Генерал У Пэйфу, военачальник из Хэнани[73], живший в Лояне у Желтой реки, был поэтом и писал стихи. Думаю, и сейчас он все такой же поэт – у него ведь гораздо больше свободного времени с тех пор, как он удалился на послушание в буддийский храм.

Когда-то все говорили, что У Пэйфу сыграет ведущую роль в политической жизни Китая; в Шанхае и тем более в клубах «Тянь-Цзинь» и «Чифу», где его очень хорошо знали и почти любили, люди делали на него большие ставки.

У был генералом, но не мафиозным лидером, как многие его коллеги. Образование этого почтенного мужа отличалось изысканностью, и много лет кряду он мудро исполнял обязанности секретаря президента Цао Куна в Пекине. Позже народные массы принимали его за губернатора – по крайней мере, до самого воцерковления. Рано или поздно, если ты хочешь добиться успеха в Китае, приходится дистанцироваться от всего мирского.

Войска под началом генерала отличались отменной дисциплиной – по крайней мере, по восточным стандартам. Взвод за взводом – сплошь дюжие, рослые, сильные парни из Шантуня, сущие ландскнехты. В то время У Пэйфу вел войну против могущественного Чжан Цзолиня, деспота Маньчжурии; и ничто не помешало бы ему одержать верх, если бы Фэн Юйсян, этот третий игрок, не напал раньше. Со стороны даже казалось, будто конфликт сугубо религиозный: Чжан был даосом, Фэн – христианином, еще один деятель, повстанец Ма, – мусульманином (люди, носящие в Китае имя Ма, что переводится как «лошадь», всегда клянутся Кораном). Несмотря на эти религиозные различия, все они были китайцами – и взывали к одному и тому же арамейскому богу, верховодящему до сих пор в мире: мамоне. Единственным, кого не околдовал этот идол прибыли, был У Пэйфу; все-таки, как ни крути, он был поэтом…

Потому-то Пэйфу оттеснил Чжан Цзолиня на север, а Фэна – на юг. После этого он направился к Янцзы, в сторону Ханкина, – и встретил там Чан Кайши.

Почему меня так заинтересовала его фигура, спросите вы? Да хоть бы и потому, что единственный раз в жизни мое несерьезное отношение ко всему и вся помогло мне найти общий язык с… военным, подумать только. Хуже того – мы с ним подружились! Ну где еще, кроме Китая, спрашиваю я вас, можно сыскать генерала-поэта? А если посмотреть с другой стороны дела – много ли шансов у китайского генерала повстречать на родной земле европейца, притом не торгаша и не журналиста, и даже не «заинтересованного в политико-коммерческих перспективах» пройдоху? Да, так вышло, что в зиму знакомства с генералом я последовал за армией У Пэйфу в Ханкин, нынче называемый Ухань. Ухань – это сокращение от названий городских районов Ухан и Ханькоу, раньше, до объединения, считавшихся отдельно существующими городами.

Встав на привал в некой глухомани, мы с генералом Пэйфу уселись на нагретом кане[74], своего рода гибриде кровати с печью. Разговор у нас пошел не о стихах и не о войне, как можно было бы ожидать, а о… руках.

Само собой разумеется, что у европейцев – свои особые представления о китайских стандартах красоты. Но никто не посмеет отрицать, что именно в Китае можно найти самые красивые руки в мире. Конечно, не у фермера или батрака, на чью долю здесь приходится ничуть не меньше невзгод и трудностей, чем в других странах, а может статься и больше. Но у людей высокого положения нередко я замечал удивительную красоту рук – какую-то особую ладность и ухоженность.

Вы, конечно, спросите: что насчет рук китайских женщин?

Я, право слово, не такой уж и знаток. В разговорной речи любой китаец назвал бы меня лаоваем – неумехой, туповатым иностранцем, – и, боюсь, не только из-за того, что я не освоил прикладную хиромантию так, как генерал Пэйфу. О, генерал лучше всех других владел искусством чтения женских рук!

Когда передвижной военный лагерь делает привал, к нему непременно прибиваются девушки – даже в такой глухомани, где мы встали, даже у самой убогой ночлежки. Резвые и любопытные, будто обезьянки, китаянки изучают путников и их пожитки. Но уж если вам довелось выступать в свите военачальника – тут ждите особого внимания. Впору брать адъютанта, чтобы фильтровать этот поток.

Пэйфу объяснил мне, что означает ситуация, когда второй и четвертый пальцы по длине равны; или когда на тыльной стороне руки видна впадинка. Руки сообщали генералу о человеке, казалось, гораздо больше, чем лица, глаза…

– К вон той дамочке не подходите, друг: она вас живьем съест, – замечал он, смеясь. – Только взгляните на этот хищный изгиб мизинца!

Одни руки свидетельствовали о великой духовной чистоте, другие – о добром сердце или большой преданности. Чьи-то персты возвещали радость и видение жизни с ее самых положительных сторон; чьи-то намекали на унылый нрав, а еще чьи-то – на греховность.

– Но это все баловство, – неизменно добавлял Пэйфу. – Я много рук повидал, куда более благородных и в сто раз более красивых. А самыми прекрасными, и греховнейшими в придачу, мне кажутся руки Ли Гуньян…

Я достаточно знал китайский, чтобы понять значение этого имени. Гуньян означает «девушка»; они называли ее мисс Ли – госпожа Энергия, фрейлейн Влияние.

Насколько я сумел выведать, она была певичкой из Ханкина. Мы сделали привал как раз перед этим городком, но закрепиться там не смогли: возмущенные этакой нашей наглостью южные войска задали нам отменную трепку. В эти дни звезда Чан Кайши взошла на небосвод, а светило У Пэйфу начало понемногу угасать.

Отступление по равнинам и по взгорьям Китая – не самая отрадная работенка, богом клянусь! И генерал, зная это лучше, чем кто-либо, дал мне дружеский совет – направляться в сторону Ханкина, где моя жизнь будет сколько-нибудь цениться, в отличие от… Да, давно уж прошел имперский век – когда европеец мог мирно и в одиночку путешествовать по всем провинциям. Однако меня, несомненно, лучше приняли бы победоносные войска Чан Кайши, чем разгромленные полчища У Пэйфу; более того, генерал пробудил мой интерес: казалось немыслимым обойти стороной интригующую мисс Ли, обладательницу самых распрекрасных на свете рук, будучи в такой близости от мест ее пребывания.

Увы, оказалось, что со стороны госпожи Энергии интерес и близко не столь взаимен. Сколько я ни допытывался, где ее можно повидать, ничего не узнавал: опрошенные все как один многозначительно пожимали плечами или делали вид, что не понимают, о ком я. Прекрасная незнакомка, чей образ был покрыт в моем шальном воображении мистическим флером, оставалась недосягаемой, точно звезда. Так бы я и не познакомился с ней, если бы год спустя, уже будучи в Пекине, не встретил Чан Чуня.

Чан Чунь был маньчжуром, что ясно уже по имени. Впервые я столкнулся с ним в Южной Африке – и уже тогда он слыл весьма укрепившимся в жизни человеком, а уж ко дню важной встречи считался одним из самых богатых людей Китая. Чан Чунь ссужал деньги, торговал акциями, учредил собственный трест – словом, был он мужчина с сильной экономической хваткой. Отращенная им окладистая борода заметно старила его лицо, зато скрывала беспощадно изуродованные оспой щеки и подбородок.

Я встретил его в гостинице «Вэгон-Лидс», и мы поговорили о минувших днях. Я не упустил возможности похвастаться своими новыми визитками, на что Чунь снисходительно махнул рукой:

– Какая устаревшая бумага! Я свои давно уж печатаю на новой, европейской. Ваши визитки похожи на документы былой эпохи – без обид, дорогой друг.

– Пусть так! Это славная эпоха! – хорохорясь, ответил я: сдавать позиции все-таки не в моих правилах. – Эпоха, когда всякий уважающий себя китайский генерал ценил национальный продукт, слагал патриотические стихи и в совершенстве знал хиромантию!..

Да, так само собой вышло, что я упомянул в разговоре достижения генерала У Пэйфу в прикладном чтении рук, а также загадочную фрейлейн Влияние, с коей мне, увы, так и не довелось свести знакомство. Чан Чунь сразу понял, о ком я, – и улыбнулся, качая головой в задумчивости.

– Ли Гуньян, – протянул он со вздохом.

– Вы с ней знакомы? – изумился я.

– Еще как, – ответил Чан.

Конечно, он знал ее; она была здесь, в Пекине, и… о, теперь китайская певичка – это не то же самое, что японская гейша! Она не заключает контрактов с владельцами чайных домов, совершенно свободна в своих передвижениях и может продавать – или жертвовать – свое искусство или свою любовь тому, кому сама этого счастья пожелает. Словом, китайская певичка работает только на себя – и если она ведет дела, сохраняя при этом красоту и мудрость, то накопить большое состояние ей ничего не стоит.

По этому поводу Чан Чунь мог бы рассказать мне много анекдотов; госпожа Ли уже много лет стоила ему кучу денег, и он при этом даже не был вполне уверен, что является ее настоящим любовником! При мне он сделал вид, что считает, будто она принадлежит ему, и тут же предложил мне с ней связаться. Я попросил его намекнуть госпоже Ли, что я узнал о ней – вернее, о ее руках, ведь только они меня и интересовали, – от достославного поэта-воина У Пэйфу.

Несколько вечеров спустя Чан Чунь пригласил меня прокатиться. Наше совместное путешествие началось на машине, но на углу, у парка рикш, принадлежавшего моему другу, мы остановились и пересели на этот более традиционный вид транспорта. Рикша повез нас через оживленные улицы к большому чайному дому: тот, как я понял, должна была почтить своим визитом госпожа Ли. У Чан Чуня, само собой, уже был зарезервирован столик, и нам подали два чайника лунцзина[75]. Первым на сцене выступал заурядный шпагоглотатель; лишь после него пришла очередь загадочной Ли Гуньян.

Должен признаться, мне не удалось, несмотря на самые искренние усилия, оценить прелести китайского вокального искусства; мои уши уловили лишь странное кудахтанье.

Броский наряд певицы изобиловал драгоценными камнями, жемчугами, изумрудами и чудесным императорским нефритом. Я надеялся, что после ее выступления Чан Чунь даст мне знак, что можно подойти к ней, но он бездействовал. Окутанная сладкими парами духов китаянка даже не посмотрела в мою сторону. Разочарованию моему не было предела – этот прохиндей Чан явно не слишком похлопотал за меня перед госпожой Ли! Может, и про мою встречу с эпичным генералом ни слова не сказал! Придется привлечь внимание сударыни подарком – но как я, бедный бумагомарака, могу тягаться с богатыми китайскими купцами?

В этот момент я вспомнил, что у меня осталось несколько перстней из Парагвая, и поручил маньчжуру передать их ей. Он посмотрел на них с жалостью: такие тонкие золотые кольца – да для самой Ли Гуньян? Однако у колец имелась особенность: они представляли собой раздельные переплетающиеся круги, требующие крайней сноровки для того, чтобы снова собрать их все воедино. И уж поверьте, не ведая определенный секрет, можно над этакой задачкой неделями ломать голову! Я доверил их Чан Чуню в мешочке из тонкого шелка – мне было интересно узнать, как госпожа Ли управится с ними.

Через неделю Чан Чунь навестил меня в отеле. С понуростью, явственно написанной на изрытом оспинами лице, он сообщил мне, что госпожа хочет видеть меня – само собой, не здесь, не в «Вэгон-Лидс»; за порог такого заведения она ни за что не ступила бы. Меня ждут в китайском ресторане знаменитого повара Да Шефу – известном на всю Маньчжурию месте, куда более подобающем такой влиятельной особе.

И Ли Гуньян действительно встретилась со мной – но вовсе не по рекомендации Чан Чуня и не из-за того, что я знавал былинного генерала-поэта У Пэйфу. Нет, ее впечатлили перстни из Парагвая! Она, как я и предполагал, легкомысленно вытряхнула мой подарок из шелкового мешочка – и кольца раскрылись, превратившись в две цепочки из одиннадцати очень тонких звеньев. Ли Гуньян быстро раскрыла секрет и с гордостью показала мне, как собрать одно из колец обратно… но только – одно из. Второе упорно сопротивлялось всем ее усилиям. Все, что ей удалось, – сократить количество звеньев до четырех, но уж эти четыре даже и претендовать на какое-либо единство не собирались. Эта-то загвоздка и стала единственным поводом для встречи со мной.

Наш ужин протекал в прекрасной атмосфере; Ли Гуньян с удовольствием пела мне, ибо таково было ее искусство. На ее точеных ногах красовались длинные черные брюки из шелка, а фигуру скрывал узкий бордовый фрак, застегнутый на все пуговицы. Сценический избыток украшений канул в былое – никаких бриллиантов или рубинов, нефрита или опала. Лишь яркий цветок гибискуса в волосах и большое кольцо на безымянном пальце правой руки – безыскусная европейская штамповка, якобы призванная украшать, но на деле ничуть не украшающая, квадратный кусок перламутра в обрамлении полированной стали.

Мне пришлось объяснить ей трюк с кольцом. Сказать по правде, она была далеко не первая, кому я его растолковывал; мне удалось привлечь внимание не одной красивой дамы благодаря этим безделушкам. Кто-то схватывал всю суть фокуса почти сразу, кто-то не мог ее уразуметь в принципе – но никто еще не отличался такой скоростью понимания, как Ли Гуньян. Мне хватило двух-трех демонстраций, чтобы она все раскусила. Смеясь, как ребенок, она собрала кольцо, надела его на палец, с восторгом посмотрела на него, потом сняла, разобрала – и снова собрала. Она не могла насытиться этим развлечением, и у меня было достаточно времени, чтобы полюбоваться ее руками. Они были примечательны, глупо и спорить: кожа белая, но местами покрытая легким загаром; ни намека на лишнюю плоть – и при этом худыми не назовешь… Да, действительно: очень особенные, очень красивые руки! У каждого пальца – какая-то своя душа, собственная жизнь; будто маленькие зверьки наслаждаются любым суетным движением в своей безобидной и беззаботной жизни. Десять энергичных миниатюрных созданий водили хороводы, вальсировали, подаваясь то в балет, то в сарабанду… а как смеялись ее глаза, ее алые губы! И где же в этом райском создании хоть намек на изъян или грех?..

Внезапно без какого-либо перехода госпожа Ли стала очень серьезной. Она убрала кольца обратно в зеленую нефритовую коробочку, а ту – в свою золоченую сумку. Ее губы сжались, а взгляд стал жестким. Она протянула мне сомкнутые пальцы руки, казавшиеся открытыми и беззащитными.

Что же произошло?.. Теперь это были руки умирающей женщины – нет, женщины, что уже давно умерла и возвращалась к жизни лишь на очень короткое мгновение; печальные и безнадежные, как причитания серого ноябрьского дня, исполненные ужасного отчаяния – до такой степени, что сердце болезненно сжимается.

Каким незаметным, еле уловимым жестом она инициировала это преображение? Как радостные зверьки превратились в артритные, окостенелые конечности краба с опухшими суставами? Я смотрел – и не верил глазам. Кровь стучала у меня в висках, и душу проняло страхом до самых основ – хотя, если подумать, от чего; чего мне тут бояться?..

И тогда третья метаморфоза свершилась на моих глазах: навевающие некое уютное, ностальгическое чувство руки, почти – но, конечно, не совсем – материнские, стали вдруг нежно поглаживать меня по щеке.

– Госпожа Ли, – прошептал я, – вы, право слово, кудесница.

…Нужно ли упоминать в финале этой бесхитростной истории, что по прошествии с момента нашей встречи нескольких месяцев я приметил у старьевщика в Нинбо[76] китайские раскладные кольца – почти такие же, как мои парагвайские, но из серебряной проволоки? Я навел у торговца справки о них – оказалось, эта игрушка известна в Китае с незапамятных времен. Выходит, не я поймал госпожу Ли на крючок, а она – меня?..

Впрочем, что способен противопоставить лаовай-чужеземец мятущейся и беспокойной душе самостоятельно добившейся всех мирских почестей китайской певички?