Оля Ленева познакомилась с Гошей Савельевым как киношная Катерина – с его тезкой: в электричке. Причем парень, явно уловив сходство ситуаций, также дурачился и представлялся поочередно: Гогой, Гошей, Жорой и Юрой. Веселый, разудалый, компанейский и необыкновенно красивый, Георгий получил сердце Оли играючи, практически незаметно. Та и не сопротивлялась – сама до ужаса хотела влюбиться. Пора все-таки, в девятнадцать-то лет. «Женихаться», как называла их роман мать Оли, долго не стали и расписались через полгода. Еще переживали, волновались насчет даты, а ну как в ЗАГСе затянут. Однако советская бюрократия отнеслась благосклонно к молодой общественной ячейке.

В отличие от многих новоиспеченных пар, проблем с жильем у Савельевых не имелось. Покойный отец Гоши оставил тому дом в Полеховке, где парень и жил один. Мать Георгия, вышедшая во второй раз замуж, переехала в соседнее село еще несколько лет назад. Так что Оля сделалась полноправной и единоличной хозяйкой всей, как писали в документах, жилплощади. В своем новом статусе девушка с упоением погрузилась в привычные и приятные хлопоты. Привела в порядок слегка заброшенный холостяком Гошей огород, купила курей у соседки, стала думать, как расширить хозяйство. Муж тоже не отставал, работал аппаратчиком на соседнем зерновом комбинате, а в свободное время подновлял дом.

Четыре года жили славно, не хуже других, а потом, как опять же, у многих, все посыпалось. В жерле ликвидации Советов задохнулся зерновой комбинат, сгорели накопления. Оля и Гоша разом оказались жителями не перспективного села с многокровным предприятием, а никому не нужного захолустья. Электричество засбоило, закрылись кооперативы, а Полеховка принялась редеть, словно стремительно лысеющая шевелюра.

По первости супруги не унывали – в молодости все кажется поправимым. Гоша ушел таксовать, иногда и шабашил по мелочи, Оля держала гусей и курей, торговала на рынке. Однако несмотря на их старания неудачи перевешивали – наваливались, топили, не давая вздохнуть, поднять головы.

Однажды, например, какие-то ночные умельцы (то ли отчаявшиеся соседи, то ли залетные молодцы) до костей раздели оставленную без присмотра машину. Никакому восстановлению «ласточка» уже не подлежала, но это еще полбеды. Сам автомобиль был общаковый, покупали его в складчину с еще несколькими мужиками. А в ту ночь отвечал за него Георгий – пришлось долго и трудно отдавать, лишаясь всего, что зарабатывала Оля.

Потом муж подался в челночники, возил разную мелочевку из Турции и СНГ, сбывал в Лениново, но и тут не пошло.

«Конкуренция душит», – злобно сетовал Георгий, повторяя вновь вошедшее в моду слово. Он все чаще покупал спиртное, чтобы «расслабиться», а когда Ольга резонно замечала, что деньги эти нужны на корм птице и продукты для них самих, просил «не пилить».

– Мне от твоих слов еще хуже, – виноватил ее муж, – тут уже не выпить, а напиться тянет. Другие жены вон, поддерживают, а ты…

Оля и поддерживала, причем молча, украдкой. Позволяла всем вокруг думать, что какой-никакой семейный достаток – исключительно заслуга Гошиных стараний, а не ее тихий кропотливый труд. Ведь мужчине важно чувствовать себя добытчиком – так говорила ей мать.

Последней попыткой стал перегон автомобилей из Владивостока. С этим делом вышла совсем темная история, о которой муж так Ольге и не рассказал, сколько она ни спрашивала.

Казалось, что неудачи били по обоим, но если Оля раз за разом выплывала юрким плотиком, то Георгий напоминал тяжелый корабль, в котором объявилась слишком большая, непоправимая течь. Тогда-то все и началось. Темное. Нехорошее.

В то время бывшую атеистическую и кругом материальную страну накрыла «волна мракобесия» – как еще десятилетие назад назвали бы это явление. Теперь же, силясь удержать уходящую из-под ног землю, люди бросились в объятия мистики. Кашпировские, чумаки, ванги – каждый подставлял свой потусторонний костыль. В основном все они были шарлатаны, конечно, наживавшиеся на чужом горе, но если бы только это…

– Поехал к какой-то бабке, – рассказывала Ольга, сжимая руки в крепкий замок, как будто внутри ее ладоней пряталось нечто, что никак нельзя было выпустить.

Упомянутая старуха, как говорили знающие люди (таких в деревнях всегда полно), умела приманивать удачу. Мастерила какие-то амулеты, помогающие в любых делах, решающие любые проблемы. Вот и Гоша отправился – свои порешать. Вернулся веселый, взъерошенный, в глазах засела странная искра. Было это пока не безумие, но какая-то ненормальная, почти фанатичная вера. С собой привез мешочек, в котором лежал совершенно обыкновенный камень – таких на дороге пруд пруди. За него и еще какие-то инструкции на бумаге отдал все заработанные и отложенные Олей деньги, даже из тайничка достал, который запасливая жена сделала в томике Катаева. А она-то думала, что Гоша о нем не знал.

– Ты совсем с ума спятил! – вне себя кричала Ольга, давясь рыданиями, а потом, жалея своих бессонных ночей, ноющей поясницы, загрубевших рук, заштопанных колготок, выплюнула: – Коммерсант хренов!

От этих слов глаза Гоши замерзли, застыли. А после случилось необратимое – то, что переворачивает, раскурочивает жизнь до самого донышка. Обращает надежное прошлое в зыбкую пропасть, а ясное будущее – в серую неизвестность. Георгий ударил жену сильно, наотмашь. Замахнулся было еще – память женщины по-канцелярски регистрировала выдвинутую вперед челюсть, страшный сжатый кулак, красную шею – но в последний момент отступил. Вместо этого пнул ногой ведро с мыльной водой, которой Ольга мыла пол, и вышел из дома.

Оля потом долго сидела в спаленке, прикладывая руку к распухшей щеке, не веря, не принимая того, что случилось. Никогда за семь лет совместной жизни, в самые сложные, самые тяжелые моменты муж и пальцем ее не трогал. Даже голос не повышал, просто уходил молча и бродил непонятно где, пока оба не успокаивались. Гоша и сам всегда повторял: тот, кто поднимает руку на женщину, – не мужчина. Она очень этим гордилась и про себя хвалила ту юную, влюбленную Оленьку, что смогла все-таки сделать правильный выбор. Но, как оказалось, выбирай не выбирай, а в жизнь могут вмешаться такие силы, против которых ни воспитание, ни установки, ни сама реальность не выстоит.

На следующий день Гоша пришел с извинениями, выудил большой букет гвоздик и пообещал, что совсем скоро «все изменится». Слово он сдержал – изменилось действительно все. Их трудная, но вполне посильная жизнь, превратилась в чистейший, невыносимый кошмар.

Однажды Ольга застала мужа за странным занятием: тот, сосредоточенно бормоча, раскладывал тонкие и толстые прутики, затем надламывал в намеченных заранее местах, собирая кусочки в отдельный маленький пучок. Молодая женщина поколебалась, размышляя, стоит ли расспрашивать его, и в тот раз не решилась. Гоша, однако, провел за своим «раскладыванием» три дня, мастеря из веток, которые натаскал из леса целыми вязанками, причудливую фигуру вроде солнца – только изломанного. Внутри солнцеподобного круга теми же прутиками были выложены незнакомые то ли символы, то ли буквы. Оля приметила, что похожая схема была изображена на клочке бумаги, выкупленном у ведьмовской бабки за бешеные деньги. А еще увидела, что по углам избы, на разных поверхностях появились черные завитушки – узоры, нанесенные то ли углем, то ли пастелью. Пробовала их рассмотреть, но в голове сейчас же мутилось, а к горлу подкатывала тошнота. На четвертые сутки, ветошный круг пропал. А еще через день появился она – игрушка.

От бытности, когда Георгий торговал всякой мелочью, осталось несколько ненужных последышей. К одному из таких – простенькой фигурке, изображавшей человечка в алой косоворотке (их пачками выпускал какой-то сувенирный завод то ли в России, то ли в Беларуси), Георгий приклеил выданный ведьмой камень и самодельный пучок в виде веничка, который мастерил из тех же веток. К фигурке муж относился с одновременно забавным и пугающим благоговением. Так старенькая бабушка Оли обращалась с иконами и нательным крестиком.

– Смотри, Олененок, – непонятно говорил Гоша, называя жену забытым ласковым именем, которое придумал, когда они еще встречались, – появился у нас защитник. Хозяин.

Слушая эти приторно-ласковые слова, Ольга старалась не смотреть на его перевязанную в нескольких местах руку, где сквозь нечистую марлю проступали багровые пятна. Когда раны мужа зажили, остались явные шрамы, причем один выглядел глубоким порезом, а вот второй – укусом. Вместе с Гошей изменился и дом – сделался таким же чужим и странным – опасным. Свет, который раньше беспрепятственно царил в комнатах из-за непривычно огромных окон (столько мороки с ними было, когда утепляли), померк. Проходя сквозь стеклянную границу, солнечные лучи будто оставляли за нею свое тепло. Все сделалось труднее – дышать, двигаться, спать. Продукты портились, словно оставленные на сорокоградусной жаре, а сама изба, между тем, стыла, мерзла и… пахла.

«Как мертвец», – с нарастающей паникой думала Ольга, сама не веря, что именно такие сравнения возможны в отношении ее когда-то уютного и светлого дома. Впрочем, и это было не самое жуткое. Еще через несколько дней Георгий заговорил – вел нескончаемые, невыносимые беседы с пустотой. Пялясь то в угол, то на печь, муж плаксиво клянчил, сетовал и жаловался. Твердил что-то об обещании, о зароке, о пролитой крови. А со временем и сама Ольга стала замечать, что пустота, с которой беспрестанно спорил явно сумасшедший Гоша, становится плотнее, чернее. Тогда и решила бежать.