Доктор Карл Монен был в ту пору далеко не единственным лицом, раздавленным триумфальной колесницей действительного тайного советника тен Бринкена. Около этого времени его высокопревосходительство всецело забрал в свои руки местный земельный банк, давно уже находившийся под его влиянием. Вместе с тем под его контроль попала вся сложная сеть местных сберегательных касс – тех, что, распространяясь под клерикальным флагом, успели захватить обширный рейнский район с его многочисленными городками и деревушками. Это совершилось, конечно, отнюдь не без труда. Пришлось преодолеть немало препятствий, пройти через уйму сильных трений; пали многие старые чиновники, противившиеся отнявшему у них всякую самостоятельность новому укладу. Но энергии и настойчивости у тен Бринкена было не занимать. Об эту настойчивость споткнулся не один заведующий ссудо-сберегательным товариществом, по строптивости пытавшийся отстоять самостоятельность своего учреждения. Манассе, пользуясь положением юрисконсульта по делам тен Бринкена, силился, насколько возможно и где возможно, ослаблять крепкую петлю, затягиваемую тайным советником на всем, что попадало в его цепкие руки. Но это не мешало тен Бринкену растягивать сети все шире и шире, давя и уничтожая все, что ему мешало, что становилось на его пути. Широко раскинулась теперь власть тен Бринкена. Все, что имело так или иначе отношение к земле: угольная промышленность, добывание металлов, минеральные источники, сельскохозяйственная промышленность, торговля участками и устройство различных сооружений – все это в большей или меньшей степени находилось под его влиянием в Рейнской области. С тех пор как Альрауна возвратилась домой, тайный советник сделался еще бесцеремоннее, чем прежде, в делах. Заранее уверенный в успехе, он ни над чем не задумывался, ни перед чем не останавливался и ничем не гнушался.

В кожаной книге пространно повествуется об этих делах. Тен Бринкену, очевидно, доставляло удовольствие, начиная какое-нибудь предприятие, обращать внимание на те возражения и предсказания о неуспехе, какие он слышал со всех сторон; отмечать, как мало, по существу, можно рассчитывать на успех предприятия. Но все это было только для того, чтобы с еще большей уверенностью приступить к делу и, добившись успеха, приписать его Альрауне. Часто профессор даже советовался с нею. Не посвящая ее в подробности, он спрашивал: «Начинать это или нет?» Если она кивала, он начинал, если качала головой – отступался.

Законов тен Бринкен не признавал уже давно. Если в прежние времена он целыми часами, бывало, совещался с юрисконсультами, дабы как-нибудь обойти закон, отыскать какую-либо лазейку, словом, чтобы иметь под ногами хоть какое-то юридическое основание, то теперь он о таких вещах больше не заботился. Твердо рассчитывая на свою силу и на фортуну, он открыто нарушал законы – ибо кто осмелится выступить против него истцом? Если никто – какого ему бояться суда? Правда, число его гражданских процессов все возрастало. Немало поступало на него и жалоб властям, большей частью анонимных. Но он обладал обширными связями. Будучи на короткой ноге с администрацией и церковной иерархией, он имел в их лице союзников, всячески покрывавших его дела. Голос его имел значение и в провинциальном ландтаге, и в епископских палатах, и второе, пожалуй, имело для него большее значение. Нити тайного советника тянулись вплоть до Берлина: об этом достаточно громко свидетельствовало получение им по случаю открытия императорского памятника высшего ордена и в не меньшей степени – то обстоятельство, что орден этот был надет ему на шею августейшей особой собственноручно. Правда, он пожертвовал на этот памятник довольно крупную сумму, но зато взял хорошие деньги за участок, уступленный городу под постройку. Ко всему этому надо прибавить его чин, почтенный возраст, научные заслуги. Придет ли охота какому-то провинциальному прокурору возбуждать дело против такого сиятельного лица?

Однажды тен Бринкен сам настоял на возбуждении дела – тут-то и выяснилась вся вздорность обвинений. Все они лопнули, как мыльные пузыри, и тайный советник оказался чище голубя. Этим он раз и навсегда доказал, какое значение надо вообще придавать всем этим гнусным доносам. И когда новый товарищ прокурора, молодой человек из ретивых, хотел дать ход одному делу против тен Бринкена, то прокурор, даже не заглянув в бумаги, сказал:

– Оставьте! Кляуза, и больше ничего. Разве вам хочется, чтоб мы попали впросак?

Жалобщиком в данном случае выступал недавно назначенный глава висбаденского музея, купивший у тен Бринкена целую коллекцию старинных вещей. Директор обвинял тайного советника в обмане и фальсификации. Жалобе не дали хода, но содержание ее сообщено было тен Бринкену. И он сумел отпарировать. В одно из ближайших воскресений в приложении к «Кёльнской газете» появилась за его подписью статья, мило и невинно озаглавленная «Забота о музеях». Горячо отвергая возведенную на него обвинения, профессор тен Бринкен выставлял своего противника таким неучем и невеждой, что тому больше ничего не оставалось, как замолчать. А затем его превосходительство использовал рычаги – и через короткое время на место директора музея назначен был новый. Прочитав об этой перемене, прокурор остался доволен. Он подал газету своему ретивому товарищу и сказал:

– Вот, не угодно ли вам прочитать! Благодарите Бога, что вы тогда посоветовались со мной и таким образом избежали колоссальной глупости!

Асессор поблагодарил его. Но в глубине души он доволен, конечно же, не был.

* * *

Ежегодный городской бал отличался обычным оживлением. Вечер удостоили своим присутствием их высочества, а за ними потянулись все, кто носил форму, или мундир, или хотя бы одну только корпоративную шапочку. Все были здесь: профессора, судейские, лица администрации, члены муниципалитета, коммерции советники, крупные промышленники и просто богатые люди. Все облачились в костюмы. Даже почтенным мамашам пришлось явиться в каком-нибудь наряде, а седовласым старцам – напялить что-нибудь вроде домино[22].

Советник юстиции Гонтрам занимал председательское место за большим столом его высокопревосходительства. Он знал толк в винах и умел их заказывать. За столом в числе других сидели княгиня Волконская с дочерью, графиней Ольгой Фигьерера-и-Абрантес, и Фридой Гонтрам – в эту зиму обе гостили у нее. Присутствовали также советник юстиции Манассе, два-три профессора, два-три приват-доцента и горсть офицеров; и наконец, лично его высокопревосходительство – с дочерью, выводимой в свет в первый раз.

Альрауна явилась на бал в костюме мадемуазели де Мопен[23]. Костюм этот, вне всяких сомнений, был вдохновлен рисунками Обри Бёрдслея. Порывшись в шкафах и ларях в доме тен-Бринкена, она напала на ценный клад прекрасных мехельнских кружев, оставшихся от предков. Много слез пролили в свое время бедные девушки-швеи, изготовляя эти кружева в сырых подвалах. Но не меньше слез пролили накануне портнихи, шившие Альрауне наряд, – и это уже не говоря о парикмахершах, причесывавших ее, и горничных, одевавших ее. На одних она кричала, других била, третьих колола от злости булавками. О, это была истинная мука – наряжать на бал эту бестию! Но зато когда она появилась в своем оригинальном и дорогом костюме задорного ангелочка с пестрой саблей на боку, то не нашлось в зале мужчины или женщины, начиная с молодых и кончая старыми, кто бы ею не любовался.

«Мадемуазель де Мопен» делила успех с «Розалиндой». Эту роль отыграл Вольфхен Гонтрам с присущей ему игривой непосредственностью – и никогда еще по подмосткам не ступала столь харизматичная «героиня», даже в шекспировскую эпоху, когда роли девушек исполняли тонко сложенные юноши, да и впоследствии, когда Маргарет Хьюз[24], избранница принца Руперта, взялась за переворотную для английской драматургии женскую роль – в комедии «Будь по-вашему», а не в «Отелло», как думают многие неискушенные, ибо нет никаких сведений, что до 1668 года сия особа вообще ступала на подмостки. Альрауна одевала Вольфхена Гонтрама самолично. Много труда стоило ей научить его, как ходить и танцевать, как держать веер и улыбаться. И в то время, как она в своем костюме казалась одновременно и мальчиком, и девушкой, в чьем теле причудливо объединились Гермес и Афродита, так и Вольфхен в не меньшей степени двояко воплощал персонажа, рожденного его великим земляком, автором «Сонетов»; отыгрывая девицу в платье со шлейфом из красной, обшитой золотой нитью парчи, он не переставал быть прекрасным мужественным юношей.

Все это, конечно, отлично видел и понимал тен Бринкен. Возможно, понимание это делили с ним – частично – Манассе и Фрида Гонтрам, чьи трепетные взгляды метались меж двух андрогинных фигур. Больше, конечно, никто в огромном зале «Лезе», чей потолок украшали тяжелые витые гирлянды из алых роз, не понимал скрытого смысла. И все же столь особенная парочка привлекала внимание публики: все чувствовали, что здесь творится что-то особенное, имеющее собственную ценность.

Ее королевское высочество послала своего адъютанта привести обоих и представить ей. Первый вальс она танцевала с ними: сперва как кавалер – с «Розалиндой», а потом как дама – с «де Мопен». И она громко хлопала в ладоши, когда во время менуэта мадемуазель де Мопен, это дитя фантазии Теофиля Готье, склонялась перед шекспировской Розалиндой. Ее высочество, страстная танцорка (а вдобавок к этому – непобедимая в теннисе, наиболее быстрая на коньках и самая пластично изгибающаяся в гимнастике спортсменка), если бы можно было, кружилась бы охотнее всего только с кем-то из этой парочки, с нею или с ним, да хоть бы и поочередно. Но и другие тоже хотели танцевать с ними. Все этого хотели. Так они и переходили из объятий в объятия; то их сжимали сильные руки молодых мужчин, то они ощущали пышущие жаром под излишне тугими корсетами груди прекрасных женщин.

Гонтрам-отец относился к успеху сына равнодушно. Как раз сейчас он трудился над приготовлением трирского пунша, а это уж точно выглядело поинтереснее. Он начал было травить княгине Волконской долгую байку о каком-то фальшивомонетчике, но ее светлость даже не соизволила сделать вид, что слушает. Все ее внимание поглотила парочка; и, как крестная мать, она гордилась успехом Альрауны не меньше, чем ее названый отец. Один только Манассе был не в духе и все время что-то ворчал сквозь зубы.

– Тебе не следует так много танцевать, – пробовал он останавливать Вольфхена. – Поберег бы себя да собственную дыхалку! – Но юный Вольфхен Гонтрам не слушался этих советов.

Графиня Ольга вскочила и бабочкой вспорхнула к Альрауне.

– Какая прелестная партия, – прошептала она.

И «партия» в кружевах в тон ей ответила:

– Иди же ко мне, малышка-Тоска! – И они закружились, перемещаясь по залу то влево, то вправо; Ольге еле удавалось перевести дыхание, а Альрауна, кажется, в принципе не ведала усталости ни в чем. В какой-то момент, запечатлев на устах Ольги пылкое лобзанье, она увела ее к столу и позволила передохнуть. Вот же бесовка!..

Фрида Гонтрам танцевала со своим братом. Она долго разглядывала его, прямо-таки топила его в серых мудрых омутах собственных глаз, а потом сказала – страстно и чуть сбивчиво:

– Все-таки жаль, что мы с тобой – кровные родственники.

– Почему же? – не сообразил Вольфхен.

Она рассмеялась.

– Ты, глупый мальчишка… Впрочем, по сути, ты прав, задав вопрос «почему». Все эти узы крови не должны ничему препятствовать, ничему мешать. Лишь дряхлые остатки нашего пресловутого «высокоморального» воспитания, словно свинцовые гири, до сих пор тяготят нас, смиряя наши страсти под красивенькими ровными сюртучками – и не давая им проявиться в полной мере!

Вольфхен Гонтрам, ошеломленный этим потоком слов, не уловил ни единой мысли из речи Фриды. Тогда она, рассмеявшись, оставила его и резво повернулась к фройляйн тен Бринкен, сграбастав ее за руку.

– Каково же это – видеть, что из моего непутевого братца получается гораздо более пленительная фифа, чем ты сама? – вопросила она с вызовом. – Впрочем, воздаю должное тебе – в роли бойкого кавалерчика ты куда более компетентна, чем этот олух.

– Ох уж эти распутные белокурые аббатисы, чьей расхристанной породе ты всецело соответствуешь! – Альрауна фыркнула, сама потешаясь над собственной речью. – Много ли милых мальчиков ты испортила, профурсетка с монашеской мордочкой?

– Что только не выдумает Элоиза! Тяжко пришлось моему милому Абеляру, ведь ты знаешь: он был так же изящен и хрупок, как ты[25]. Приходится проявлять сдержанность. Тебе же, дорогуша, никто и в мыслях не причинит вреда: ты у нас словно глашатай новой, свободной веры.

– Мое кружево старомодно и весьма почтенно, – возразил «де Мопен» Альрауны.

– Тем изящнее эта старина оттеняет новизну твоих грехов, – улыбнулась «аббатиса»-Фрида. Она взяла бокал и поднесла его к губам своей партии. – Пей, дитя мое.

К ним подошла графиня, пышущая жаром, с молящими глазами.

– Дай мне потанцевать с ним, прошу! – прошептала она подруге. Но Фрида Гонтрам, приняв неприступный вид, покачала головой.

– Нет, – отрезала она, – не дам. Только если мы посоперничаем на равных началах…

– Она подарила мне поцелуй, – возразила «Тоска». Но «Элоиза» парировала:

– Думаешь, в этот вечер – тебе одной? О нет, ты не настолько особенная. – Девушка повернулась к Альрауне. – Решай же, мой Парис, кого ты выберешь: светскую даму или эту бедную невинную монахиню.

– На срок – до рассвета? – коварно осведомилась Альрауна в образе де Мопена.

– До рассвета – и впредь до того, сколько твоя душа пожелает, – заявила графиня Ольга. И Альрауна рассмеялась в ответ:

– Что ж, я заберу и аббатису, и Тоску! Чем больше, тем веселее. – Заливаясь хохотом, она бросилась к белокурому тевтонцу – тот, облаченный в костюм палача, размахивал над головой потешным топором из папье-маше. – Эй, любезный! – крикнула она. – У меня тут сразу две смутьянки пригрелись. Не желаете ли казнить обеих?

Студент выпрямился во весь рост, засучил рукава и проревел:

– Где же они?

Но Альрауне было не до ответов, ибо теперь ее позвал танцевать полковник двадцать восьмого полка. От полковника ее востребованный «де Мопен» направился вприпрыжку к профессорскому столу.

– Где твой Альбрехт? – спросил литературовед. – И твоя Изабелла[26], раз уж на то?..

– Мой Альбрехт повсюду, господин экзаменатор, – ответила Альрауна. – Их в одном только этом зале добрая сотня. А что до Изабеллы… – Она огляделась. – Изабеллу я могу вам представить прямо сейчас, – заключила она и подошла к дочери профессора, робкой пятнадцатилетней девочке, с изумлением смотревшей на нее во все широко распахнутые голубые глаза.

– Станешь моим пажом, маленькая садовница? – спросила она.

И девушка ответила:

– Да, я бы с удовольствием… Если, конечно, пожелаете.

– Ты могла бы быть моим пажом, если бы я сама была дамой… и моей камеристкой, будь я кавалером. Как видишь, все роли в нашем спектакле взаимозаменяемы.

Девочка усердно кивнула.

– Ну что, профессор, сдала я ваш предмет? – рассмеялась Альрауна.

– Summa cum laude[27], – подтвердил литературовед. – Но все же оставьте мне мою маленькую Гертруду.

– Теперь экзаменовать буду я, – заявила Альрауна тен Бринкен. Она обратилась к крохотному, кругленькому, как бочонок, ботанику: – Какие цветы можно найти у меня в саду, профессор?

– Дивные красные гибискусы, – изрек ботаник, весьма сведущий во флоре Цейлона, – золотые лотосы и белые плюмерии.

– Ох, как же «холодно», – воскликнула Альрауна, – и ни капельки не «горячо». Ну а вы, дражайший герр историк с лицом эллинского лучника? Может, хотя бы вы знаете тайну моих садовых цветов?

Профессор истории искусств пристально взглянул на нее, легкая улыбка скользнула по его губам.

– Fleurs du mal[28], – произнес он, – не так ли?

– Да-да, – подтвердила Альрауна, – все именно так. Но растут они не для вас, господа ученые, – вам придется подождать, пока они завянут и засохнут, как для гербария. – Она выхватила из ножен миниатюрную саблю, поклонилась, шаркнула каблучками и отдала честь. Повальсировав немного с бароном фон Мантейфелем, она, едва услыхав мелодичный голос ее королевского высочества, стремительно подлетела к столику принцессы.

– Графиня Альмавива, – начала она, – чего изволите желать от верного Керубино[29]?

– Я им крайне недовольна, – ответила принцесса. – Сегодня он получил заслуженную выволочку за то, что мечется по залу от одного Фигаро к другому.

– И от одной Сусанны к другой, – рассмеялся принц.

Альрауна тен Бринкен скорчила недовольную гримаску.

– За что судить бедное юное создание, – воскликнула она, – ни капли жизни еще не выпившее? – Она звонко рассмеялась, сдернула с плеча адъютанта гитару, отошла на пару шагов и запела:

– У кого же ты там объяснений ждешь, наш драгоценный Керубино? – кокетливо поинтересовалась принцесса.

– А разве прелестная графиня Альмавива сама не в состоянии внести ясность? – парировала Альрауна, будто на что-то намекая.

Принцесса залилась смехом.

– Ах, какая ты у меня находчивая, мой юркий паж! – сыронизировала она.

– Таковы уж все пажи, ваша милость, – промурлыкал «Керубино», – тут уж ничего не попишешь. – Альрауна, выйдя из образа, с издевательской грацией приподняла кружево с рукава принцессы и, задержав ее руку у своих губ, поцеловала ее излишне долгим, нарочито демонстративным поцелуем. – Не привести ли мне сюда еще и твою дорогую Розалинду? – прошептала она, уловив в глазах принцессы нужный ей ответ.

«Розалинда» как раз промелькнула мимо, утомленная вниманием кавалеров: в тот вечер ей, бедняжке, не давали прохода. Тут-то и появился «шевалье де Мопен», эффектно отобрав ее у очередного претендента и проворно подтолкнув к столику принцессы.

– Воды, скорее воды! – воскликнула «Розалинда». – Мой возлюбленный умирает от жажды! – Альрауна вмиг выхватила бокал, предложенный принцессой, и коварно поднесла его к алым губам Вольфхена Гонтрама. Затем, играючи переключив внимание, повернулась к принцу: – Не желаете ли вы, неистовый рейнский рауграф[30], удостоить меня танцем?

Принц окинул взором свои тяжелые ботфорты с чудовищными шпорами, могущими, казалось, распороть коню брюхо, и усмехнулся.

– И ты полагаешь, эта махина создана для менуэта?

– Ах, попробуйте! – Альрауна уже тянула его за руку в круг. – Уверена, у нас родится нечто гениальное. Только заклинаю вас всем святым: не наступите мне на ноги. Если вдруг наступите – считайте, раздавите меня полностью, с ног до головы, как жучка, мой суровый рауграф.

Принц, с задумчивостью разглядывая это хрупкое создание, утопавшее в шелках и кружевах, наконец изрек:

– Что ж, так и быть – пойдем потанцуем, мой маленький паж; пусть будет, что будет.

Альрауна послала воздушный поцелуй принцессе и, игриво порхая, понеслась по залу вместе с грузным принцем. Зрители учтиво расступались перед ними. Он поднимал ее, кружил в воздухе, она звонко хохотала – но вдруг оба, нелепо запутавшись в шпорах, с грохотом рухнули на пол. Она тут же вскочила и протянула ему руку.

– Поднимайся же, суровый рауграф, – крикнула она, – а то я, право, не смогу поднять тебя в одиночку! Или мне призвать на помощь всю гвардию?

Он попытался встать сам, но, лишь ступив на правую ногу, ойкнул от нестерпимой боли. Опершись на левую руку, он предпринял еще одну попытку. Тщетно: что-то в ноге решительно мешало ему. Он так и сидел, огромный и могучий, посреди зала, не в силах подняться. Слуги бросились к нему, пытаясь снять нелепый сапог, скрывавший всю ногу. Однако нога уже распухла, и сапог пришлось разрезать острым ножом. Профессор Гельбан, светило ортопедии, подверг его тщательному осмотру и обнаружил перелом кости.

– На сегодня я наплясался! – буркнул принц, явно устав от этой комедии.

Альрауна, стоя среди толпы, теснившейся вокруг принца, заметила рядом красного палача. Вспомнилась ей одна студенческая песенка, какую распевали по ночам на улицах.

– Скажи-ка, – обратилась она к стоящему рядом, – как там пелось про камень и три несчастных ребра?

Долговязый, уже изрядно захмелевший тевтонец ответил, будто заводной автомат, накормленный монетой. Он замахнулся своим огромным топором и прогремел:

– Умолкни! – шикнул на него собрат по студенческому объединению. – Ты что, уже совсем сдурел? Не понимаешь, что…

Тевтонец замолк, но добросердечный князь только посмеялся:

– Благодарствую, эта серенада мне сейчас точно подходит! Но про «три ребра» – это, право, слишком жестоко. Мне хватит и поврежденной лодыжки!

Его вынесли прямо в кресле, помогли усесться в сани.

С ним зал покинула и принцесса, чрезвычайно огорченная таким конфузом.

* * *

Альрауна нашла Вольфхена за тем же столом их высочеств – туда она усадила его где-то с полчаса назад. Теперь он сидел там один.

– Что она говорила тебе? – спросила Альрауна Вольфхена.

– Не знаю… не помню…

– Лжешь! Все-то ты знаешь. – И она сердито ударила его веером по руке. – Ну, я по глазам вижу: точно знаешь. А уж со мной-то ты обязан поделиться!

Он покачал головой:

– Нет, я правда не знаю. Она дала мне выпить из своего стакана, убрала мне волосы со лба. Кажется, еще пожала мне руку… Но, право же, я не помню, что у нее за дело было ко мне… Я не слушал… Я думал совсем о другом.

– Ты кошмарно глуп, Вольфхен, – бросила она. – Опять мечтал… О чем, собственно?

– О тебе!

Она, негодуя, затопала ногами.

– Обо мне, обо мне – заладил! Но почему же ты только обо мне и думаешь?

– Потому что иначе не могу. – Его большие глубокие глаза обратились к Альрауне с мольбой. Но тут загремела музыка. Звуки вальса «Южная роза» так и манили, так и звали за собой.

– Пойдем танцевать, Вольфхен, – сказала Альрауна.

Они вышли, закружились – пока одни в большом зале. Завидя их, седой профессор истории искусств вскарабкался на стул и крикнул на всю залу:

– Внимание! Экстравальс для шевалье де Мопена и его Розалинды!

Все столпились вокруг и стали любоваться прекрасной парочкой. Альрауна чувствовала себя предметом всеобщего внимания, и это отражалось в каждом ее движении. Что касается Вольфхена, то окружающее совершенно не интересовало его. Он чувствовал только, что Альрауна возле него – и что он кружится с ней под волшебные звуки вальса.

Кавалер «де Мопен» танцевал твердо, уверенно, кружа свою даму с легкостью пажа, с детства привыкшего к паркету. Слегка склонив голову набок, он правой рукой обнимал стан Розалинды, а левой держал ее руку и одновременно придерживал шпагу. Он крутился то в одном па, то в другом, и его припудренные локоны извивались как серебряные змейки, а за полуоткрытыми от улыбки губами виднелся ряд маленьких белых зубов.

Розалинда, словно тень, повторяла каждое его движение. Золотисто-алый шлейф, знак былого великолепия, тихонько подметал паркет. Грациозная, тонкая фигурка поднималась, подобно нераскрывшемуся бутону, в вальсе. Голова ее запрокинулась, и из-под гигантской шляпы снежными ангелами ниспадали страусиные перья. Она, казалось, была далека от суеты этого мира, от всех и каждого, забытая даже сама собой, в своем вихре среди розовых гирлянд вдоль бесконечной залы. А гости, как птички за стеклом окна, столпились вокруг, взбираясь на стулья, на столы, чтобы хоть мельком увидеть эту ускользающую красоту. Они смотрели, затаив дыхание, словно в последний раз, как если бы улавливали прощальный аромат прошлого.

Княгиня Волконская была в восторге.

– Каково! А? – то и дело говорила она Бринкену.

А тот, самодовольно улыбаясь, отвечал:

– Вы видите, княгиня, что наши труды не пропали даром.

«Шевалье де Мопен», вдоволь покружив свою даму, теперь гулял с ней об руку по залу. «Розалинда» с легким удивлением глядела на восхищавшуюся ими толпу.

– Сам Шекспир преклонился бы перед этой Розалиндой! – уверял друзей профессор литературы. А Манассе, дергая за рукав старика Гонтрама, говорил ему:

– Взгляните-ка, взгляните-ка на своего сына! У него сейчас точно такой же взгляд, как у вашей покойной жены!

Старый советник юстиции продолжал сидеть безучастно, изучая новую непочатую бутыль отменного «Урцигера»[31].

– Я не могу больше вспомнить ее взгляд, – признался он спокойным, будничным тоном. Это была ложь. Он, конечно, отлично его помнил. Но какое дело до его чувств всем остальным на этом балу?

Пара продолжала танцевать. Щеки «Розалинды» раскраснелись, плечи вздрагивали. Усталость давала о себе знать. Но «шевалье де Мопен» танцевал все с той же легкостью, и та же неизменная улыбка играла на его устах.

Графиня Ольга выдернула из своих волос несколько красных гвоздик и бросила их парочке. Шевалье де Мопен ловко подхватил одну из них, прижал ее к губам и наклоном головы поблагодарил за внимание. Пример графини заразил и других. Все принялись бросать парочке цветы из ваз, из волос, от корсажей. Так кружились они под пестрым дождем цветов, под дождем аккордов «Южной розы».

Оркестр играл без устали. Даже музыканты – осоловевшие, утомленные еженощной игрой в сезоне – заинтересовались парой, и по очереди, то один, то другой, перегибались через балюстраду, чтобы посмотреть вниз. Вид прекрасного дуэта, казалось, придавал новых сил этим людям, порядочно-таки уставшим от своего тяжелого ремесла. Все резвее, резвее порхала палочка дирижера, громче звучали скрипки. А парочка все продолжала кружиться под цветочным дождем.

И вот капельмейстер завершил действо. Последний взмах дирижерской палочки – и парочка остановилась. Но с публики чары не слетели столь же быстро.

– Ура, ура! – закричал сверху, с галереи, командир гусарского полка, барон фон Платен. – Поднимем бокалы в честь фройляйн тен Бринкен и в честь Розалинды!

– Ура, ура! – раздалось со всех сторон.

Все подняли бокалы, окружили молодых людей, благодарили их.

Студенты из Рейнланда притащили откуда-то корзину с розами, сторгованную у некой счастливой цветочницы, а гусары заказали еще шампанского. Альрауна еле касалась губами бокала, но Вольфхен, разгоряченный, жадно опрокидывал бокал за бокалом. Видя, что с ним творится, Альрауна взяла его под руку и насильно увлекла в другой конец залы. Им пришлось пройти мимо студента, наряженного палачом. Выгнув вперед длинную шею, он преградил им дорогу своим игрушечным топором.

– У меня нет для вас цветов, – закричал он. – Но я сам – красный пион. Не хотите ли меня сорвать?

Альрауна прошла мимо него и направилась со своей «дамой» в зимний сад. Много публики присутствовало и здесь. Все столики были заняты. И отовсюду в Альрауну и ее даму бросали цветами, со всех сторон их встречали приветствиями и благодарностями. Ей захотелось передохнуть от этого шума. Оглянувшись, она увидела дверь на балкон, наполовину занавешенную пыльной драпировкой. Туда-то она и направилась со своей «дамой».

– Вот это нам подходит! – сказала она. – Идем, Вольфхен!

Она отдернула драпировку, повернула ключ и взялась уже за ручку двери, как вдруг почувствовала на своем плече чью-то руку.

– Куда это вы направляетесь? – услышала она чей-то недружелюбный голос.

Альрауна обернулась. Это был Манассе в своем черном домино.

– Что вам нужно там, на балконе? – спросил он.

Она с гадливостью стряхнула с себя его руку.

– А вам-то, собственно, что за дело? – ответила она. – Нам хочется подышать свежим воздухом.

– Я так и думал. Вот потому-то я и поспешил за вами вслед. Но вы туда не пойдете!

Альрауна смерила его вызывающим взглядом.

– Почему вы в этом так уверены? Может быть, вы нам не позволите?!

– Да, не позволю, не позволю! Разве вы не понимаете, что это безумие? Оба вы так разгорячены – и хотите идти на мороз в двенадцать градусов!

– А мы все-таки пойдем! – заявила Альрауна.

– Вы-то идите. До вас мне нет никакого дела. Но Вольфхена я не пущу, не пущу!

Альрауна оглядела его с головы до ног. Затем вынула ключ из замка и открыла дверь.

– Хорошо, – сказала она, – давайте посмотрим. Хочешь выйти со мною на балкон, – обратилась она к Вольфхену, – или останешься в зале?

Вольфхен быстрым движением отстранил маленького человека и потопал к двери. Манассе бросился к нему и схватил его за руку. Тогда Вольфхен оттолкнул Манассе с такой силой, что тот пошатнулся и чуть не упал на пол рядом с гардиной.

– Не ходи, мой славный! – закричал он хриплым голосом. – Не ходи, прошу! – Этот взрослый мужчина почти плакал, его хриплый голос то и дело срывался.

Альрауна презрительно засмеялась.

– До свидания, верный Эккарт[32], страж здоровья и нравов! Будьте там, где вы сейчас, – охраняйте наш Гёрзельберг![33] – Она хлопнула дверью перед самым носом маленького человека и, вложив ключ в скважину, два раза провернула его в замке.

Маленький адвокат попытался увидеть, что делает пара, сквозь замерзшее стекло. Он толкал дверь, дергал ее за ручку, в ярости топал ногами. Но в какой-то момент его запал иссяк. Постепенно успокоившись, он скользнул под драпировку, прошел через весь зал до стола его превосходительства, безвольно опустился на ближайший стул.

– Значит, чему быть – того не миновать, – пробормотал он, кусая себе до крови губы.

– Что с вами? – спросила его Фрида Гонтрам. – Что вы смотрите таким сентябрем?[34]

– Ничего… ничего, – процедил он сквозь зубы. – Ничего! Но только брат ваш – осел. Да не пейте же один, коллега, – обратился он к советнику, – плесните и мне чего-нибудь!

Советник юстиции налил ему полный бокал, а Фрида Гонтрам заметила уверенно:

– А знаете, я согласна. Он и впрямь тот еще ослина.

* * *

Балкон был завален снегом. Они проложили себе дорогу к балюстраде и с нее стали любоваться видом спящего города. Полный месяц освещал широкую улицу, изливал свой нежный свет на барочные очертания университетских корпусов и епископского дворца. От дворца шла тропинка к возвышенности, живописно утыканной домами господ зажиточных бюргеров. И все это утопало в серебристом, призрачном лунном сиянии.

Вольфхен с наслаждением вдыхал холодный воздух, глотал его залпом.

– Какая красота! – сказал он, указывая рукой на город. – И какая тишина!

Но Альрауна, вместо того чтобы любоваться вместе с ним картинами города, стала внимательно рассматривать его самого. Большие черные очи Вольфхена сверкали при лунном сиянии, как два темных опала.

– Как ты красив! – сказала она. – Ты красивее, чем свет луны!

Охваченный сладким томлением, он снял руки с холодных перил и обнял ее.

– Альрауна… Альрауна, – прошептал он.

Какое-то время она это терпела, потом освободилась и слегка ударила его по руке.

– Нет-нет! – сказала она. – Ведь ты – Розалинда, а я – кавалер. Значит, не ты должен ухаживать за мной, а я – за тобой. – Она обвела глазами балкон, увидела в глубине стул, сбросила с него шпагой снег и поднесла Вольфхену. – Вот так! Устраивайтесь, прелестное создание. Увы, вы немного слишком рослое для меня. Ну да это ничего, этому горю можно помочь. – Она церемонно поклонилась и опустилась на колени. – Розалинда! – начала она, – Розалинда, можно ли странствующему рыцарю похитить у тебя поцелуй?

– Альрауна! – прошептал Вольфхен, но она закрыла ему рукою рот.

– Ты должен называть меня «господин». Итак, смею ли я похитить у вас поцелуй?

– Да, мой господин!

Тогда она встала с колен, зашла сзади и взяла в обе руки его голову. И начала, смеясь, приговаривать:

– Сперва – уши: сначала – правое, затем – левое. Теперь – щеки… Этот глупый нос я уже не раз целовала, о да. Наконец – берегись, Розалинда! – твои медовые губки… – Она наклонилась и потянулась через его плечо. Заметив, что он опять собирается обнять ее, она остановилась: – Нет-нет, дорогуша. Сиди благонравно и держи руки на коленях.

Вольфхен сложил руки на коленях и закрыл глаза. Тогда она начала целовать его. Она целовала его долго и крепко. А затем, впившись зубами в губы, укусила его до крови. Капля, сочась, упала на снег и образовала на нем красное пятно. Тогда она выпустила из рук его голову и отошла от него. Ее знобило.

– Взгляни-ка, – сказала она, – сколько снегу набилось ко мне в туфли.

Она сняла с ноги одну туфлю, вытряхнула ее, затем точно так же – другую.

– Надень мои башмаки, – предложил Вольфхен. – Они больше и теплее.

Он быстро разулся, подставил свою обувь к ее ногам, помог ее пяткам уместиться внутри.

– Так лучше? – мягко спросил он.

– Да, теперь мне опять хорошо. В награду за это я тебя еще раз поцелую, дорогуша.

Опять она несколько раз поцеловала его – и вновь закончила тем, что укусила. И оба они смеялись, глядя на красное пятно, выделявшееся на снегу.

– Ты любишь меня, Вольфхен? – спросила она.

– Я только о тебе и грежу, – ответил он.

– А вот если бы я захотела, ты прыгнул бы с балкона?

– Да, конечно, прыгнул бы!

– И с крыши?

– Да, и с крыши!

– И с башни собора?

– Да хоть бы и с башни собора!

– Значит, ты готов для меня на все?

– Да – только подтверди, что ты меня любишь.

Альрауна загадочно улыбнулась, качнула легонько бедрами.

– Я не знаю, люблю ли я тебя, – сказала она с расстановкой. – Но сделал ли бы ты все, чего бы я ни потребовала, в том случае, если бы я не любила тебя?

Красивые черные глаза молодого человека – те, что достались ему в наследство от матери, – засверкали, как два бриллианта. И луна там, в вышине, позавидовав этим звездам, оправленным в хрупкую смертную плоть, убежала за колокольню собора.

– Да, – сказал он, – сделал бы и тогда.

Она села к нему на колени и обвила руками его шею.

– За это, – сказала она, – за это, дорогуша, я поцелую тебя в третий раз.

И она опять целовала его – еще дольше и еще горячее. И опять укусила его – еще сильнее и еще больнее. Но красных пятен на снегу им уже не видно было, так как месяц как раз в ту минуту скрылся.

– Вернемся в зал, – прошептала она, – вернемся!..

Они обулись опять в свои башмаки, отряхнули с себя снег и скользнули под драп.

Яркий свет электрических ламп заставил их на несколько секунд зажмурить глаза. Горячий, застоявшийся воздух показался удушливым. Перепад температур был так резок, что Вольфхен зашатался и схватился за грудь.

– Что с тобой, Вольфхен? – бросилась Альрауна к нему, сразу заметив неладное.

– Ничего… Пустяки. Закололо немного. Теперь все прошло.

И рука об руку они прошли через все залы.

* * *

На следующий день Вольфхен Гонтрам не явился на службу. Он даже не мог встать с постели, ибо у него поднялся сильнейший жар. В нем пролежал он почти девять дней. По временам он бредил, звал ее по имени. Но чаще его лихорадило так, что зуб на зуб попасть не мог.

Он умер, так и не возвратившись к ясному сознанию. Врачи определили: воспаление легких. Его похоронили за городом на новом кладбище.

Фройляйн тен Бринкен прислала к погребению большой венок из темных роз.