Нигде новая сила общественного мнения не проявлялась ярче, чем во французской столице. «Париж – это весь мир, – заявлял писатель Мариво. – Остальная земля – лишь его предместья». Город принимал бурлящий поток писателей, интеллектуалов, художников, туристов и чужестранцев всех мастей, стекавшихся насладиться многочисленными удовольствиями города – плотскими, надо признать, не меньше, чем культурными. Ученые общества, салоны, кофейни, оперные театры, концертные залы, читальни, библиотеки, общественные сады, променады и масонские ложи служили местами притяжения для все более влиятельной элиты. Хотя Версаль еще пользовался престижем среди честолюбивых европейских монархов, именно столица завоевала сердца «просвещенной» французской публики, а не королевский двор. Париж затмил дворец «короля-солнце».

Парижане превозносили свой город как мировую столицу искусств, наук и цивилизованного образа жизни. Он стал центром все более франкоязычного мира. Французский был языком международной дипломатии и lingua franca космополитической европейской элиты. Такие правители, как Екатерина Великая и прусский Фридрих Великий, общались по-французски. «Если что-то неясно, значит, это не по-французски», – заявлял писатель Ривароль. Утверждение совершенно ложное, но удивительно влиятельное среди ученых, инженеров, художников и натурфилософов, для которых ясность выражения была превыше всего. И если ясность сделала французский языком академий и салонов, то соблазнительное обаяние галантности превратило его в язык будуара. Венецианец Казанова думал, писал и любил по-французски.

При всем международном успехе большинство французов не считали его родным. Во Франции, как и по всей Европе, владение французским – устным и письменным – создавало у элит чувство общности и одновременно отделяло ее от низших сословий, где безраздельно господствовали патуа, диалекты и совершенно другие языки. Несмотря на демократический потенциал, просвещенческое образование оставалось привилегией франкоязычных средних и высших классов, а не достоянием широких масс.