Десять лет горного воздуха, десять лет одиночества. Кожа на икрах жутко задубела, подкованные башмаки, казалось, оставляли следы даже на камне. Винтовку он брал в руки с превеликой осторожностью, ибо боялся лишним движением расплескать воздух, сломать тишину. Он набрал полную грудь и крикнул – скалы дрогнули, будто сейчас расколются.

К вечеру он шел по травяному морю пустоши, и оно было как кровавое. Солнце ушло, но не погасло – окрасило все вокруг в багровый цвет: и море, и фьорд, и всю эту безлесную высь. Легкий ветер перебирал его волосы, отгонял прочь дрему. Он поднял руку, посмотрел вниз, потом назад – на пустошь. Затем снова на море.

И опять он ощутил высоту и свое безграничное одиночество. Странное чувство силы охватило его – какой-то невероятной власти, что рвалась наружу.

Медведь! Он бы голыми руками размозжил ему голову.

Он осмотрелся. Вот бы найти крутой утес, куда можно взобраться! Еще выше!

Но пустошь и так была самой высокой точкой во всем массиве.

Вдруг он спохватился. Улыбнулся… Вниз, в ущелье! Прямо в этот черный зев, прочь из царства вечного света, что даже в полночь не погружается во тьму.

Широкими шагами он заспешил к расселине. У края остановился, заглянул вниз – но ничего не увидел. Он бросил камушек и услышал, как тот ударяется о выступы, отскакивает. Стук, стук. Все тише. Стук, стук. Все глуше, все дальше. Удара о дно он уже не расслышал. Должно быть, ущелье очень глубокое. Глаза его сверкнули при мысли об опасности!

Он снова взглянул на солнце.

– До встречи в полночь! – крикнул и начал спускаться.

Дорогу до первого выступа он знал: там он однажды подстрелил луня, и тот упал в пропасть. Теперь – дальше. Он боязливо карабкался в сторону, руками и ногами нащупывая опору. Вышел на узкое плато, с одной стороны – обрыв. Споткнулся и провалился в какую-то дыру. Осмотрелся в расселине – может, удастся протиснуться? Он поднялся. Если бы только грудь не была такой широкой! Выдохнул весь воздух – и с нажимом просочился вниз. На миг показалось – застрянет, так и останется здесь, похороненный заживо между камнями.

И вспомнились ему отважные германские рыцари, гордые мужи в железных кирасах, живописуемые учителем истории. Они шли перебить крестьянскую чернь, одурманенную речами Гуттена и Лютера, поднявшую восстание и жегшую усадьбы; мечтали окрасить свои голубые стальные доспехи в красный. Но поначалу удача оставалась на стороне крестьян: они забивали рыцарей цепами и дубинами. Рыцари в страхе бежали, прятались в дуплах деревьев – лишь бы не погибнуть бесславно. И так хорошо прятались, что ни одна душа не могла их найти – даже спустя сотни лет. И лишь когда поздние потомки тех крестьян валили старое дерево, внутри находили доспехи и скелет рыцаря, умершего от голода. Был ведь еще рисунок в учебнике, Германия того времени: обширные поля, между ними – редкие старые пастбища, ольха и ясень. Все деревья высокие, в каждом – по скелету в стальных доспехах.

Неужели и ему уготована участь благородных рыцарей? Или он сможет протиснуться сквозь скалу, как Один, когда в пещере Суфтунга Гуннлед поднесла ему волшебное питье? Он тогда обернулся червем и выполз из расселины под дождем, обманув влюбленную дочь великана. Он тихо пробормотал четвертое заклинание Одина:

Червем извивался он меж камней, дюйм за дюймом протискиваясь все ниже. Наконец почувствовал: ноги свободны. Расселина кончилась. Он осторожно двинулся дальше. Бедра, туловище, грудь – но нигде не найти опоры на гладком камне. Тогда он позволил себе упасть, стараясь прижаться к стене как можно теснее. Падение его оказалось неглубоким; вскоре он очутился на узком выступе и вцепился в него. Ощупал пространство вокруг – и понял: он в галерее неправильной формы, шириной около метра, уходящей вниз. Он прополз немного, пока галерея не кончилась, снова нащупал выступ, потом еще один – так он все глубже пробирался во мрак. Время от времени он откалывал по кусочку камня и бросал в пустоту, чтобы понять, высоко ли забрался.

На одном выступе, где получалось стоять только на одной ноге, он попробовал глянуть вниз – и ничего не увидел; и обнаружил, что больше не может нащупать ни угла для опоры, ни расселины, чтобы зацепиться. Но в ушах отозвался шум упавшего камня: удар глухой, будто о что-то мягкое. Тогда он решился и спрыгнул.

Он упал на колени, повалился ничком. Высота падения превышала человеческий рост, но он не ушибся: поверхность оказалась мягкой, даже вязкой. Он потер лоб, стараясь не потерять сознание, огляделся. Мрак – со всех сторон, спереди и сзади… или ему кажется? Вроде бы где-то в стороне брезжит тусклый свет.

Он пошел на этот свет.

Это точно был свет, матово-желтый, робко пробивавшийся из-за каменного выступа. Он свернул за острый угол. И застыл.

У мелкого пруда, отливавшего серебром, на корточках сидела женщина. Наполовину сгоревший факел, воткнутый между камнями, освещал ее белые одежды. Они свободно ниспадали, открывая только шею, руки и затылок. Тяжелые темные пряди лежали на плечах и спине. Женщина полуобернулась к нему, почти не глядя. Поднялась, взяла плоскую миску, наполнила до краев. Подошла и протянула ему питье.

Ослепленный светом после глубокого мрака, он взял миску и поднес к губам.

Вдруг она издала страшный вопль; потом подскочила, едва он успел сделать глоток, выхватила миску и разбила о камни.

– Ты?

Он смотрел на нее, ничего не понимая. Но медленно, медленно в нем зашевелилось воспоминание, обретая форму, царапая острыми когтями нервы. Чуть слышно он ответил:

– Ты.

– Да, – сказала она. – Ты узнаешь меня?

Он кивнул.

Теперь, когда глаза привыкли к свету, он разглядел окружающее. Пруд, показавшийся поначалу серебряным, предстал лишь мутной, вязкой лужей, покрытой тиной. Женщина тоже выглядела иначе: одежды превратились в лохмотья, волосы сбились колтунами, выпачканными в чем-то красном. На затылке и руках он заметил свежие рубцы. Были и старые, покрытые коркой – коричневатые, синюшные. Глаза ее тревожно бегали.

Она снова заговорила:

– Уже очень долго…

Он молчал. Она задумалась.

– Кажется, лет десять?

Он по-прежнему молчал.

– Откуда ты пришел?

– Оттуда. Сверху.

Она повторила, медленно, словно разбирая каждое слово:

– Оттуда… сверху…

Помолчала.

– Сверху? Когда-то я тоже была высоко, очень высоко, с тобой. Помнишь?

– Да.

– Тогда ты пришел ко мне и говорил со мной. Ты задавал столько вопросов, но я не могла ответить, хотя и понимала тебя. Я делала, что ты хотел, и ты обещал забрать меня с собой, еще выше! Я отдала тебе все, и ты взял. Потом ты сказал, что я должна идти за тобой. Ты поднялся, и я пошла. Все выше и выше, а ты шел так быстро. Ноги подкашивались, ступни болели. Но ты говорил: иди за мной. Я прикусывала губу, превозмогала боль и шла. Обламывала ногти о скалы, щиколотки разбивала о камни. К вечеру конечности наливались свинцом – я не могла двинуться. Но ты твердил: иди за мной. И я карабкалась, пока не увязла в болоте. Ты подошел, сказал, что мне нельзя отдыхать, и вытащил меня. Времени нет, путь долог. Я сделала еще несколько шагов и снова упала. Тогда ты увидел, что я больше не могу. Я умоляла: дай отдохнуть, отдохни немного со мной. А ты только кричал: «Нет! Нет! Нельзя отдыхать!» Потом схватил меня и бросил в ущелье.

Грудь ее тяжело вздымалась. Она замолчала.

– И ты упала сюда? – спросил он.

Она выразительно посмотрела на него и засмеялась:

– О нет! Я падала, падала. Но неглубоко. Кто-то поймал меня на выступе, увел, оставил у себя. А потом сбросил вниз – так же, как и ты. И еще ниже меня поймал другой. Встретил поцелуями, но тоже сбросил. Так многие подхватывали меня и бросали все ниже и ниже. Пока я не оказалась здесь! – Глаза ее вспыхнули. – Теперь мне некуда падать!

Он выдержал ее взгляд.

– И здесь ты совсем одна?

Она расхохоталась ему в лицо.

– Одна? Здесь я не бываю одна. – Она показала рукой назад. – Там проселочная дорога – рукой подать. Ха-ха! Я не одна! Приходят паломники – все жалкие, горбатые, с разбитыми ступнями, уродливые, страждущие, с впалыми глазами. И каждый страсть как хочет пить. Каждый платит мне за напиток, и каждому я протягиваю его. Понимаешь? Каждому!

В голосе зазвенело исступление. Вдруг она умолкла, подошла, положила руку ему на плечо.

– Но ты не получишь НИ-ЧЕ-ГО!

Они молчали. Он выдержал ее взгляд, и она поняла: его не задеть. Она вздрогнула и опустила руки.

– Пойдем, – сказал он.

– Куда?

– Наверх.

Она смотрела непонимающе. Он повторил:

– Пойдем!

Словно очнувшись после глубокого обморока – или, наоборот, лишившись всяческих чувств, – она упала ниц, обхватила его колени:

– Мой господин…

Он взял ее на руки и пошел вперед. За выступом зияла пропасть, но там же вилась и тропа, идущая высоко в гору.

Он направился к горе. Из-за деревьев доносились чьи-то злые, насмешливые выкрики, сливавшиеся в многоголосый смех, похожий на лошадиное ржание. Гам не смолкал, но он не обращал внимания, уверенно ступая в светлой ночи, метя точно вверх.

Сначала ноша не ощущалась – он был бодр, его сила казалась неисчерпаемой. Ее тело было легким, точно перышко. Когда закончилась тропа, он пошел напрямик, продираясь сквозь терновник. Свободной рукой отводил ветки, норовившие хлестнуть его ношу по лицу. Часто приходилось отшвыривать тяжелые камни, чтобы поставить ногу на осыпи.

Но постепенно тяжесть стала давать о себе знать. На миг остановился, перекинул ее с правого плеча на левое. Особенно досаждала ноша, когда приходилось хвататься за выступы одной рукой. Но он стискивал зубы и лез дальше.

Она заметила, что он тяжело дышит. Посмотрела на него – нахмуренный лоб, плотно сжатый рот – и не посмела заговорить. Подъем становился все круче, ее тело на его груди – все тяжелее. Ему чудилось, что на шее висит мельничный жернов. Все мышцы готовы были лопнуть от напряжения. Ее тяжесть стала его слабостью. Бешеная ярость охватила его. Он ненавидел свою слабость. И ненавидел ту, что стала ее причиной. Хотелось задушить ее!

Она угадала его мысли. Вдруг, на опасном участке, где гладкая стена не давала опоры, а он стоял коленом на крошечном выступе и правой рукой вцепился в терновый куст, она вскочила и ударила его кулаком по лицу.

– Оставь меня! – закричала она. – Я больше не хочу!

Но ее бунт вдохнул в него новые силы. Он прижал ее так крепко, что, казалось, сейчас переломит ей хребет. Боль привела ее в чувство. Уже тихо она спросила:

– Чего ты хочешь от меня?

Он молчал.

– Ты любишь меня?

Он хотел, чтобы она замолчала. Ее голос утомлял. Но чувствовал: она не успокоится, пока не получит ответ. Он ненавидел ее. Хотелось плюнуть. Однако он сказал:

– Да, я люблю тебя.

Она знала, что он лжет. Но подчинилась. Глубоко вздохнула, чтобы стать легче, сама обвила его руками, помогая карабкаться. Апатично, механически он тащился дальше – раб своих желаний.

Наконец они были наверху. Пустошь полыхала красным. Полуночное солнце висело высоко над морем. Она прильнула к нему, положила руку ему на грудь.

– Что теперь? – спросила она.

Он стоял растерянный, не в силах вымолвить ни слова. Она не щадила:

– Теперь, когда мы наверху, что ты собираешься делать?

Он молчал. Едва ли мог что-то придумать.

– Ты любишь меня? – снова спросила она, но ответа ждать не стала.

Голос ее вдруг стал жестче, она говорила с ним как со слугой:

– Иди, собери хворост. Мне холодно.

И он пошел. Она же медленно направилась через пустошь к морю. Встала на откосе, неподвижно, скрестив руки. Он принес сухих веток и листьев, бросил перед ней.

– Еще! – крикнула она. – Больше!

Он снова ушел, искал, приносил, складывал в кучу. Она не сходила с места, не спешила помочь – только выкрикивала:

– Больше! Еще!

Куча росла, пока не превратилась в целый холм посреди равнины.

– Зажги! – приказала она.

Он взял лучину и развел огонь. Сухие листья затрещали, ветви выгнулись дугами, жар стал лопать их. Пламя расползалось во все стороны.

Она раскинула руки, шагнула вперед и медленно взошла на пылающую кучу. Встала на самом верху, как жрица, откинувшись назад, широко разведя руки.

– Неси ветки! – кричала она. – Еще веток! И да вспыхнет пламя!

Он швырял в костер весь хворост, и языки пламени ярко взмывали вверх. Уже вся куча полыхала. Только вершина, где стояла женщина, оставалась нетронутой. Временами огонь касался ее ступней, но тотчас отступал: красный змей боялся навредить госпоже.

Тогда она позвала его. Он приблизился, встал прямо перед огнем.

– Ты. Я благодарю тебя.

Она поймала его вопросительный взгляд.

– За то, что я теперь на самом верху.

Потом она вытащила из-за спины спицу, поддерживавшую ее лохмотья. Ткань упала, оголив грудь. Она вонзила спицу глубоко в себя, в самое сердце – и тогда беззвучно исчезла в пламени, поглотившем ее.

А красный змей, уже ничего не страшащийся, забился в неистовой пляске. Вытянулся, вырос огромным факелом, взметнулся к самому небу.

Человек стоял и слушал песнь пламени – песнь о вечном избавлении. И чудилось ему: душа растоптанной женщины вознесла его на такую высоту, о какой он и мечтать не смел.