Просыпался Савельев тяжело, в последние недели после ритуала ему вообще казалось, что он блекнет, исчезает из настоящего мира. Как-то в ванной даже почудилось, что перестал отражаться в зеркале. Георгий тогда в ужасе сунул голову под ледяную струю, проморгался и ничего – отражение появилось. Но смотреть все равно было не на что – писаным красавцем его не назовешь. Скукожился, состарился, зубы зашатались. Полежав несколько минут в кровати, Савельев попытался встать – выходило плохо, ноги не очень слушались. Пока ворочался, несколько раз оперся на больную руку и та закровила. Раны от порезов и от дани хозяину так до конца и не зажили. Георгий вздохнул, а потом встрепенулся: «Где Ольга?».

На этот раз все-таки заставил себя встать и, даже не одеваясь, в одних трусах выбежал из спальни. В доме было пусто и холодно. Мужчина заметался, продолжая выкрикивать имя жены. Заслышав звук со двора, споро поковылял ко входной двери. В мозгу колотилось: «Она оставила, оставила, бросила меня». И, похоже, оказался прав – жена выходила за калитку. С громким, почти плаксивым воплем Савельев кинулся вдогонку. Ольга уже шла по улице, как ее нагнал насмерть перепуганный муж.

– Не бросай, Оленька! – кричал он совершенно по-детски, вцепляясь ей в руку. Так плачет ребенок, когда мать грозится, что оставит неслуха одного в чужом месте. Жена с досадой огляделась, замечая, как повысовывался глазастый соседский люд – стыдоба какая. А затем очень тихо проговорила:

– Гоша, ты же не одет, ну куда ты выбежал?

Георгий только сейчас осознал, что стоит посреди Полеховки практически голый. Но и смущение не заставило его выпустить руку Ольги.

– Ты уходишь от меня, – полувопросительно-полутвердительно прошептал он, – бросаешь.

Жена вздохнула и легонько сжала его ладонь:

– Не бросаю, я на рынок иду, я же тебе вчера говорила.

Савельев постарался припомнить, но вчерашний день походил на засвеченную кинопленку: то есть он безусловно был прожит, но вот воспоминания о нем выгорели добела.

– Я вернусь, – все также тихо прошептала Ольга, осторожно подталкивая мужа к калитке. – Ты ступай, простудишься ведь.

Георгий не двигался, и ей пришлось отвести его домой. Уложив мужа в постель, Оля еще раз заверила больного, что не бросит, и наконец ушла.

Когда дверь опять затворилась, мужчина крепко зажмурился. Он уже знал, чем чревато его одиночество. Ходики на стене щелкали, воздух вокруг остывал, промораживал, а еще через мгновение – щелк, с Савельевым заговорили.

– Не спишь, Гоша? Вставай. Пора службу служить.

Голос был такой же сытый и сладкий, как у той молодухи с выпачканными алым зубами. Теперь Савельев уже все понял, правда поправить все равно не мог.

«Службой» хозяин звал всякие мерзости – то соседских курей задушить, то кровью на церковный алтарь плеснуть. То вот солярки в колодец вылить – на следующее утро вода покрылась пахучей радужной пленкой. Колодец заколотили досками, а рядом со вторым организовали постоянное дежурство. Вода, конечно, почти у всех была из крана, но все равно.

Правда, спустя время и колодец, и алтарь, и куры показались невинными шутками. Однажды хозяин приказал засыпать песку в двигатель копейки соседа Саныча. Плохо разбирающийся в автомобильной механике, Георгий так и сделал, думал: ну заглохнет, испортится. Только через два дня Саныч разбился, машина отказала прямо на ходу…

После того случая, Савельев неделю не вставал, отнекивался, пил водку, чтобы заглушить жуткий голос, нашептывающий очередной приказ. Помогало плохо, только если совсем отключался. А в остальное время голубые глаза игрушки, которую Георгий решил использовать как сосуд, (ради шутки, тогда-то думал, что ворожит себе денежного помощника) загорались багрянцем; и Савельев замирал, зная, что совсем скоро увидит и беса. С появлением существа на горло ложились скользкие острые лапы и любое сопротивление становилось напрасным. Наверное, точно так же ощущали себя куры, которых Георгий душил по приказу хозяина.

В тот день ему велели украсть ребенка. Младенчика у одной из деревенских мам.

– Иди сейчас, днем – шептал бес, – баба как раз в огороде, дома никого. Если ребенок будет кричать, просто запихни ему в рот платок.

Георгий пошел, то и дело ежась, втягивая голову в плечи. Нужный дом находился на другой стороне улицы, и чем дальше мужчина уходил, тем страшнее становилось. Вот его сейчас поймают, узнают, что во всех бедах деревни виноват он – жалкий исхудавший человек. И ни один не поверит, что выхода у Савельева не было.

Зайдя в указанный бесом дом, мужчина обнаружил, что тот действительно пуст, за исключением кроватки, в которой спал ребенок. Подобравшись к деревянному краю, хотел было выхватить маленькое тельце, но не сумел. Младенец был таким беззащитным, таким хрупким, что у Георгия не хватило духу. Одно дело курицы или песок в машину по незнанию, и совсем другое – невинная душа. Замешкался на несколько секунд, потом услышал женский голос – окна были открыты, и мать, видно, собиралась проверить младенца. Не помня себя, Савельев выбежал из дома и, дико оглядываясь, помчался по пыльной улице. В голове гудело, и сквозь этот гул пробивался ледяной голос: «Вернись и закончи». Мужчина закрывал уши руками, кричал и, наконец, обессилив, завалился в соседнюю канаву.

Очнулся от прикосновения, за плечо его теребила соседка Мария Михайловна. Женщиной она была уже в летах с загорелым – печеным лицом и черными цыганскими глазами. Вот они-то и смотрели на Георгия с сочувствием и легким осуждением.

– Плохо тебе? – задала соседка не требующий ответа вопрос. Но Савельев все равно кивнул.

– Да уж, – подтвердила та, продолжая разглядывать мужчину. А потом выдала:

– Воды тебе надо на него плеснуть. Святой. И в церковь сходить. Да не затем, зачем раньше ходил. – Георгий опешил: неужели Мария Михайловна знает про то, как он осквернял алтарь?

– Нету у меня святой воды, – буркнул мужчина.

На это соседка вытащила маленькую баночку с прозрачной жидкостью, и сунула ему в руки:

– Лей не жалей, – сказала она, а потом добавила. – Да не затягивай, а то мне придется людям сказать, чем ты тут занимаешься.

Савельев с ужасом заглянул в черные блестящие глаза старухи и порывисто, со свистом вздохнул. А та уже поднималась, отряхивая юбки. Больше не сказав ни слова, пожилая женщина удалилась. Георгий же поглядел на банку, похоже из-под аджики, и спрятал ее в карман.

Вернувшись, Ольга заглянула к мужу (спали они теперь раздельно) и снова нашла его бормочущим непонятные, бессвязные слова. Женщина постепенно стала привыкать к этим припадкам, научившись не вслушиваться в странные реплики Георгия. В этот раз, однако, тот отвлекся от своего бесконечного спора и тихо попросил жену помочь ему выйти на воздух. Ольга вздохнула и согласно подставила плечо, чтобы он смог на нее опереться – вечер сегодня теплый, хороший, может, пойдет больному на пользу. Медленно, почти волоча мужчину на себе, добралась до выхода, а когда распахнула дверь и шагнула за порог, почувствовала, что падает, увлекаемая вниз телом мужа. Гоша рухнул на крыльцо, страшно пуча глаза – из ушей, рта и носа хлынула кровь. Сперва Ольга не разобралась, но потом сообразила, что он пытается заползти обратно в дом. Бросилась помогать, а когда наконец перетащила худое, но каменно-тяжелое тело обратно, поняла, что кровотечение прекратилось. Откуда-то из глубины комнаты донесся полузадушенный смешок.

– Не могу больше, – прошептал Георгий окровавленными губами. И Ольга подумала, что и сама больше не выдержит.