В високосную ночь этого года над Рейном пронеслась сильная буря. С иезуитской церкви она сорвала крышу. В дворцовом саду вырвала с корнем старые липы. Разбросала понтоны плавательной школы – и разбила их о каменные быки моста.
Буря не миновала и Лендениха. С дома общинного управления она свалила две трубы и разметала амбар при трактире. Но самый большой вред она причинила дому тен Бринкенов, погасив лампаду перед статуей святого Иоанна Непомука.
Ничего подобного не случалось с тех пор, как стоял дом, – то есть в течение нескольких сотен лет. Хотя наутро благочестивые деревенские обыватели опять наполнили и зажгли лампадку, они уверяли, что инцидент предвещает большое несчастье – чуть ли не конец тен бринкеновского рода. Потому что святой Непомук, очевидно, отворачивается отныне от этого лютеранского дома. В противном случае буря не смогла бы загасить лампады.
– Это не иначе как знамение свыше, – вот что говорили люди. Но другие утверждали (конечно, не громко, а шепотом), что это дело рук Альрауны, что это она, выйдя в полночь из дому, погасила лампаду. И что, само собой разумеется, это добром не кончится.
Но пока что все эти предсказания оставались пустым звуком. В доме тен Бринкена, несмотря на пост, чуть ли не ежедневно устраивались шумные праздники. Окна были ярко освещены, внутри гремела музыка, скользили танцующие пары, слышались смех и пение.
Все это устраивалось по желанию Альрауны. Она заявляла, что после понесенной ею утраты она нуждается в развлечении. И профессор в угоду ей устраивал праздники. Он следовал за ней теперь по пятам, как будто заменил собой Вольфхена. И взгляды на нее он бросал далеко не отеческие. Альрауна замечала это – и потешалась над старым пнем; и ее капризы с каждым днем становились все разнузданнее и причудливее.
Старик исполнял все, чего бы она ни пожелала, но взамен того всегда чего-нибудь требовал – какой-нибудь маленькой ласки, поцелуя. Подчас он смелел особенно сильно и велел ей, почти приказывал посидеть у него на коленях какое-то время. Впрочем, чаще и настойчивее всего он требовал, чтобы она одевалась как-нибудь по-особенному для него, изображала того или иного персонажа. И она появлялась перед ним то в верховом костюме, то в охотничьем, то в кружевном, с того самого рокового бала. Она могла нарядиться для него рыбачкой-простолюдинкой в рубахе с открытым воротом и коротеньких шортиках, или пажом, или гусаром, или лифтершей в красной, туго сидящей униформе, облегающей бедра, или летучей мышью, или Эвфорионом[35] в трико и голубой тунике. Старик усаживался на диван, заставлял ее расхаживать по комнате и открыто, на грани приличий, любовался ею, пожирал ее глазами. Его взмокшие ладони нервно скользили по брюкам, беспокойные ноги отбивали мелкую чечетку на ковре. Иногда он останавливал ее – видно было, что он хочет ей что-то сказать. Но стоило ей устремить на него пристальный взгляд, как он терялся; не находил слов, напрасно искал фиговый листочек, способный прикрыть его отвратительные желания. И тогда она, смеясь, убегала – она читала его, точно открытую книгу. В ту минуту, когда за резко захлопнутой ею дверью раздавался ее злорадно-возмущенный смех, старик вспоминал, что именно надо было сказать. Иногда случалось, что он звал ее обратно.
– В чем дело? – спрашивала она вызывающе.
И опять он терялся, не находил ответа.
– Ничего-ничего, – говорил он, затравленно жмурясь.
Она хохотала и убегала.
Наконец он понял, в чем дело, понял причину своей нерешительности – ему просто недоставало веры в себя. Ему требовалось убедиться, владеет ли он еще своим старым искусством гипноза. Словом, ему требовалась какая-нибудь другая, неискушенная жертва. Выбор старого сатира остановился на тридцатилетней дочери деревенского жестянщика Гамехера, посланной в дом с какой-то починкой. Это была довольно интригующая фигура – превосходной красоты, не замужем; поговаривали, что еще и дева, в ее-то лета! Советник списывал все это на живучий сельский миф, но теперь ему не терпелось проверить кое-что.
– Идемте со мной, Марихен, – сказал он, – хочу вам кое-что подарить. – И он увлек ее за собой в библиотеку. Тихо, как больной зверек, бедная миниатюрная женщина вышла оттуда спустя полчаса – прижимаясь к стенам, с широко открытыми, замерзшими глазами.
Торжествуя, с широкой улыбкой, шел через двор, к господскому дому, герр тайный советник. Он почувствовал себя куда увереннее, будто даже моложе. Но Альрауна теперь повадилась избегать его. Она приходила, когда видела его спокойным, и убегала, как только глаза его начинали лихорадочно, похотливо блестеть.
– Она так играет… играет – даже со мной! – говорил он себе и скрипел зубами.
Однажды после обеда, когда они встали из-за стола, он схватил ее за руку. За минуту перед тем он знал, с чего начать и о чем будет говорить с ней. Но все позабылось, вылетело из головы за считаные мгновенья. А Альрауна просто спокойно смотрела на него – все тем же, уже знакомым, наполовину вопросительным, наполовину презирающим взглядом. Его это раззадорило. Он сильно дернул ее за руку, так, что девушка чуть не упала. Но она не испугалась, а лишь ловким движением вырвалась у него из рук и так захохотала, что он почувствовал боль в ушах. Потом она выскользнула из комнаты, не говоря ни слова.
В этот день она не вышла ни к чаю, ни к ужину. Не вышла ни на другой день, ни на третий. Он целыми часами простаивал перед ее дверью. Он давал ей обещания, просил, умолял. Но все было напрасно. Он посылал ей письма, заклинал, обещал дать все больше и больше. Но она не отвечала. Наконец, на четвертый или пятый день, после того как бедный советник несколько часов кряду скулил у ее дверей, как брошенная собачонка, она открыла-таки ему.
– А ну успокойся! – сказала она. – Мне все это неприятно. Чего тебе надобно?
– Молю, прости меня за ту сцену, – задыхаясь, стал оправдываться он. – Я… я просто не ведаю, что на меня нашло. Я потерял голову. Потерял контроль над собой. Это… это как припадок. Прости! Это не повторится!
– Ты лжешь, – ответила она спокойно.
Тогда он решил сбросить маску: сказал, что без нее не может жить, дышать, что ее присутствие необходимо ему, словом, что он в нее безумно влюблен. Она долго смеялась над этим признанием, но это не помешало ей вступить в переговоры и назначить ему свои условия.
Он не уступал, торговался, старался заполучить как можно больше. Раз, только раз в неделю она должна устраивать ему костюмированные показы.
– Нет, – ответила она. – Каждый день, если я пожелаю, и никогда, если не пожелаю.
Ничего больше не оставалось, как уступить. И с этого дня советник превратился в безвольного раба ее капризов. Он ходил за ней, точно пес, заглядывал ей в глаза, старался предугадывать ее желания. В собственном доме жил на положении клячи, которую терпят из сожаления.
Она распоряжалась им так, как хотела, и давала приказания: нарви свежих цветов, купи моторную лодку, пригласи гостей, принеси мне носовой платок. Он слушался и чувствовал себя щедро вознагражденным, когда она вдруг являлась сверху в экзотическом наряде – то ли Нерисса, то ли князь Орловский, то ли девушка-пикколо в черном трико с полосками – или когда разрешала ему застегнуть на ней сапожки. Это уже было высшим счастьем. По временам, оставшись один, он приходил в себя, поднимал голову, озирался по сторонам и спрашивал себя, как он мог дойти до жизни такой? Неужто это он, всю жизнь привыкший властвовать над другими и повелевать другими, стелется перед кем-то? Да разве в доме тен Бринкенов не он – единственный неограниченный, сверхуполномоченный хозяин?
Ему казалось, что у него в голове образовался какой-то нарыв, вытеснивший весь его мозг. Как будто через ухо или через нос проникло в голову какое-то ядовитое насекомое и теперь жужжит там, дразнит его и доводит до сумасшествия. Почему он не раздавит эту отвратительную гадину? И он вставал с твердым решением: этому надо положить конец.
Но стоило ей попасться ему на глаза, как его воля трескалась и осыпалась горкой осколков. Глаза его расширялись, слух обострялся, едва он улавливал малейший шорох ее шелков. Он раздувал ноздри, жадно впитывал аромат ее тела; старые пальцы дрожали, язык слизывал слюну с морщинистых губ. Все его чувства неотступно следовали за нею – жадно, похотливо; опять яд чувственности, яд греха отравлял его старую кровь. Вот на какой цепи она держала его, вот в чем была ее сила.
Прибыв в Лендених, Себастьян Гонтрам обнаружил тайного советника, увлеченно поглощенного созерцанием своих библиотечных сокровищ.
– Лучше присядьте, благороднейший, – начал он с явным ехидством, – ибо сейчас нам предстоит увлекательнейшее приключение по восстановлению порядка в ваших делах. Не находите ли вы, что стоило бы вам лично уделять этому чуть больше внимания…
– Времени нет, – отмахнулся советник, словно от назойливой мухи.
– Меня это, разумеется, не касается, – невозмутимо парировал Гонтрам. – Вообще-то, вы обязаны что-то предпринять как можно скорее. Последнее время вы демонстрируете поистине королевское безразличие ко всему, позволяя событиям развиваться с кошмарной логикой. Смотрите же, ваше превосходительство, не доиграйтесь до неприятностей!
– Ах, – снисходительно рассмеялся советник, – и о чем же, собственно, сыр-бор?
– Я вам давно писал, – напомнил советник юстиции, – но, кажется, ваши глаза не удостаивают чести мои послания. Бывший директор музея из Висбадена выдал брошюру – вы ведь в курсе, – где изложил массу совершенно уморительных измышлений. За это его, конечно, привлекли к суду. Он потребовал экспертизы, – и – о чудо! – комиссия признала большую часть проданных ему вами работ подделкой. Теперь газеты трубят на всю катушку – «обвиняемый, без сомнения, будет оправдан!»
– Ну и пусть, – равнодушно заметил тайный советник, словно речь шла о пустяке.
– Как скажете, – продолжил Гонтрам, потирая руки. – Но экс-директор снова подал жалобу прокурору, и теперь суд вынужден начать расследование. И это еще цветочки! На конкурсе герстенбергского завода некий куратор, вооружившись парой бумажек, обвинил вас в ведении двойной бухгалтерии и откровенном мошенничестве. Аналогичная претензия поступила относительно дел кирпичного завода в Карпене. А напоследок – адвокат Крамер, представляющий интересы жестянщика Гамехера, настаивает на том, чтобы его любимой дочери провели медицинское освидетельствование касательно…
– Да эта юродивая лжет! – взвизгнул профессор. – Ее ведь и длинной палкой никто из мужчин не касается. Она – самая настоящая параноидальная истеричка!
– Ну, ее случай не самый страшный, – миролюбиво произнес советник юстиции. – Имеется и еще один иск, от некоего Матизена, на скромные пятьдесят тысяч марок. Он к тому же тоже обвиняет вас в мошенничестве. А поверенный акционерного общества «Плутон» винит вас в подделке документов и требует немедленно начать уголовное преследование. Видите ли, ваше превосходительство, жалобы множатся с поразительной скоростью, как только вы подолгу не посещаете нашу скромную контору. Почти каждый день приносит свеженькие сюрпризы.
– Вы закончили? – огрызнулся тайный советник, явно утомленный этим водопадом неприятностей.
– Отнюдь, – спокойно ответил Гонтрам. – Это лишь цветочки в роскошном букете невзгод. Ягодки ожидают вас в городе. Настоятельно рекомендую вам туда отправиться – и, пожалуй, перестать воспринимать ситуацию с такой странной легкостью.
Однако тайный советник лишь отмахнулся:
– Я уже сказал, что мне некогда. Оставьте меня в покое с вашими глупостями!
Советник юстиции, пожав плечами, встал, аккуратно сложил бумаги в портфель и запер его на ключ, словно бы надежно спрятал «глупости» на потом. Прощаясь, Себастьян Гонтрам спохватился:
– Да, еще, чуть не забыл… Ходят упорные слухи, что Мюльхаймский банк взаимного кредита на днях прекратит платежи.
– У меня там нет ни пфеннига! – сказал тен Бринкен.
– Но зато там торчат миллионы княгини Волконской, внесенные ею туда по вашему совету. Одиннадцать миллионов, если точнее, – чтобы тверже контролировать рынок калиевых удобрений. Я сам должен был для этой цели продать облигации рудников княгини Волконской. Теперь она может их просто потерять…
Его превосходительство тен Бринкен кивнул.
– Княгини, ну да. Разве я похож на княгиню?
Советник юстиции недоверчиво покачал головой и повторил:
– Вы потеряете ее деньги.
– А какое мне до этого дело? Впрочем, хорошо… я увижусь с ней… поговорю, да и посмотрю, что еще можно спасти. – Он выпрямил спину и постучал пальцами по столу. – Вы правы, герр советник, я должен больше печься о своих делах. Ожидайте меня, скажем, около шести часов, у себя в конторе… Благодарю вас. – Он пожал ему руку и сопроводил до двери. Но в этот день в город он не поехал. Двое офицеров, пожаловавшие на чай, только усилили его нерешительность. Он, словно приклеенный к дому, никак не мог покинуть его, терзаемый муками ревности. Альрауна, эта богиня, вызывала у него дикий трепет даже в отношении незначительных предметов, имевших контакт с нею. Он ревновал ее к самым мимолетным собеседникам, к креслу, принимавшему ее вес, даже к ковру, проминаемому ее ножкой.
На следующий день он тоже остался дома, игнорируя все настойчивые послания от советника юстиции; и даже телефон был отключен, чтобы никто не смел его беспокоить.
Терпение советника юстиции иссякло, и он обратился к самой Альрауне, мотивируя срочную необходимость прибытия тайного советника в контору. Альрауна распорядилась подать автомобиль, отправила горничную за тайным советником в библиотеку и велела ему готовиться к совместной поездке в город.
О, счастье! Всякий раз, когда она изъявляла желание выехать с ним куда-то, сердце его наполнялось восторгом. Надев шубу, он поспешил во двор, чтобы помочь ей устроиться в салоне машины. Молчание, царившее в поездке, было для него высшим благом. Прибыв прямо к конторе, он отправился по указанию Альрауны в здание.
– А куда ты? – робко спросил он.
– По магазинам, – ответила она, заставив его сердце замереть.
– Заедешь за мной? – осмелился он попросить.
Она недобро улыбнулась:
– Не знаю. Ну, возможно…
Он был безмерно благодарен ей уже за это «быть может».
Поднявшись по лестнице, он открыл дверь по левую руку от себя, ведущую в покои советника юстиции.
– Вот и я, – торжественно объявил он, входя.
Советник юстиции, словно нагромождая гору, пододвинул к нему целую кипу разнородных документов.
– Недурная коллекция, – подтвердил он. – Старые дела, будто бы уже завершенные, вновь всплыли – да еще и свеженькие, поступившие третьего дня.
Тайный советник вздохнул:
– Как-то многовато. Изложите мне все в подробностях, Гонтрам.
Советник юстиции, покачав головой, произнес:
– Подождите, пока придет Манассе: его знания покрепче моих будут. Я его вызвал. Сейчас он вместе со следователем – обсуждают, как быть с обвинением Гамехера.
– Гамехер? – переспросил тен Бринкен, будучи явно не в курсе.
– Жестянщик, – напомнил советник юстиции. – Медицинское освидетельствование его дочери подтвердило кое-какие опасения… в общем, прокуратура постановила начать следствие. Вот повестка. Это, кстати, самая важная бумажка на данный момент.
Тайный советник, погружаясь в чтение, нервно прислушивался к каждому звонку и шагу.
– У меня мало времени, – наконец произнес он.
Советник юстиции, пожав плечами, спокойно закурил сигару. Время тянулось, точно патока; ожидание длилось, а адвокат все не появлялся. Гонтрам тщетно звонил в его бюро и в суд.
Профессор тен-Бринкен, отодвинув документы, объявил:
– Сегодня я не могу читать. Да и мало меня интересует такое чтиво.
– Быть может, вы нездоровы, ваше превосходительство? – обеспокоенно заметил советник юстиции, приказав принести вина и сельтерской.
Наконец, на улице появился автомобиль Альрауны. Тайный советник, лишь услыхав гудок, тут же выбежал навстречу.
– Ты готов? – спросила она.
– Совершенно, – ответил он, но тут подоспел советник юстиции и заявил:
– Это ложь! Он ни к чему не готов, фройляйн! Мы еще даже не начинали разбор его полетов. Мы ждем адвоката Манассе!
– Вздор! – вскричал тайный советник. – Я немедленно поеду с тобой, дитя мое!
Однако Альрауна, смерив внимательным взглядом советника юстиции, постановила:
– Нет, уж прости, но ты остаешься. Тебе же лучше будет! Простите вмешательство с моей стороны, герр Гонтрам, – и до свидания, – отчеканила она и укатила прочь.
Вернувшись в кабинет, тайный советник окоченевшим изваянием стоял у окна – он наблюдал, как уезжает Альрауна. Гонтрам, зажегши газовые рожки, достал сигары и вино.
Они ждали. Контора закрывалась, служащие выходили один за другим, раскрывали зонты, тяжело шагали, оскальзываясь на густой уличной грязи. Ни тен Бринкен, ни Гонтрам не обменивались и словечком.
Наконец, появился адвокат, войдя с язвительным:
– Вечерочек добрейший… – Он поставил на стойку зонт, стащил галоши, бросил на диван для посетителей пропитавшееся влагой шерстяное пальто.
– Ну и долго же вы, коллега, – заметил советник юстиции.
– Долго, конечно, долго, – ответил Манассе, подойдя к тайному советнику и выпалив прямо в лицо: – Подписан приказ о вашем аресте!
– Да ну! – прошипел тайный советник.
– Ну да! – передразнил его адвокат. – Я сам его видел, своими глазами. Это по делу Гамехера. Он будет исполнен завтра утром – и это самое позднее.
– Я просто внесу залог, – невозмутимо заметил тайный советник.
Маленький Манассе суетливо, как таракан, забегал по кабинету.
– Думаете, я об этом не подумал? Первым же делом я предложил залог. Мне сказали, что не пойдут с вами ни на какие сделки. Даже полмиллиона сразу их не устроили. Настрой окружного суда изменился, ваше превосходительство. Я этого давно уже ждал. Следователь совершенно спокойно заявил мне: «Подайте письменное ходатайство, герр адвокат, – боюсь, впрочем, что вам будет отказано, улики слишком серьезные. Общественность толкает нас к принятию мер». Вот его дословный ответ, и в нем мало утешительного, не находите? – Он налил полный стакан вина и медленно выпил его. – Могу вам сказать еще больше, ваше превосходительство. Я тут повстречал в суде адвоката Майера П., нашего противника по герстенбергскому делу; он состоит поверенным Хуккигенской общины, вчера подавшей на вас жалобу. Я попросил его подождать; потом долго с ним совещался. Поэтому-то я так и запоздал, коллега. От него я узнал, что адвокаты всех наших противников объединились и позавчера вечером у них состоялось продолжительное совещание. Присутствовали даже журналисты, среди них – ловчила доктор Ландман из «Женераль Анцайгер». И вы, думаю, помните, ваше превосходительство, что в кассу этого издания вами не вложен и завалящий пфенниг – то есть никаких властных рычагов там у вас нет. Роли розданы превосходно, и могу уверить, что на сей раз вам не так-то легко будет выпутаться.
Тайный советник обратился к советнику юстиции:
– Каково ваше мнение, Гонтрам?
– Надо выждать время, – заявил тот. – Какой-нибудь выход найдется.
Но Манассе возопил, будто ужаленный:
– А я говорю, что выхода нет никакого! Петля накинута, завтра ее затянут. И в ней вам болтаться, ваше превосходительство, – если только вы не извернетесь и не отвесите по руке палача солидный пинок.
– Что же, по-вашему, делать? – спросил профессор.
– Я посоветую вам то же самое, что посоветовал бедному доктору Монену, он ведь на вашей совести, ваше превосходительство. Вы поступили с ним донельзя подло – хотя, что толку от того, что я говорю вам это сейчас, прямо в лицо… Радости, знаете ли, никакой. Советую вам немедленно распродать все активы, имущество… впрочем, этим может даже без вас вплотную заняться Гонтрам. Собирайте чемоданы и линяйте из страны – этой же ночью. Вот мой вам совет.
– Приказ об аресте будет разослан повсюду, – заметил советник юстиции.
– Разумеется, – согласился Манассе, – но не надо придавать ему особого значения. Я уже беседовал с коллегой Мейером. Он вполне разделяет мое мнение. Разжигать большой скандал отнюдь не в интересах наших противников, да и местные власти будут чрезвычайно довольны, если сумеют его избежать. Они хотят вас обезвредить, положить конец вашим гнусным махинациям. А для этого, уж поверьте, у них на руках все козыри имеются. Если же вы испаритесь и поселитесь где-нибудь за границей, мы здесь все на свободе обсудим. Деньги, конечно, придется потратить немалые, но уж в такой-то ситуации странно было бы печься о презренном металле. С вами все же будут считаться – даже и теперь. Это в их же собственных интересах. Они пойдут на все, чтобы не подкормить столь лакомым кусочком сенсации всю здешнюю радикальную и социалистическую прессу.
Наконец-то до профессора дошло, что он серьезно влип. Долго он молча шагал взад и вперед по комнате. Наконец остановился и спросил:
– А как долго мне придется быть в отсутствии?
Манассе иронично улыбнулся.
– Какой наивный вопрос! «Как долго»? Столько же времени, сколько вам остается жить. И благодарите судьбу! Лучше провести остаток дней с миллионами в кармане где-нибудь на вилле на Ривьере, чем без миллионов в тюремной камере. А то, что дело кончится тюрьмой, я вам лично гарантирую. К тому же прокуратура сама готова придержать для вас шлагбаум – следователь мог подписать приказ об аресте и сегодня утром, и сейчас он был бы уже приведен в исполнение… Наши законники очень порядочны. Вы их сильно обидите, если не воспользуетесь их любезностью. Но зато, если уж им придется наносить удар по вам, они миндальничать не станут. Если так – то, ваше превосходительство, наслаждайтесь своим последним днем на свободе – и последней ночью под собственной кровлей.
– Уезжайте! – произнес советник юстиции. – Как по мне, лучше выхода не найти.
– О да, – пробурчал Манассе. – Это, собственно говоря, единственный выход, а где единственный – там и лучший. Итак, собирайтесь в путь! И захватите с собой вашу дочь. И Лендених, и наш город будут вам премного благодарны, если она отчалит с вами.
Тут тайный советник навострил уши. В первый раз за вечер, при упоминании дочери, мрачное лицо старика оживилось – спала застывшая апатичная маска, хоронившая все его волнения и тревоги под собой, в темном, удушающе влажном месте.
– Альрауна, – прошептал он. – О Альрауна!.. Если бы только она согласилась уехать со мною! – Он провел набрякшей ладонью по высокому лбу – раз, другой, третий. Потом сел, взял поданный ему бокал вина, осушил залпом. – Пожалуй, друзья, вы правы. Я вам очень благодарен за все разъяснения. Но, может, пройдемся по ключевым моментам еще раз? – Он придвинул к себе гору документов, взял листы сверху. – Итак, вот: кирпичный завод в Карпене… прошу…
Адвокат начал разжевывать тен Бринкену суть – спокойно, размеренно, по-деловому держал он свой доклад. Он поочередно брал документы, взвешивал все возможности, умно расценивал каждый малейший шанс на отпор. Тайный советник внимательно выслушивал, изредка вливаясь в общение с комментарием, и, как это бывало в лучшие времена, находил неожиданные пути решения проблем. С каждой минутой он становился все более точным, здравомыслящим, умиротворенным, будто каждая новая опасность пробуждала в нем еще большую силу.
Многие обвинения вдруг показались ему детскими шалостями. Но, конечно, эти-то мелочи лишь оттеняли истинные угрозы, ждущие впереди. Он надиктовал несколько писем, раздал кучу указаний, изредка помечая что-то на бумаге, сочиняя жалобы и прошения – истинные шедевры бюрократической мысли. Затем, переключив внимание на перспективу отъезда, составил маршрут, дав точные инструкции по дальнейшим действиям. Выйдя из своего кабинета, он мог с полным основанием заявить, что все плюс-минус утрясено.
Он взял напрокат машину и помчал в Лендених, храня спокойствие и уверенность. Но как только сторож открыл ему ворота, как только он прошел по двору и поднялся по лестнице в дом, вся его бравада мгновенно улетучилась.
Он искал Альрауну, приняв за добрый знак, что гостей дома нет. Значит, никто не помешает объяснению. От горничной он узнал, что девушка поужинала в одиночестве и поднялась к себе в комнату. Тайный советник двинулся наверх, постучал в дверь, переступил порог, когда она разрешила войти.
– Я должен с тобой серьезно поговорить, – начал он.
Она бросила на него мимолетный взгляд от письменного стола.
– Нет. Сейчас мне неудобно.
– Дело очень важное. Безотлагательное, я бы сказал…
Альрауна взглянула на него, игриво постучала одной ножкой о другую и ответила:
– Говорю же, сейчас никак нельзя. Ступай вниз. Поднимись сюда через полчаса. И ни минутой раньше!
Он повиновался. Снял шубу, сел на диван. Стал ждать, прикидывая в уме, как до нее все донести, взвешивая каждый аргумент, каждый довод.
Добрый час миновал – и вот он услышал ее шаги. Он поднялся, подошел к двери – и там она уже ждала его в обтягивающей униформе лифтерши ярко-земляничного цвета.
– О, – только и смог вымолвить он. – Это… очень мило с твоей стороны.
– Считай это, ну, подарком. – Она фыркнула. – За твое сегодняшнее умилительное послушание. Ладно, так что у тебя за дела ко мне?
Тен Бринкен не счел нужным прибегать ни к прикрасам, ни к оправданиям. Он рассказал все как есть, без малейшей утайки. Она слушала, не перебивая. Предоставляла ему возможность изливаться и исповедоваться.
– В сущности, это твоя вина, – закончил он. – Я справился бы со всеми этими делами без особого труда. Но мне ничего на ум не шло, я был занят только тобой, а тем временем гидра росла и росла.
– Злая гидра! – заметила Альрауна с усмешкой. – Теперь Геркулесу уже не под силу одолеть ее. Но, кажется, на этот раз роли переменились – и вот уже не Геркулес, а чудовище выступает в качестве карающего мстителя.
– Пожалуй, – согласился он, – с точки зрения толпы. У нее свое право – для всех, но у меня – свое собственное. В этом главным образом и состоит мое преступление. Я думал, что ты поймешь это.
Она улыбнулась.
– Конечно-конечно, папашенька! Разве я упрекаю тебя?.. Итак, что же ты намерен делать?
Он объяснил ей, что они должны бежать этой же ночью. Воспользовавшись случаем, можно немножко посмотреть свет. Отправиться сперва хотя бы в Лондон, потом – в Париж. Запастись здесь туалетами, а сделав закупки, можно наведаться в Америку, уже оттуда – в Японию или в Индию, куда ей заблагорассудится. Или и туда и сюда. Времени много, и торопиться некуда. А затем – в Палестину, Грецию, Италию, Испанию. Где ей понравится, там и можно остаться. А когда надоест, можно переехать в другое место. Под конец можно купить виллу где-нибудь на озере Гарда, или на Ривьере, или в другом столь же прекрасном месте. С большим садом, конечно. У нее будут собственные лошадь, автомобиль, яхта. Она будет устраивать вечера, балы и принимать кого ей угодно… Он не скупился на обещания, рисовал самыми заманчивыми красками картину за картиной.
– Итак, дитя мое, – закончил он, – хотела бы ты все это видеть, хотела бы так жить?
Слушая его, она уселась на столе.
– О да, – сказала она, болтая ногами, – очень хотела бы, но…
– Но?.. Если у тебя есть еще какое-нибудь желание, то тебе стоит только сказать…
– И ты исполнишь? Да? В таком случае признаюсь тебе: я очень хотела бы поехать в такое путешествие, да только вот… без тебя!
От изумления профессор откинулся назад, схватился за спинку стула. Потом, худо-бедно придя в себя, опять заговорил, опять начал убеждать.
– Нет-нет, – твердила она упрямо. – Ты будешь мне надоедать! Поеду с превеликим удовольствием – но без тебя.
– Но в том-то и дело, что ехать необходимо мне – и немедленно.
– В таком случае уезжай!
– А ты, Альрауна?
– А я остаюсь.
Видя, что никакие просьбы и доводы не помогают, он пустил в ход угрозы. Затем опять стал униженно просить, умолять. Ведь ему восемьдесят лет, и долго он ей в тягость не будет. Затем опять перешел на угрожающий тон, крича, что выбросит ее на мостовую в одном платье, без гроша денег.
– Попробуй! – сказала она.
Он опять начал убеждать. Рисовал, как она будет обеспечена, независима, свободна. Но Альрауна продолжала качать головой.
– Нет-нет. Я ни в чем не виновата – и, следовательно, остаюсь здесь. – Она озвучила этот приговор тихо и спокойно. И, спрыгнув со стола, прибавила тем же уверенным тоном:
– Поздно… я уже устала и хочу спать. Итак, спокойной ночи, дорогой папашенька! Желаю тебе счастливого пути!
Он заградил ей дорогу и прибег к последнему доводу: упомянул о ее обязанностях по отношению к нему как отцу.
– Ах да, – перебила она, – иначе ведь я не попаду в рай! Но ты ошибаешься, я о своих обязанностях дочери помню. И вот доказательство: хочешь поцеловать мою ножку? – Она села на диван и протянула ему ногу в красном шелковом чулке.
Он не сводил с нее глаз, забыв и о бегстве, и о предстоящем аресте, обо всех своих просьбах и доводах. Советник не видел ничего вокруг, кроме этой стройной ноги в красном; не чувствовал ничего, кроме колебаний воздуха, когда нога двигалась вверх-вниз у него перед лицом.
– Я хороший ребенок, – защебетала Альрауна, – добрый ребенок. Я с удовольствием доставлю радость моему глупому папочке. Поцелуй же мне ножку!
Он грохнулся на колени, схватил протянутую ему подачку – и стал покрывать ее, не отрываясь и не скупясь, страстными, слюнявыми из-за дрожащих губ поцелуями.
Вдоволь натешившись забавным видом старика, ползавшего у ее колен, Альрауна вскочила, дернула его за ухо, потрепала слегка по щеке и сказала:
– Ну что же, ты и теперь еще скажешь, что я нехорошая дочь? Итак, спокойной ночи! Желаю тебе счастья! Будь осторожен и не попадай впросак. Гнить в тюрьме – удовольствие небольшое… Смотри же, присылай иногда красивую открытку!
При этих словах она была уже у дверей. Поклонилась, вытянулась в струнку и взяла под козырек:
– Честь имею, ваше превосходительство!
Уже взявшись за ручку двери, прибавила:
– Когда будешь укладывать сундуки, пожалуйста, не очень шуми и не мешай мне спать!..
И прежде, чем профессор, все еще ползавший на коленях, успел опомниться, она была уже за дверью. Он слышал, как она взбежала по лестнице, как захлопнула свою дверь и два раза щелкнула ключом. Он хотел броситься за нею, но понял, что это бесполезно. Напрасно он будет просить, умолять, унижаться, обещать, угрожать. Она ему не ответит, не откроет. Он просто простоит у ее дверей до утра, до тех пор, пока… пока не явятся за ним стражи закона.
Он встал, походил по комнате, прислушался к ее шагам наверху. Затем, когда в ее покоях все затихло, он вышел из дому и направился через двор в библиотеку. Дождь лил как из ведра, но профессор не замечал этого, хотя покинул тепло с обнаженной головой. В библиотеке он зажег две свечи и тяжело опустился в кресло.
– Кто она? Что она? – шептал он про себя. – Разве она – не создание рук моих? Что за страшное существо!
Он открыл конторку, выдвинул ящик и достал кожаную тетрадь с буквами «А. т. Б.» – «Альрауна тен Бринкен» – на обложке.
Итак, игра проиграна; проиграна с концами – это он понимал. Больше у него в руках не было ни одной карты. А ведь игру затеял он, и он мешал карты, он же и сдавал… Как везло ему все время! И все-таки, в конце концов, – разгромный счет, фиаско. Ныне надо расплачиваться. Но вот вопрос – какой монетой?
Он взглянул на часы – было за полночь. Арестовать его явятся, вероятно, не раньше семи утра. Значит, в его распоряжении еще целых шесть часов. Они будут очень вежливы, любезны, предупредительны. Они повезут его в участок, где уже будет подготовлена для него камера предварительного заключения, на его собственном автомобиле. А потом, потом начнется борьба. Это не так уж плохо – долгие месяцы он будет бороться, не уступит врагам ни пяди. Но в конце концов на суде он будет разбит, тут мерзкий Манассе прав. И впереди – тюрьма.
Но пока есть еще время привести в порядок бумаги, оставить адвокатам указания, затем собраться и уехать. Но как ехать? Без нее? Он ненавидел ее в эту минуту всеми силами души, но вместе с тем все свои мысли посвящал ей. Бежать без нее? Какой смысл? Ведь, как бы далеко он ни уехал, помыслами и желаниями он будет здесь, возле нее. И будет думать каждую минуту о ней! Будет томиться, изнывать… Чем это лучше тюрьмы? Игра была проиграна вчистую, и раз приходится расплачиваться, то не все ли равно, потом или сейчас. Лишь бы удовлетворить всех кредиторов. А кредиторам подавай его жизнь. Жизнь, не имеющая более никакой ценности, – за такую трястись глупо. Между тем какой удобный случай – еще раз, в последний раз, щелкнуть обывательщину по носу. Они хотят его судить? Он сам себя осудит лучше их всех, вместе взятых. Эта мысль утешила его. Он стал раздумывать – нельзя ли причинить миру еще какие-нибудь неприятности. Это послужило бы для него пускай и небольшой, но все-таки – усладой.
Он вынул из конторки свое завещание, где единственной наследницей назначалась Альрауна. Перечитал его, потом разорвал на мелкие кусочки.
– Я должен составить новое, – пробормотал он. – Но в чью пользу, в чью?..
Он положил перед собой лист бумаги, обмакнул перо в чернила.
В пользу сестры?.. Или ее сына – Франка Брауна, его племянника? О, разве же не эта злая душа внушила ему мысль об этом существе, подогнавшем его теперь к краю пропасти? Да, из-за Альрауны ему теперь погибать… так же как и всем другим, кто умер из-за нее… О, Франка-то, этого ненавистного насмешника, стоило бы еще суровее наказать, чем суку Альрауну!
«Ты должен бросить дерзкий вызов небу, – говорил Франк. – Вызов такого рода не выйдет оставить без ответа». Что ж, теперь ответ имеется – еще какой! И если ему, тайному советнику тен Бринкену, суждено погрузиться в воды Леты, то он войдет в них не один – он поволочет за собой и того, кто внушил ему мысль о создании Альрауны, сумасбродную, как ни посмотри. Так пусть Франк Браун разделит его участь! Для этого имеется отличное оружие: та самая Альрауна, с таким мастерством доведшая до гибели тайного советника…
Он засмеялся своим мыслям – так они понравились ему. План созрел у него быстро. Он набросал свою последнюю волю поспешным, уродливо скачущим почерком, ни на что не отвлекаясь, – и все то время, пока он писал, злая усмешка не сходила с его лица.
Он оставлял Альрауну по-прежнему единственной наследницей, но не забыл притом ни сестры, ни племянника, каждому из них отписав по большой сумме. Франка он назначал душеприказчиком и опекуном Альрауны до ее совершеннолетия. Таким образом, Брауну придется приехать сюда, он должен будет находиться возле нее. И, надышавшись отравой, вырывающейся в мир сквозь ее уста, он не избегнет своей участи. Его ждет такой же злой рок, что изгнал из страны доктора Монена и свел в могилу графа, Вольфхена Гонтрама, того шофера, как там его… Теперь вот рок пришел за ним. Конец!
Профессор громко захохотал, перечитал завещание и остался им доволен. Впрочем, желая все предусмотреть, он добавил еще один пункт на всякий случай: ежели Альрауна умрет без наследников, все имущество и средства переходят университету. Чтоб Франку не досталось!
Все было в порядке. Он выставил число, подписал свою фамилию.
Напоследок он взял книгу в кожаной обложке. С тоской огладил переплет, открыл ее, тщательно записал предысторию и увенчал рассказом обо всех событиях, что произошли за последнее время. Отчеркнув текст длинной уродливой продольной линией, под ней он оставил краткое послание племяннику – сущую издевку, по сути: «Испытай свою удачу. Даже жалко, что меня уже не будет, когда наступит твой черед, – ох, и посмотрел бы я на тебя».
Он тщательно промокнул все написанное, захлопнул книгу и упрятал ее обратно в конторку вместе с другими памятными вещицами, как то: колье княгини, деревянный человечек Гонтрамов, стакан для игральных костей, пробитый пулей листочек – письмо, забранное им из жилетного кармана графа Герольдингена… На белой бумажке под простреленным трилистником значилось одно-единственное словечко: «Маскотта». Вокруг него, словечка этого, – много-много запекшейся до черноты крови…
Он подошел к гардине и отвязал шелковый шнур. Отрезал от него швейными ножницами небольшой кусок – и тоже положил в ящик конторки.
– Маскотта! – засмеялся он и громко пропел по-французски: – «Та, кто несет везенье в милый дом»…
Обведя лихорадочным взглядом стены, он встал на стул и с немалым трудом снял с массивного крюка внушительное стальное распятие. Аккуратно уложив Спасителя на софу, он криво усмехнулся:
– Ты уж прости, что выселяю тебя… это ненадолго… всего-то на несколько часов… и потом, у тебя будет достойная замена!
Он завязал на шнуре петлю, забросил ее на крюк. Потянул, убедился, что она его сдюжит, – и второй раз за вечер взошел на стул.
Власти, явившиеся утром в дом профессора, нашли его повесившимся в библиотеке на шнуре от гардины. Стул под ним опрокинулся, но мертвец касался его ногами. Впору думать, что в последнюю минуту он пожалел о своем поступке и пытался вырваться из петли. Правый глаз его, обращенный к двери, был безумно выкачен; пухлый сизый язык, торчавший изо рта, имел отвратительный вид.
И вообще вся фигура его вызывала отвращение…
Возможно, твои тихие дни, моя белокурая сестренка, тоже разобьются вдребезги, как стеклянные колокольчики, что скромно звенят о дремлющих грехах.
Бобовник ныне бросает свой ядовито-желтый цвет там, где когда-то лежал бледный снег акаций. Страстные фиолетовые клематисы – там, где когда-то мирно цвели набожные гроздья глицинии! Сладка нежная игра похотливого желания; но еще слаще для меня – все жестокие бушующие страсти ночи; и много обольстительнее их – дрема греха в сей жаркий летний день.
Она спит чутким сном, моя нежная спутница, и я не осмеливаюсь разбудить ее. Она никогда не бывает прекраснее, чем когда спит вот так. В зеркале мой дорогой грех покоится, достаточно близко, в своей тонкой шелковой сорочке на белом полотне. Твоя рука, сестра, свисает с края кровати. Твой тонкий пальчик, украшенный моим золотым кольцом, слегка изгибается. Твои прозрачные розовые ноготки сияют, как первые лучи утра. Фанни, твоя чернокожая горничная, сделала тебе маникюр. Это она сотворила это маленькое чудо. Я целую твои чудесные прозрачные розовые ноготки – их отражение в зеркале.
Всего лишь отражение… всего лишь образ. Один только любящий взгляд украдкой – и легкое прикосновение губ к стеклу.
Они заострятся, если проснется грех, они вырастут, станут острыми когтями тигра, разрывающими мою плоть…
Твоя голова приподнимается над подушкой, окруженная золотыми локонами. Они легко ниспадают вокруг нее, как мерцающее золотое пламя, пробуждающееся при первых дуновениях раннего утра. Твои маленькие зубки обнажаются в улыбке тонких губ – будто молочные опалы в сияющем браслете богини Луны.
И я целую твои золотистые волосы, сестра, и твои сверкающие зубы – их отражение, только лишь отражение. Взгляд украдкой… легкое касание губами стекла.
Ибо я знаю: если пробудится вдруг пламенный грех, молочные опалы превратятся в могучие клыки, а золотые локоны – в огненных гадюк. Затем когти тигрицы разорвут мою плоть, клыки нанесут ужасные, кровавые раны. Потом пылающие гадюки, шипя, обовьются вокруг моей головы, заползут в уши, впрыснут свой яд в мой мозг, зашепчут и соблазнят сказкой о дикой похоти…
Твоя шелковая сорочка сползла с плеча, но я смотрю в твои нежные глаза, голубые, как драгоценные камни, глаза, улавливающие свет – и сияющие собственным огнем, огнем неотраженным, будто сапфир на высоком лбу моей золотой статуэтки Будды.
Ты видишь, сестра, как я целую их – вернее, лишь их отражение в зеркале? Поверь мне, даже трепетным феям не знаком этот безгрешный вид любви.
Ибо я хорошо знаю, что, когда она проснется, мой извечный грех, голубая молния сверкнет из ее глаз. Она поразит мое бедное сердце, заставляя мою кровь кипеть и бурлить, расплавляя в пылком желании крепкие цепи, что сдерживают меня, пока все не превратится в безумие, покуда искус не захлестнет целиком…
Свободный от своих цепей разъяренный зверь выйдет на охоту. Он одолеет тебя, сестра, в яростном исступлении. Пробужденный грех не знает границ – он скулит от боли и радости, он впивается в плоть, даруя любовь и смерть; он купается в лужах крови – и весь внутри плачет.
Но мои взгляды по-прежнему безгрешны, как шаги монахинь у могилы святого. Еще одно нежное легкое прикосновение моих губ, подобное поцелую Святого Духа на ритуале причастия, претворяющего хлеб в тело нашего Господа, – о, она не должна проснуться; да продлится ее мирный покой! О, мой прекрасный грех! Ничто, любовь моя, не слаще для меня, чем наш целомудренный союз, – в те часы, когда ты безмятежно спишь.