Советник юстиции Гонтрам отправил княгине Волконской, проходившей курс лечения в Наухайме, подробное письмо, где изложил все без прикрас. Потребовалось время и помощь дочери Фриды, чтобы до нее дошел истинный масштаб катастрофы.

Сначала она рассмеялась – нервно, недоверчиво. Потом застыла, вглядываясь в лицо дочери. А затем закричала. Закричала так, что сбежалась прислуга. Она рыдала, размазывая тушь по щекам, и, когда вошла Фрида, кинулась к ней на шею с воплями:

– Дитя мое, бедное мое дитя! Мы нищие! Все погибло!

Гнев ее полноводным потоком обрушился на голову покойного профессора. Она не стеснялась в выражениях, сыпля такими ругательствами, что Фрида поморщилась.

– Не так все страшно, – попыталась урезонить ее дочь. – У вас еще остается вилла в Бонне, замок на Рейне, проценты с венгерских виноградников. И потом, Ольга получает русскую ренту…

– На это невозможно жить! – взвизгнула княгиня. – Разве что умереть с голоду!

– Тогда надо попытаться уговорить Альрауну, – осторожно заметила Фрида. – Папа считает, что это единственный выход.

– Твой отец – козел! – заорала княгиня, багровея. – Старый мошенник! Он заодно с профессором всегда был, эти двое вместе нас обкрадывали! Это он познакомил меня с этим уродом!

Она заявила, что все мужчины – подлецы и мерзавцы и она не встречала ни одного порядочного.

– Взять хотя бы мужа Ольги, этого очаровательного графа Абранта! Вот разве он не спустил все ее приданое на уличных девок и кафешантаны? И теперь сбежал с цирковой наездницей, как только профессор прикрыл лавочку!

– Значит, профессор все-таки сделал доброе дело, – сухо заметила Фрида.

– Доброе дело? – взвилась княгиня. – Какая разница, кто именно украл наши деньги? Они оба свиньи!

И все же она согласилась – попытаться уговорить Альрауну стоит. Она сама поедет! Но Фрида и Ольга в один голос заявили, что это безумие. Княгиня весьма несдержанна, она только все испортит и получит такой же отказ, как члены правления банка.

– Тут нужна тонкая дипломатия, – заявила Фрида. – Увы, придется нам считаться с капризами этой девчонки. И лучше будет, если поеду я.

Ольга немедленно возразила:

– Если уж ехать, то мне!

Старая княгиня попыталась настоять на своем, но Фрида отрезала: ее курс лечения нельзя прерывать, волнения вредны. И старшая Волконская сдалась.

Подруги решили ехать вместе. Княгиня осталась на курорте, но бездействовать она не могла. Она отправилась к католическому священнику и заказала сто месс за упокой души тайного советника. По-христиански. А поскольку ее покойный муж был православным, она съездила в Висбаден, в русскую церковь, и заказала там еще сто обеден.

Это немного успокоило ее, хотя, по здравом размышлении, пользы принесло немного – профессор был протестантом и к тому же, кажется, вообще не верил в Бога. Но все-таки… Возможно, молитва за неверующего – особенно доброе дело. Ибо сказано в Писании: «Благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за гонящих вас и обижающих вас», – о, уж это-то зачтется ей там, наверху. И дважды в день она теперь молилась за профессора – горячо и истово. Так она надеялась подкупить Господа Бога.

Франк Браун встретил обеих дам в Ленденихе, провел на террасу и долго говорил с ними о положении дел.

– Попытайте счастья, дорогие мои, – сказал он наконец. – Я ничего не добился.

– Что же она вам ответила? – спросила Фрида.

– Почти ничего, – усмехнулся он. – Даже не выслушала. Сделала глубокий реверанс, улыбнулась и заявила, что, хотя безмерно ценит честь иметь меня опекуном, она даже не думает отказываться от своих денег ради княгини. И еще добавила, что вообще не желает больше говорить на эту тему. Еще улыбка, еще поклон и – из сердца вон.

– А вы не пробовали снова? – спросила графиня Ольга.

– Нет, Ольга, – покачал головой Франк. – Предоставляю эту возможность вам. Она перед уходом наградила меня столь красноречивым взглядом, что мое краснобайство перед ней, боюсь, окажется столь же бесплодным, как и у всех прочих претендентов.

Он позвонил и велел подать чай.

– Впрочем, у вас есть одно преимущество, – добавил он. – Когда советник юстиции час назад сообщил мне о вашем приезде, я передал вести Альрауне. Честно говоря, я думал, она вообще откажется вас принять. Но я ошибся. Она сказала, что с радостью встретит вас, так как вы уже несколько месяцев с ней переписываетесь. Поэтому…

Фрида резко перебила:

– Ты переписываешься с ней? – В голосе ее зазвенел металл.

Графиня Ольга смешалась, пробормотала:

– Я… я писала ей по поводу смерти отца… и…

– Ты лжешь! – Фрида вскочила.

Ольга тоже поднялась:

– А ты? Думаешь, я не знаю, что ты строчишь ей чуть ли не каждый день? Поэтому ты и торчишь по утрам у себя в комнате!

– Ты следила за мной через прислугу! – прошипела Фрида.

Их взгляды скрестились, как шпаги. В них полыхнула такая ненависть, что Франк Браун на мгновение замер. Две женщины, связанные годами дружбы, общими тайнами и воспоминаниями, смотрели ныне друг на друга как смертельные враги. И обе понимали: сейчас решится что-то важное. Фрида впервые встретила сопротивление своей воле, Ольга впервые решилась не уступить.

Франк тактично поднялся:

– Я, кажется, здесь лишний. Альрауна скоро выйдет, она одевается. – Он поклонился и направился в сад. – Надеюсь, еще увидимся.

Подруги напряженно молчали. Ольга опустилась в плетеное кресло. Фрида мерила шагами террасу. Наконец остановилась, подошла к подруге.

– Послушай, Ольга. – Голос ее звучал непривычно мягко. – Я всегда тебе помогала. В серьезных делах и в пустяках. Во всех твоих историях и интригах. Правда?

Ольга кивнула, не поднимая глаз.

– Правда. Но и я всегда платила тем же. Разве нет?

– Не спорю. – Фрида присела рядом. – Значит, мы остаемся друзьями?

– Конечно. – Ольга подняла голову. – Я ведь многого не прошу.

– Чего именно?

– Не мешай мне.

Фрида нахмурилась:

– Не мешать? То есть?.. Каждая из нас вправе попытать счастья. Будем соперничать, как тогда, на маскараде, помнишь?

– Нет. – Ольга покачала головой. – Я не хочу делиться. Я слишком часто делилась и всегда проигрывала. У нас неравные силы. Ты должна уступить мне на этот раз.

– Неравные? – Фрида криво усмехнулась. – Пожалуй, ты права. Ты гораздо красивее меня.

– Да, – просто согласилась Ольга. – Но не в этом дело. Ты умнее. А в таких делах это важнее. Я убеждалась не раз.

Фрида схватила ее за руку:

– Ольга, будь благоразумна. Мы приехали сюда не ради таких вот капризов. Если я уговорю Альрауну, если я спасу твои миллионы и миллионы твоей матери… ты дашь мне свободу действий? Уйди в сад, оставь нас наедине.

В глазах Ольги заблестели слезы.

– Не могу, – прошептала она. – Дай мне поговорить с ней первой. Деньги… деньги я тебе уступаю. Для тебя это просто мимолетный каприз…

Фрида глубоко вздохнула, откинулась на спинку дивана и нервно скомкала в пальцах шелковый платок с монограммой.

– Каприз? Ты думаешь, я способна так волноваться из-за каприза? Для меня это не меньше значит, чем для тебя. – Лицо ее стало серьезным, глаза уставились в одну точку. Ольга заметила эту перемену, вскочила и опустилась перед подругой на колени. Их руки встретились, они прижались друг к другу и заплакали.

– Что же нам делать? – всхлипнула Ольга.

– Отказаться, – глухо сказала Фрида. – Отказаться обеим. Будь что будет.

Ольга кивнула и еще крепче прижалась к ней.

– Встань, – прошептала Фрида. – Кажется, она идет. Вытри слезы. Вот платок.

Ольга послушно отошла в сторону, промокнула глаза.

Но Альрауна, появившаяся в дверях в черном трико и костюме принца Орловского из «Летучей мыши», все заметила. Она изящно поклонилась, подошла к дамам, поцеловала их руки.

– Не плачьте, – звонко рассмеялась она. – Слезы портят прелестные глазки. – Она хлопнула в ладони, велела подать всем шампанского, сама разлила его по бокалам, призвала выпить. Подвела графиню Ольгу к дивану, погладила ее по хрупкой руке. Потом села рядом с Фридой и устремила на нее смеющийся, изучающий взгляд. Альрауна играла свою роль на отлично: угощала всех пирожными, предлагала кекс, брызгала парижскими духами из золотого флакончика на платки дам.

А потом вдруг начала, словно продолжая давно начатый разговор:

– Да, это ужасно, что я ничем не могу вам помочь. Мне так жаль, так жаль…

Фрида Гонтрам заставила себя поднять глаза:

– Почему же?

– У меня нет причин, – улыбнулась Альрауна. – Совершенно нет. Просто не могу – вот и все.

Она повернулась к графине:

– Ваша мать действительно так уж пострадает?

Слова «так уж» она выделила едва уловимой интонацией. Графиня вздрогнула под этим взглядом.

– Ах, нет, – выдохнула она. – Не особенно. У нее ведь остается вилла в Бонне и замок на Рейне. И проценты с венгерских виноградников. И я получаю русскую ренту и…

Она запнулась. Она понятия не имела об их истинном положении. Она вообще плохо понимала, что кроется под словом «деньги». Она знала только то, что их хватает на шляпки и красивые безделушки. Ольга даже почувствовала неловкость: это просто мамины капризы. Пусть Альрауна не огорчается – она надеется, что этот инцидент не омрачит их дружбы…

Она болтала не думая, говорила какой-то вздор, нисколько не видя строгих взглядов подруги. Ей было тепло и уютно в центре внимания Альрауны, как черепахе на солнышке.

Фриду Гонтрам сперва злила эта невероятная глупость. Поведение Ольги казалось ей почти неприличным – так муха не летит на сахар. Но чем дольше говорила Ольга, тем быстрее таял под взглядом Альрауны всякий налет приличий, и в душе Фриды просыпалось абсолютно неуправляемое чувство. Ее взгляд тоже прикипел к стройной фигурке принца Орловского – с ревностью и тоской; и Альрауна это заметила.

– Благодарю вас, дорогая графиня, – сказала она Ольге. – Меня очень успокаивают ваши слова. – И тотчас обратилась к Фриде: – А советник юстиции рассказывал такие ужасы о неминуемом разорении княгини.

Фрида ухватилась за эту ниточку как за последнее спасение.

– Мой отец был совершенно прав, – резко ответила она. – Это разорение неизбежно. Княгине придется продать замок на Рейне.

– О, это ничего не значит! – вмешалась Ольга. – Мы там все равно не живем.

– Молчи уже! – крикнула Фрида, чувствуя, что проигрывает эту решающую битву. – Княгине придется свернуть все хозяйство. Ей будет безумно трудно привыкнуть к новым условиям. Сомневаюсь, что она сможет даже содержать автомобиль. Скорее всего, нет.

– До чего же жаль, – пропела Альрауна.

– Придется продать лошадей, экипажи, рассчитать всю прислугу…

Альрауна перебила:

– А что будет с вами, фройляйн Гонтрам? Вы останетесь у княгини?

Фрида растерялась.

– Я… – пробормотала она. – Да, конечно…

– Ах, как же жаль – Альрауна кокетливо склонила голову. – А то я бы с превеликой радостью предложила вам свое гостеприимство. Мне так одиноко, мне необходимо женское общество. Переезжайте ко мне.

Фрида колебалась лишь мгновение, но Ольга вскочила:

– Нет! Она должна остаться у нас! Она не может покинуть мою мать!

– Я никогда не жила у твоей матери, – холодно возразила Фрида. – Я жила у тебя.

– Да какая разница! – вскричала Ольга. – У меня или у матери – я не хочу, чтобы ты здесь оставалась!

– Простите, – рассмеялась Альрауна, – но, кажется, фройляйн Гонтрам вполне себе взрослая, чтобы решать самой.

Ольга побелела.

– Нет! – закричала она. – Нет и нет!

– Я никого не неволю, – пожала плечами Альрауна, и в голосе ее зазвучала сталь. – Это мой принцип. Оставайтесь у княгини, если вам так угодно, фройляйн Гонтрам.

Она подошла к Фриде вплотную и взяла ее за руки.

– Ваш брат был моим другом, – медленно, с расстановкой произнесла она. – Моим верным товарищем. Я так часто его целовала…

Фрида опустила глаза. Она чувствовала, как под легким прикосновением пальцев Альрауны ее ладони становятся влажными. Альрауна видела это, чувствовала эту дрожь и упивалась победой.

– Ну так что? – прошептала она почти в самые губы. – Вы останетесь?

Фрида тяжело дышала. Не поднимая глаз, она подошла к Ольге.

– Прости меня. – Голос ее дрогнул. – Я должна остаться.

Ольга бросилась на диван и зарылась лицом в подушки, трясясь от рыданий. Потом вдруг вскочила, занесла руку, словно желая ударить подругу, – но вместо этого истерически расхохоталась и выбежала в сад, без шляпы, без зонтика, через двор, прямо на улицу.

– Ольга! – крикнула Фрида. – Ольга, подожди!

– Оставь, – властно сказала Альрауна. – Она побесится – и уймется. А как уймется – станет совсем шелковая…

* * *

Франк Браун завтракал в саду под кустом сирени, когда Фрида Гонтрам подошла к нему с чашкой чая.

– Хорошо, что вы здесь, – заметил он. – Вроде бы ничего не делаете, а все идет как по маслу. Прислуга терпеть не может мою кузину. До саботажа они не додумались бы, но каждый день – просто маленькая война. И только ваше появление все уладило. Я должен благодарить вас, Фрида.

– Мерси, – сухо ответила она. – Рада, если могу быть полезна Альрауне.

– Вот только, – продолжал он, – княгиня без вас страдает. Там все вверх дном с тех пор, как банк приостановил платежи. Прочтите-ка.

Он протянул ей несколько писем, но Фрида покачала головой:

– Нет, благодарю. Меня это не интересует.

– Вы должны знать, Фрида. Если не хотите читать, я перескажу содержание. Вашу подругу нашли…

– Она жива? – выдохнула Фрида.

– Да. Когда она убежала отсюда, она блуждала всю ночь и весь следующий день. Сначала по горам, потом спустилась к Рейну. Лодочники видели ее у Ремагена. Следили за ней издали – поведение показалось странным. А когда она бросилась в реку, подплыли и вытащили. Четыре дня назад. Она сопротивлялась, и они отвезли ее прямо в тюрьму.

Фрида закрыла лицо руками.

– В тюрьму?

– А куда же еще? Ясно, что на свободе она бы снова попыталась наложить на себя руки. Лучше было ее спрятать. Она молчала, не отвечала на вопросы. Все выбросила – часы, портмоне, даже платок. По ее русскому венцу и инициалам, вышитым на нижнем белье, никто не смог ничего понять. Только когда старик Гонтрам заявил в полицию о пропаже, ее опознали.

– Где она сейчас?

– В городе. Отец забрал ее из Ремагена и поместил в клинику профессора Даальберга. Боюсь, графине Ольге придется остаться там на какое-то время. Вчера приехала княгиня. Вам следовало бы навестить подругу. Профессор говорит, ее состояние стабилизировалось.

Фрида поднялась.

– Нет… нет, я не могу…

Она медленно пошла по дорожке между кустами сирени.

Франк смотрел ей вслед. Лицо ее стало словно мраморная маска – непроницаемое, застывшее. Но вдруг по этому лицу скользнула улыбка, похожая на солнечный луч в тени, – когда взгляд ее устремился к буковой аллее, откуда донесся звонкий смех Альрауны.

«Мощь, которой она наделена, очень странная, – подумал он. – Дядюшка Яков был совершенно прав, отмечая это в своем томике размышлений в кожаном переплете».

Он задумался. Да, Фриде было трудно находиться вдали от нее. Никто не знал, что это такое, и всё же все по-прежнему тянулись к ее пылающему пламени. А как же он? И он тоже?

Его что-то притягивало, это точно. Он не понимал, как это действует на его чувства, на его кровь или, может, на его мозг… Но это действовало – он прекрасно знал. И уже было совершенно очевидно, что он все еще здесь не только из-за судебных соглашений и процессов. Теперь, когда дело банка Мюльхайма решилось, он мог легко все закончить с помощью адвоката – без личного присутствия здесь. Итак, он – мужчина бывалый, ему же сам черт не страшен! Он ветеран разнузданных любовных похождений; на жизненном пути его лежит не один труп. Лендених ничего не может ему предложить… зачем он продолжает оставаться в Ленденихе? Сколько раз он говорил себе: «Завтра уезжаю» – и каждый раз под каким-нибудь предлогом оставался. К чему это приведет? Значит, надо уезжать? Другими словами – бежать, но от кого? От девчонки Альрауны? Да неужто в самом деле она так страшна для него? Неужели он не сумеет справиться с ней? И с собой?..

Ведь, в сущности, именно он, Франк Браун, – ее создатель. Идея принадлежала ему, а рука тайного советника служила лишь инструментом. Она, его творение, оказалась куда более значимой, чем сам советник. В те годы он был юн, бурлил, словно молодое вино, его голова полнилась необычными мечтаниями и смелыми фантазиями. Из глубин неизведанного, где было трудно пробираться даже с его твердой поступью, он сам извлек необыкновенный, диковинный плод. Найдя умелого садовника, он передал ему свое открытие. Садовник же, приняв дар, посеял зерно в благодатную почву. Он поливал, выхаживал росток, взращивая молодое деревце. И вот, вернувшись, он увидел его цветущим. Его пыльца ядовита: всякий, кто оказывается под его сенью, подвержен смертельному отравлению. Многие погибли, многие опьянели от его сладкого аромата, включая самого садовника, взрастившего это флористическое чудовище.

Однако Франк Браун не был просто садовником, для которого дерево стало смыслом жизни. Он не бродил по саду бесцельно и неосознанно. Именно он добыл плод, давший это зерно. С тех пор он долгие дни пробирался сквозь чащи неизведанного, увязая в топких болотах и балансируя на краю бездонных пропастей. Он впитал в себя множество ядов, вдохнул испарения чумы. Путь его выдался нелегким, его израненная душа истекала гноем, но он не отступал. Он выходил невредимым и сильным из всех испытаний, и теперь он могуч и бодр, словно закованный в вечные серебряные доспехи.

О, разумеется, он неуязвим…

Это даже не схватка, а всего лишь игра, и раз это лишь игра, стоит ли ему сдаваться? Если она лишь безобидная куколка, опасная для других, но пустяк для его сильной натуры, то это, право, неинтересно. Если это действительно напряженная борьба, противостояние с равным соперником – она всяко стоит усилий…

«Все это глупо», – подумал он. Кому, по сути, он рассказывает о своих героических свершениях? Не слишком ли часто он наслаждался сладостью триумфа?

Нет, это вполне обыденно. Разве можно заранее знать силу противника? Разве жало крошечного ядовитого комара не опаснее пасти крокодила? В случае с крокодилом ты хотя бы видишь, куда палить. Франк, право, растерялся – угодил в замкнутый круг; но постоянно возвращался к одной-единственной мысли – останься!

– Доброго вам утра, – с улыбкой произнесла Альрауна тен Бринкен, остановившись перед ним вместе с Фридой Гонтрам.

– Доброе утро, – ответил он. – Прочти эти письма. Тебе не повредит узнать, что ты натворила. Пора прекратить глупости и заняться чем-то, что действительно стоит усилий.

Она бросила на него недовольный взгляд.

– Вот как? – протянула она, выговаривая каждое слово. – И что же, по-твоему, стоит усилий?

Он промолчал, не зная, что ответить. Он встал, пожал плечами и направился в сад. За спиной донесся ее смех:

– Вы сегодня не в духе, герр опекун?..

После полудня он сидел в библиотеке. Перед ним лежали бумаги, присланные накануне юристом Манассе. Но он не читал их, а смотрел в пустоту, затягиваясь папиросами одна за другой. Затем он открыл ящик и снова извлек книгу тайного советника, оправленную в кожу. Он читал ее медленно, обдумывая каждый, даже самый незначительный, эпизод.

Он весь ушел в историю этого странного существа, когда явившийся лакей доложил, что приехала княгиня, что она настроена очень воинственно и начала бушевать, едва только вышла из кареты. Она требует, чтоб Алоиз немедленно вел ее к фройляйн Альрауне.

– Попросите княгиню сюда! – велел Франк, считавший необходимым прежде всего успокоить пылкую Волконскую.

Княгиня с трудом втиснулась в дверь, заполнив своей тушей полумрак комнаты.

– Где она? – закричала княгиня. – Где эта дрянная девчонка?

Франк подвел ее к дивану, попытался усадить. Она узнала его, назвала по имени, но говорить не желала – только требовала Альрауну. Пришлось послать лакея с докладом.

Он спросил о дочери. Княгиня, всхлипывая и причитая, рассказала: Ольга не узнает матери, сидит у окна и молчит. В клинике профессора Даальберга – в той самой, где когда-то практиковал этот мерзавец профессор…

Франк перебил ее, схватив за руку:

– Простите, ваше сиятельство, откуда у вас этот изумруд? Чудесный камень!

Она отвлеклась:

– С меховой шапки моего первого мужа. Старинная вещь, семейная реликвия.

Франк не дал ей вернуться к прежней теме. Заговорил о камнях, вспомнив, что это единственное, что ее по-настоящему интересует. Он рассказывал ей о магараджах, о слепых конях для подземных работ, коим в пустые глазницы вместо глаз вделывают диаманты. На этом княгиня чуть оживилась, сняла с перстов кольца, начала показывать их, рассказывать связанные с ними истории – а было таковых немало…

Франк слушал, кивал. «Теперь пусть приходит кузина, – думал он. – Первая буря миновала».

Но он заблуждался.

Альрауна вошла бесшумно, прикрыла за собой дверь, села в кресло напротив.

– Как я рада видеть вас, ваше сиятельство, – пропела она сладким голосом.

Княгиня шумно ахнула и перекрестилась раз-другой по православному обычаю.

– Вот она! – простонала она. – Вот оно, это отродье!

– Да, – улыбнулась Альрауна. – Собственной персоной. Примите же мои искренние соболезнования. Будем считать, что я не услышала ваше оскорбление.

Она протянула руку, но княгиня не подала своей.

– Мне даром не надобно твоего сострадания! – взвизгнула старуха. – Я хочу с тобой серьезно поговорить!

– Пожалуйста, ваше сиятельство. – Альрауна сделала приглашающий жест.

– Что ты намерена делать теперь? – обратилась княгиня к крестнице. – Ты знаешь, что весь этот крах произошел по вине твоего отца. Твоя обязанность – все поправить. Это, возможно, спасет и мою дочь. Я не прошу! – голос княгини срывался на визг. – Я требую! Ты моя крестница! И ты – душегубка! Ты обязана исправить зло!

– Что же прикажете мне делать? – с еле сдерживаемой усмешкой спросила Альрауна. – Ведь банк треснул, и денежки ваши – тю-тю!

– Так что же? Ты мне возместишь потери из своих собственных средств. В банке погибло двенадцать миллионов марок: столько же ты мне и отдашь. Это для тебя составит немного – у тебя, по крайней мере, втрое больше.

– Еще чего не прикажете ли, ваша светлость? – уже не скрывая усмешки, спросила Альрауна.

Но княгиня не поняла иронии и закусила удила.

– Прикажу! – властным тоном заявила она. – Распорядись, чтобы Фрида готовилась к отъезду. Я убеждена, что ее появление в лечебнице окажет благотворное влияние на мою дочь, в особенности когда она принесет известие, что и денежные дела кончились благополучно. Но только я требую, чтобы все это было улажено сейчас же, немедля. – Она выговорила все это почти без передышки, вздохнула полной грудью и стала вытирать пот с раскрасневшегося лица.

Альрауна поднялась и слегка поклонилась:

– Ваше сиятельство слишком любезны.

Пауза затянулась.

– Ну? – спросила княгиня.

– Ну? – тем же тоном ответила Альрауна.

– Я жду!

– Я тоже…

Княгиня нервно заерзала на диване. Пружины жалобно скрипели под ее тяжестью. Стиснутая корсетом, она едва дышала.

– Вам жарко, княгиня, – заметила Альрауна, – не угодно ли воды?

Княгиня сделала вид, что не расслышала.

– Я бы хотела знать, что ты намерена делать? – спросила она.

– Ничего.

Не расслышала княгиня или не поняла этого простого ответа – неизвестно; но она удивленно оглянулась, как будто искала чего-то глазами. Франк поспешил налить ей стакан воды. Она жадно выпила и быстрыми шагами направилась к Альрауне. Лицо ее вздулось от гнева. «Сейчас она лопнет», – подумал Франк.

У Альрауны, в свою очередь, не дрогнул на лице ни один мускул, и стояла она все в той же высокомерной позе.

– Что же мне передать от вас Фриде? – насмешливо спросила она.

– Скажи ей, чтобы она не осмеливалась показываться мне на глаза! Она такая же… такая же испорченная, распущенная дрянь… как и ты!

Тяжело дыша, княгиня искала выражений, искала выхода своему гневу. Вдруг взгляд ее упал на выдвинутый ящик письменного стола, где она увидела жемчужное ожерелье, подаренное ею в день крестин Альрауны, – прелестное ожерелье с жемчугом, вплетенным в красные волосы матери. Выражение торжества и ненависти разлилось по лицу княгини. Она выхватила украшение из ящика.

– Тебе известно, что это? – закричала она.

– Нет, – ответила Альрауна, – я вижу эту вещь в первый раз.

– А! Значит, старый хрыч скрыл ее от тебя? Похоже на него! Это – мой подарок тебе на зубок.

– Merci[36]. Жемчуг довольно красив… Но настоящий ли он?

– Он такой же настоящий, как и волосы, отрезанные моей рукой у твоей матери.

Альрауна взвесила ожерелье на руках и стала рассматривать его с видом знатока.

– У моей матери были, оказывается, очень красивые волосы, – заметила она.

Княгиня подбоченилась, как прачка, собирающаяся сводить счеты с товаркой. Лицо ее искривилось злой улыбкой. Теперь настала ее очередь торжествовать.

– Да, – сказала она, – у твоей матери были очень красивые волосы. Такие красивые, что мужчины бегали за ней стаями. Но она была не спесива. И не особенно-то дорога… ха-ха-ха… Она не спрашивала с них за свои услуги больше одного талера!

Альрауна при этих словах пошатнулась от неожиданности. От ее лица сразу отлила вся кровь. Но замешательство ее продолжалось несколько секунд, не больше. И уже опять стояла она в той же высокомерной позе, и опять насмешливая улыбка скользила по ее лицу.

– Княгиня, вы стареете и впадаете в детство. Оттого и мелете всякий вздор.

– Я, значит, старею и впадаю в детство! Болтаю вздор!.. – И слова полились из уст ее стремительно и безудержно, быстрым грязным потоком, вульгарно, экспрессивно, без оглядки на выражения. Запах чужого грязного белья, казалось, опьянял княгиню, приводил ее в бурный экстаз. Она рассказала Альрауне все. И то, что ее мать была уличная, продажная женщина самого низкого сорта. И то, что ее отец – преступник, вздернутый на виселице. Вот кто ее родители. И даже не родители, потому что она – грязный плод грязного опыта грязнейшего старикашки. Она, княгиня, присутствовала и все видела. Из этого опыта и родилась Альрауна – дочь убийцы и проститутки!..

В библиотеке воцарилась мертвая тишина.

Насладившись своим торжеством, княгиня вышла, хлопнув дверьми, – вся из себя торжествующая, словно скинувшая десяток лет. В коридоре послышались ее громкие шаги. Еще одна дверь хлопнула – входная, – и затем все смолкло.

Тишина воцарилась в большой библиотечной зале.

Альрауна сидела неподвижно, чуть бледнее обычного. Пальцы ее нервно перебирали жемчужное колье, губы подрагивали. Наконец она встала.

– Глупая женщина, – прошептала она.

Сделав несколько шагов к двери и замерев, девушка резко повернулась к кузену:

– То, что она сказала, – правда, Франк Браун?

С минуту он колебался, затем – поднялся, выпрямив спину:

– Да. Думаю, что правда.

Он подошел к столу, вынул книгу в кожаном переплете, протянул ей.

– Прочти это! – сказал он.

Она молча взяла книгу и направилась к двери.

– Возьми и это! – окликнул он ее.

И подал чашку, сделанную из черепа матери, и кости – из позвонков отца.