлено. «Ама…», – стала выводить пером златокудрая красавица.

– Как тебя полностью зовут? – спросил Франк.

– Аманда… а отец мой – пекарь Драгорре в Гальберштадте. – И, не закончив имени, она изобразила свою фамилию. Получилось нечто вроде: «А_мандрагора».

Франк Браун принял листок из ее рук; отложил… и снова схватил, впившись в него взглядом.

– Величайший Боже! – выпалил он. – Вот как… вот, значит, как…

– Ну, что там? – спросил нетерпеливо доктор Петерсен.

Он протянул ему контракт.

– Вот… вот… взгляните-ка на подпись…

Доктор Петерсен посмотрел на листок.

– И что? Не нахожу ничего примечательного.

– Ну вы-то, само собой, не найдете. Передайте контракт тайному советнику… Только прочтите, дядя Яков!

Профессор рассмотрел подпись.

– Это просто чудно́е совпадение, – заметил он, аккуратно складывая листок и пряча его в нагрудный карман. – Случайность, иначе говоря.

Но его племянник воскликнул:

– Случайность? Ладно, пускай случайность… Все странное и загадочное – для вас только случайность, совпадение! – Он позвал кельнера. – Вина мне, вина! Я хочу выпить… Аманда Драгорре… Мандрагора – за твое здоровье!

Он сел к столу и склонился к тайному советнику.

– Дядюшка Яков, помнишь старого советника коммерции Бруннера из Кёльна? И его сына, Марко? Он учился со мной в одном классе, хотя был на пару лет старше. Над ним подшучивали: Марко Бруннер – маркобруннер, совсем как вино. Вот вам и случайность: старый советник – убежденный трезвенник, как и его супруга, как и все его дети. Кажется, в их доме на Ноймаркет никогда не пили ничего, кроме воды и молока, чая и кофе… Но Марко повадился пить еще в гимназии, часто мы приводили его домой пьяным. Потом он стал курсантом, потом лейтенантом… и понеслось! Он пил все больше и больше, наделал глупостей и был изгнан из полка. Старик трижды отправлял его лечиться, и трижды он через несколько недель начинал пить еще сильней, чем прежде. И вот ведь совпадение: он, Марко Бруннер, пил маркобруннер. Такая у него появилась идея фикс – он обходил все кабаки города в поисках своей марки, от одного края берега Рейна до другого. Мог себе это позволить – бабушка щедро спонсировала его вопреки всему. «Знаете что? – орал он в пылу горячки. – Маркобруннер прикончит Марко Бруннера! Почему? Потому как Марко Бруннер прикончил сейчас маркобруннер!» И все смеялись над этой его шуткой… Все – шутка, все – случайность… вся жизнь лишь шутка и случайность! Но я уверен, что старый советник коммерции много бы дал за то, чтобы этой шутки никогда не было… и еще знаю, что он никогда не простит себе, что назвал своего бедного мальчика Марко, а не Хансом там, или Петером… И все же это случайность – глупая, гротескная случайность, как и подпись этой невесты принца.

Девица встала и, шатаясь, облокотилась на стул.

– Я – невеста принца! – выпалила она. – Давайте его сюда!

Она взяла бутылку коньяка и налила себе полный стакан:

– Я хочу принца, слышите? Prosit, дорогой принц!

– Его, к сожалению, нет здесь. – Доктор Петерсен закатил глаза.

– Нет? – Аманда рассмеялась. – Нет! Так пусть будет другой! Да! Ты… или ты… или даже ты, старикашка! Безразлично – лишь бы это был мужчина! – Она расстегнула блузку, спустила юбку, расшнуровала корсаж и бросила его в зеркало. – Хочу мужчину… идите ко мне, все трое! Позовите и с улицы, если хотите!

Ткань блузки скользнула вниз. Обнаженная, стояла Аманда перед зеркалом, сжимая обеими ладонями свои груди.

– Кто меня хочет? Подходите… все! Сегодня это не стоит ни пфеннига, потому как – праздник на календаре… для детей и солдат – благотворительность. – Она простерла руки, обнимая воздух. – Солдаты! Гусары… ведите ко мне целый эскадрон!

– Постыдись! – воскликнул доктор Петерсен. – Какая же невеста принца так скверно себя ведет? – Но глаза его с жадностью прилипли к ее полной груди.

Она захохотала:

– Ах, что там – принц, не принц! Меня может взять всякий, кто только захочет! Мои дети – публичные… их может заделать мне кто угодно – хоть принц, хоть нищий!

Ее тело трепетало, грудь вздымалась. Жаркое желание торжествовало в этой бледной плоти, сладострастие текло по этим голубым жилкам. И ее взгляды, и ее дрожащие губы, и ее молящие и требовательные черты, и бедра, и груди – все кричало о неистовом томлении. Она уже не выглядела как профурсетка – без всех вуалей, свободная от всех оков, была она как могучая праматерь, сиятельная от маковины до пят.

– Вот же – то, что нам надобно, – шептал Франк Браун. – Мать-земля, Кибела…

Внезапно Аманду охватила мелкая дрожь, всю ее кожу усеяли мурашки. Кое-как переставляя ноги, она поплелась к софе, рухнула на нее.

– Что это такое со мной, не пойму, – пожаловалась она. – Голова кругом!

– Хлебнули лишнего, – пояснил референдарий. – Вот, выпейте и попробуйте заснуть. – Он снова поднес к ее рту полный бокал коньяка.

– Да… поспать бы… – пробормотала она. – Будешь спать со мной, парнишка?

Она растянулась на софе наискось и подняла в воздух обе ноги. Громко захохотала, потом зарыдала – а уж рыдания перешли в тихий бессвязный плач. Наплакавшись вдоволь, пьяная девица перевернулась на бок и закрыла глаза.

Франк Браун накрыл ее и подоткнул ей под голову большую подушку. Заказал кофе, подошел к окну и распахнул его настежь, но тотчас же снова закрыл, едва в комнату проник свет раннего утра.

– Ну, господа, вы довольны этим объектом? – вопросил он.

Доктор Петерсен восторженно разглядывал храпящее на софе тело.

– По-моему, подойдет как нельзя лучше, – сказал он. – Ваше превосходительство, вы же обратили внимание на ее сложение? Она как будто предназначена для безукоризненных родов.

Вошел кельнер и подал кофе. Франк Браун сказал:

– Протелефонируйте на станцию медицинской помощи. Пусть пришлют носилки… даме стало плохо.

Тайный советник изумленно воззрился на него:

– Что это значит?

Племянник рассмеялся:

– Это значит, что я все продумал наперед, дядюшка. Это значит, что я думаю за тебя и, как мне кажется, толковей тебя. Неужели ты полагаешь, что эта дама, протрезвев, решит ехать с тобой? Пока я задурил ее байками и вином, но это не может длиться вечно. От вас, двух героев, она сбежит на первом же углу, несмотря на все деньги и всех принцев мира! Поэтому надо браться за дело. Вы, доктор Петерсен, когда прибудут носилки, отправляйте девушку сразу на вокзал. Первый поезд отходит, если не ошибаюсь, в шесть утра – он-то вам и нужен. Выкупите все купе и уложите там пациентку. Думаю, она не пробудится, но, если это вдруг случится, влейте ей рюмку коньяка с парой капель морфия по усмотрению – так вы уже к вечеру благополучно прибудете в Бонн. Телеграфируйте, чтобы на вокзале вас ждал экипаж тайного советника, сажайте туда девушку и везите в вашу клинику – уж оттуда-то ей будет нелегко сбежать. Для этого у вас есть свои возможности и средства.

– Но, позвольте, Франк, – заметил ассистент, – это же, в сущности, похищение.

– Оно самое, – подтвердил референдарий. – Не тяготитесь этим сверх меры – у вас на руках подписанный контракт, а там уж будь что будет. Довольно разговоров – делайте, как только что оговорено.

Доктор Петерсен обернулся к своему патрону. Тот молча и задумчиво стоял посреди комнаты. Можно ли взять первый класс? И какую комнату выделить пациентке? И не стоит ли нанять еще охранника?..

Между тем Франк Браун подошел к спящей.

– Ты красива, – прошептал он. – Твои кудри – как огненно-золотые змейки. – Он снял с пальца золотое колечко тонкой работы с крохотной жемчужиной. – Вот, возьми. Эту вещь мне подарила Эми Стэнхоуп[12] – в тот час, когда меня перестали травить ее чарующие яды. Она – красивая, сильная, и, как ты, довольно-таки странная особа! Спи же, чаровница, – и пусть тебе приснятся прекрасный принц и ваш общий ребенок. – Он нагнулся, запечатлел на ее лбу поцелуй.

Принесли носилки. Носильщики уложили спящую, одели ее, набросили поверх тела шерстяное одеяло, вынесли. «Будто мертвое тело», – подумалось Франку Брауну.

Доктор Петерсен попрощался и удалился следом, и наконец-то дядя и племянник остались одни. Несколько минут они провели молча. Но вот тайный советник подошел к референдарию.

– Благодарю тебя, – сухо сказал он, кладя руку тому на плечо.

– Не за что, – в таком же тоне ответил Франк. – Ведь ты хорошо понимаешь, что я сделал это не для тебя, а для себя. Так, смеха ради… такое себе развлечение.

– Я так и думал… И вот, так как эта история занимает тебя, то я сообщу тебе одну вещь, имеющую к ней отношение. Видишь ли, в то время, когда ты изощрялся в своих измышлениях насчет принца, мне пришла в голову одна мысль – усыновить ребенка, если таковому суждено явиться на свет. Вот видишь, – старик ехидно улыбнулся, – древний миф оправдывается: это странное будущее существо еще прежде, чем явиться на свет, отнимет у тебя кругленькое состояньице. Оно будет моим наследником. Сообщаю тебе это, чтобы ты не тешил себя несбыточными мечтами.

– Хорошо, – спокойно заметил Франк. – Все равно ты сделал бы это рано или поздно.

Профессор выдержал его прямой взгляд, ничего не ответив.

– Пожалуй, лучшего момента подбить счета у меня не будет. Я часто злил тебя, давал поводы для серьезной обиды. Ты славно поквитался со мной – так поделом же мне. Но хотя бы за идею, которую я тебе подал, и помощь, какую оказал… может, найдешь возможным уплатить хотя бы все мои долги?

– Сколько? – спросил старик, с трудом сдерживая насмешливую улыбку.

– Немного. Тысяч двадцать марок – не больше.

Фраза повисла в воздухе. Тайный советник не торопился с ответом.

– Ну так что? – нетерпеливо вопросил племянник.

– Что? – эхом повторил старик. – Не думаешь же ты всерьез, что я стану покрывать твои счета?

Франк Браун уставился на него, чувствуя, как стучит кровь в висках. И все же он сдержал себя в руках.

– Дядюшка Яков, – начал он дрожащим голосом. – Я не стал бы тебя просить без крайней нужды. Срок уплаты по моим счетам истекает, почти уже горит. К тому же почти все мои долги – карточные. То есть долги чести!..

– А зачем было играть, зная, что нечем платить? – желчно спросил тен Бринкен.

– Я знаю, я идиот, глупец, – бросил в сердцах племянник. – Конечно, не стоило мне так безрассудно себя вести. Но сделанного не воротишь – надо платить. И вот еще что – я больше не могу просить помощи у матушки. Ты не хуже меня знаешь, что она и без того делает для меня больше, чем может. К тому же совсем недавно… вот только-только что… она уже помогала мне уладить дела. И она сейчас хворает, так что я не стану ее тревожить.

Тайный советник растянул губы в хищной ухмылке бывалой лукавой лисы.

– Жаль твою бедную матушку, – произнес он, – но и я ничем помочь не могу. Тут уж не обессудь!

– Дядя Яков! – возопил Франк Браун, вне себя от холодности этой насмешливой рожи в морщинах. – Дядя Яков, ты сам не ведаешь, что творишь. В крепости я должен несколько тысяч другим арестантам и обязан произвести расчет до конца недели. Еще у меня целая прорва мелких долгов разным людям, дававшим денег взаймы под честное слово, – не могу же я подвести их. Я занял даже у коменданта, чтобы приехать сюда…

– И у него тоже? – изумился профессор.

– Да, и у него! Я соврал ему, что ты при смерти и я еду к твоему одру оказать тебе последнюю поддержку. Поэтому он и согласился одолжить мне…

– Так вот что ты ему наплел? – Тайный советник осуждающе покачал головой. – Да ты у меня просто маэстро низкоморальных махинаций. Пора преподать тебе урок, что ж!

– Святые угодники! – вскричал Браун. – Да образумься же ты, дядя Яков! Нужны мне эти деньги… если ты мне не поможешь – я пропал!

– Ну, большой разницы не будет. – Тайный советник пожал плечами. – Ты и без того пропал – из тебя никогда не выйдет дельного человека.

– И это говоришь мне ты, родной дядя?

– Говорю, как слышишь. Ну как, помогло тебе твое расточительство? Всегда сорил средствами самым безрассудным образом, а теперь…

– Может, я и мот, дядя, – перебил его племянник, – но я никогда не тратился на самые греховные мерзости, как это делал ты.

Он выпалил это в ярости – и ему показалось, будто он поднял незримый хлыст и опустил прямо на уродливое лицо старикашки. Выпад попал в цель – но попал в молоко, не встретил никакой преграды, кроме, может быть, небольшого количества дурно пахнущей ряски, липкой нутряной слизи. Спокойно, почти дружелюбно тайный советник ответил:

– Я вижу, ты все еще не поумнел. Позволь же твоему старому дяде дать тебе добрый совет – глядишь, и принесет тебе пользу. Если тебе что-то от кого-то нужно, будь готов прогибаться под чьими-то маленькими прихотями. А как прогнешься – так воспользуйся же своим положением! Согласись, я многого добился в этой жизни. Я достиг почти всего, чего только хотел. Кто ты такой, чтобы унижать меня? Вот только сегодня ты понадобился мне – и я, так и быть, закрыл глаза на твою непреходящую, возмутительную дерзость по отношению к серьезному, уважаемому человеку. Как видишь, не зря я тебя терпел – задуманный план да воплотился в жизнь. Теперь ситуация полярная – ты приходишь просить меня о чем-то, но никаких уступок твоя наглая натура даже не подразумевает. Нет, даже не вздумай сейчас становиться шелковым – со мной этот фокус уже не пройдет, увы. А вот если ты к кому-то другому с большим почтением обратишься… может, тебе и перепадет. И если перепадет – помяни меня, старого дурака Якова, редким добрым словом!

На это Франк Браун заметил:

– Дядя, я пошел путем унижения. Сделал это – первый раз в жизни; сделал, когда попросил тебя – попросил! Но еще раз этим путем я не пойду. Неужели ты хочешь, чтобы я еще больше перед тобою унижался? Будет, довольно – просто дай мне денег, и я уйду.

Тайный советник ответил:

– Я тебе предложу кое-что, дорогой. Только обещай меня выслушать и не приходи в бешенство – что бы ни услышал!

– Хорошо, дядюшка, – спокойно промолвил Браун.

– Итак, слушай. Я дам денег, столько, сколько тебе понадобится, чтобы привести в порядок дела. Дам даже больше – относительно цифры мы уж сойдемся. Но мне ты будешь нужен в моем имении. Я постараюсь устроить так, чтобы тебя перевели ко мне в город и не томили больше в крепости.

– Звучит неплохо! Но на какой срок ты меня запрашиваешь?

– Где-нибудь на год… может, и раньше отпущу.

– Что ж… Какие будут мои обязанности перед тобой?

– Сущие пустяки. Это просто маленькое побочное занятие – ты привык к нему, оно тебе не покажется трудным.

– О чем же речь?

– Видишь ли, мой юный друг, – продолжал тайный советник, – понадобится помощь с девушкой, которую ты раздобыл. Ты прав – добровольно она с нами не задержится, и мы мало что сможем поделать в этом случае. В частной клинике человека закрыть легко, как в тюрьме или остроге… но, к сожалению, у нас подобных условий нет. Не могу же я взять и запереть ее в террариум вместе с лягушками или в клетку с обезьянами, правда?

– Правда, дядя Яков. Придется придумать что-то получше.

– О, я уже придумал. Нам нужен кто-то, кто удержал бы ее. Но мой ассистент доктор Петерсен, сдается мне, – не тот склад ума, что способен пробудить долгосрочный интерес. Такого на одну ночь – и то с трудом хватит. Нам нужен человек с энергетикой. И как раз я подумал о тебе…

– Обо мне? – переспросил Франк Браун.

– Да, мой мальчик, о тебе, – произнес тайный советник. – В этом деле ты будешь как нельзя кстати. Ты, уверен, сумеешь ее удержать. Будешь нашептывать ей всякий вздор с придыханием… твоя дикая фантазия хотя бы получит сколько-нибудь дельную цель. А за неимением принца она влюбится в тебя – так ее чувственные потребности удовлетворятся. Если же ей будет мало одного тебя – что ж, за тобой достаточно друзей и знакомых, которые с удовольствием воспользуются случаем провести несколько часов в обществе прелестного создания, не обремененного излишком этой старой шелухи-морали…

Голос Брауна зазвучал глухо, хрипло, нездорово:

– Дядя, что вы мне предлагаете? Стать ублажателем этой девки, покуда она носит в себе ребенка убийцы? Наперсник продажной бабы… хорошенько это вы меня…

– Да-да, я все понимаю, мой мальчик. Но другой работы для тебя у меня, прости, нет!

Франк Браун не ответил. Больше унизить нельзя было! Попран ногой, раздавлен, как червяк… Вот она, жестокая месть старого дьявола!

Тайный советник заметил его реакцию, и змеиная улыбка озарила его лицо изнутри ядовитым светом.

– Обдумай это спокойно, мой мальчик, – начал было он. – Ну что в этом, если так уж подумать, плохого? Будешь получать стол и квартиру, рассчитаешься с долгами…

Но Франк уже не слушал: кровь бросилась ему в голову, на языке вертелись самые страшные ругательства, руки трясло. Он не помнил, как схватил шляпу и выбежал на улицу. Ясное утреннее солнце ударило ему по глазам.

Он шел, не разбирая дороги, чувствуя себя вывалянным в грязи после сильного удара обухом по голове. Остановившись у тумбы с театральными афишами, он принялся читать их – и поймал себя на том, что видит слова, но не понимает их смысл.

В следующий раз Франк опомнился на вокзале; подошел к кассе и попросил билет.

– Куда? – спросил билетер.

А и впрямь – куда ему податься?

– Кобленц, – глухо ответил Браун, подивившись чуждости собственного голоса. Он принялся обшаривать карманы в поисках мелочи. – Третьим классом. – На это еще хватало. Получив билет, он поднялся по лестнице на перрон, занял свободную скамью и стал ждать.

Вскоре он увидел, как выносят накрытые носилки, а за ними идет доктор Петерсен. Он не двинулся с места, как будто все это не имело к нему отношения. Он видел, как прибыл поезд, наблюдал, как ассистент тен Бринкена открывает купе первого класса. Носильщики осторожно пронесли свой груз в темный проем.

Тогда он пошел в самый конец поезда. Челюсть свело от смешка. «Все правильно, – думал он, – третий класс – в самый раз для ублажателя профурсеток». Но боль обиды как-то поугасла, едва он пристроился на жесткой скамье, забился в свой угол, уставился в пол. На смену яркой эмоции пришло серое равнодушие. Периодически до его слуха доносились объявления названий станций. Казалось, состав следует экспрессом, пропуская три-четыре остановки за раз, – и вдруг замедляется, и тогда между полустанками успевала пройти не одна вечность.

В Кёльне ему пришлось пересесть и подождать поезд, следовавший на Кобленц. Но ожидание нисколько не досадовало ему. Он едва замечал, где находится сейчас – на скамье у здания вокзала или в вагоне. Прибыв к месту своего назначения, он так же отстраненно сошел на перрон и побрел наугад по узким улочкам.

Ночь опустила свой темный покров, и Франк вспомнил, что вообще-то должен быть наверху, в крепости. Перейдя мост, он поднялся в гору по узкой, протоптанной башмаками арестантов тропинке, миновал негостеприимный подлесок. Вот уже и казарменный плац – такой знакомый. А спустя какое-то время стены камеры обступили его, и койка услужливо подставила ему свою продавленную спину.

Пройдя по коридору, кто-то заглянул в камеру, подсветил себе свечой. Оказалось, это был военно-морской врач, доктор Клеверьян.

– О, привет, – бросил он. – Значит, фельдфебель был прав! Уже вернулся, братишка? Ну, давай, пошли… наш ротный держит банк.

Франк Браун не шевельнулся, он едва слышал, что ему говорят. Тогда Клеверьян схватил его за плечо и сильно потряс.

– Ты что, уже спать собрался, сурок? Не дури, пойдем!

Франк Браун вскочил, как если бы что-то подкинуло все его тело вверх. Он схватил стул, поднял его и шагнул к доктору.

– Прочь, – прошипел он, – прочь, негодяй!

Клеверьян вгляделся в его бледное лицо: черты искажены до неузнаваемости, взгляд остановился. Зрелище воскресило в памяти бледные пережитки врачебной этики, и он мигом оценил ситуацию.

– Ладно, ладно, – сказал он спокойно и вышел. – Не серчай.

Какое-то время Франк Браун простоял со стулом в руках. Голова его была пуста, как протекший кувшин. Он слышал, как стучат в дверь, – звук несся, словно из дальних далей. Он поднял глаза – из марева перед ним выплыл силуэт низенького курсанта.

– Ты вернулся? – спросил этот призрак. – Что с тобой?

Франк упорно не отвечал, и курсант, слегка напуганный, ушел ненадолго; вскоре вернулся с бокалом и бутылью бордо.

– Давай-ка, – пробормотал он, – выпей. Хуже не будет.

И Франк Браун выпил. Он чувствовал, как вино растекается по жилам, как селится в ногах дрожь. Он тяжко опустился на кровать; курсант поддержал его.

– Пей! – настаивал он. Но Франк Браун отмахнулся.

– Нет, нет, – шептал он. – Я от него скверно опьянею. – Он слабо улыбнулся. – Я же сегодня… я сегодня еще крохи во рту не держал!

Его ушей коснулся шум: громкий смех и крики.

– Что там такое? – равнодушно спросил он.

Курсант ответил:

– Играют. Вчера поступили двое новеньких. – Он пошарил в кармане. – Я получил телеграмму для тебя. Денежный перевод на сто марок – пришла сегодня вечером. Вот!

Франк Браун взял листок. Пришлось прочесть дважды, чтобы до него дошла суть. Дядя посылал ему сто марок, сообщая при этом: «Считай, что это задаток».

Франк дернулся. Туман рассеялся, будто пелена алого дождя встала перед глазами…

Задаток! Задаток? Да, за то самое… занятие, предложенное ему стариком… За это!

– Вот деньги. – Курсант протянул ему купюру.

Он схватил бумажку, чувствуя, как та обжигает ему кончики пальцев – и эта боль, ощутимая почти физически, была едва ли не приятна ему. Он закрыл глаза, позволяя этому огню наполнить персты, ладонь, всю руку; дал обжечь до самой кости – этим последним, самым позорным оскорблением…

– Подай вина! – крикнул он. И пил, пил; и казалось ему, что темное вино гасит весь этот шипящий жар в его душе.

– Во что там играют? – спросил он. – В баккара?

– Нет, в кости – в «семерку».

Франк Браун взял его за руку.

– Давай, веди меня туда.

Они вошли в казино.

– Вот и я! Сто марок на восьмерку! – И бросил свою банкноту на стол.

Ротмистр перевернул стаканчик. Выпала шестерка…