Позднее лето – розы подымают головки свои на стеблях, мальвы рассыпают свои мягкие краски: бледную – желтую, лиловую – и мягкую, розовую.

Когда ты постучалась ко мне, дорогая подруга моя, стояла юная весна. Когда ты вошла в узкую дверь моих снов, ласточки смеялись, нарциссы цвели, лазурны и добры были глаза твои, и дни твои напоминали тяжелые гроздья светло-синих глициний – они падали вниз, на мягкий ковер: ноги мои скользили легко по аллеям, залитым весенним солнцем…

Но вот пала ночь, и из моря всплыл вечный грех. Он пришел с юга, из края долгих пустынь. Он коснулся тебя своим тлетворным дыханием – и, горячая, вся дрожа, ты тогда проснулась. Счастливая всяким грехом, полным яда, ты пила мою кровь и так ликовала, так громко кричала – от страшной муки и от безумного наслаждения разом. В звериные когти превратились твои розовые ноготки, в острые клыки обратились твои белые зубки, и выменем проститутки сделалась твоя нежная маленькая грудь. Яростными змеями стали золотые кудри твои, а из глаз, ловящих свет сапфиров моих милых золотых Будд, забили молнии, что своим жаром распаляли ликующее безумие…

Но вдруг в озере моей души выросли золотые лотосы – простерли широкие листья по зеркальной воде, закрыли собою пучину. И серебристые слезы, роняемые тучей, лежали, точно крупные жемчужины, на зеленых листьях, сверкая на солнце подобно ограненным лунным камням. Где остывали нерастаявшие снега в сени тихих акаций, там дождь пролил свою ядовитую желчь – и там внял я, подруга моя, великой красе целомудренного греха, и понял я те страсти, что обуревали святых.

Я сидел перед зеркалом и лакал из него избыток греха твоего, когда дремала в летний полдень ты, моя подруга, – в одной только тонкой шелковой сорочке на белой простыне.

Другою ты становилась, белокурая моя приятельница, когда солнце потешалось над садом моим, и совсем преображалась – когда солнце тонуло в море, когда из-за кущ тихо выползали ночные туманы. О, дикая грешная спутница моих жарких ночей, я и при свете яркого дня в твоей нагой красоте угадывал все грехи грядущей ночи.

В том зеркале прочел я тайну – в старом зеркале в золотой оправе, перевидавшем столько любовных игр в большой комнате в замке Сан-Констанцо!.. В том зеркале прочел я тайну, подняв глаза от книги твоего тела: порочнее всего – тот целомудренный грех, что присущ невинности.

Не станешь же отрицать, дорогая подруга, что есть существа – не люди, не звери, а диковины, рождающиеся от темного наслаждения абсурдными мыслями…

Ты прекрасно знаешь, услада моя, как хорош закон. Хороши все наши правила и нормы, благо происходят они свыше – от величия Божия. И хорош тот человек, кто всецело их приемлет, проходя жизненный путь в смирении и терпении, истинно послушный нашему доброму Богу. Дети же сатаны непочтительные персты свои налагают на скрижали вечных законов.

Зло помогает им, оно – могучий владыка, вольный творить по собственной гордой воле, вопреки всяческому естеству. Творения зла возносятся до небес… и все же надолго там не задерживаются – падают, низвергаются и под обломками дерзкого замысла хоронят и того, кто их измыслил…

Я написал эту книгу для тебя, сестра. Я сам разбередил старые раны, смешал выступившую из них темную кровь с яркой и свежей кровью последних страданий – ибо ведомо мне, что прекраснейшие цветы вырастают на почве, упоенной кровью. Правдиво, прекрасная подруга моя, правдиво все то, что я тебе тут рассказал, – но, глядясь в зеркало, я читаю в нем и много других, непохожих, почти уже забытых правд…

Прими же, сестрица моя, эту книгу. Забери ее у безумца – у высокомерного глупца, у мечтателя с печатью молчания на устах. От человека прими ее, любовь моя, – и от того, кто всегда ступал не в ногу с жизнью, а как бы вразнобой с ней…

Перевод с немецкого Г. Шокина