Был холодный декабрьский день. Сильный ветер быстро гнал по небу низкие тучи, гудел в голых вершинах обнаженных деревьев, срывая листья с деревьев на липовой аллее Унтер-ден-Линден в центральном районе Берлина – Митте. Когда-то заброшенный район города, ставший главным арт-центром Берлина. Красивый, вымощенный плиткой бульвар, сформированный на протяжении не одного столетия, успел вобрать в себя многие архитектурные стили. Улица была заполнена людьми. Время обеда, все куда-то бегут, пытаясь вместить в кусочек времени как можно больше дел. Все спешили в сторону Бранденбургских ворот.

Люсель любила эту часть города, здесь находилась Берлинская Академия художников, где она часто бывала, посещая выставки, лекции и конференции. Также здесь находилась арт-площадка Платон Консталь, где Люсель проводила время. Собранная из грузовых контейнеров, где размещались кафе, бары, места для выставок и вечеринок, места для презентаций, кинопоказов и винтажных маркетов, вся городская творческая среда из местных художников и музыкантов стекалась сюда, чтобы поддержать начинающих новаторов искусства и просто провести время вместе, делясь творческой энергией для поиска вдохновения и единомышленников.

Она шла по бульвару, никуда не спешила. Она чувствовала себя простывшей, погода к этому располагала, и поэтому шаг ее был широкий и быстрый. Объемный черный шарф обвивал шею и закрывал лицо, лишь непослушные воздушные кудри-пушинки выбивались из убранных в легкий пучок волос. До выставки оставалось несколько дней, и Люсель шла в мастерскую, ей хотелось посмотреть на свои картины, хоть и работы по ним были завершены. У нее было желание побыть с ними наедине, перед тем как посторонние люди начнут касаться их, выполняя подготовительные работы по перевозке и монтажу, а позже и тысячи глаз будут смотреть на ее самое сокровенное, что она так долго вынашивала, так много была с этим один на один. Для нее, как для художницы, представить свои работы – будто стоять на краю обрыва, чтобы вот-вот рвануть вниз. Она боится, но одновременно полностью готова – ведь не зря же она находится здесь. И это все так нереально, так не похоже на настоящую, обычную жизнь, что вероятность того, что она вовсе не разобьется, а оторвется от земли, захлопает крыльями и красиво полетит, больше чем когда-либо. И это не сон. Это реальность, которую создавала она сама.

Когда она находилась в своей мастерской, она больше чем просто видела свои работы. Она их чувствовала, заглядывала внутрь и знала, что там за пределами холста. Она разговаривала с ними, медитировала, работала босая, как можно больше снимала с себя одежды, ей хотелось быть легкой, воздушной. Разувалась она для того, чтобы больше ощущать стопами, а может быть, и из-за уважения, будто она приходила в свой истинный дом. Иногда, находясь в мастерской, она вглядывалась в свои работы и, понимая, что чего-то не хватает, абсолютно по-животному добавляла, без кистей и губок, просто пальцами, мазки, делая это инстинктивно, чувственно, по-настоящему. А иногда она смотрела и признавала, что все идеально, так, как должно быть, тогда она брала чистый холст, подбирала краски и садилась за новую работу. Не появляясь в мастерской несколько дней, она тосковала, внутри образовывалась пустота.

Последние дни она всячески боролась с собой, с бурей чувств, сменяющих друг друга. Проснувшись в четыре утра от беспокойства, она тихо, боясь разбудить мужа, спустилась на первый этаж и, обойдя кухню, пришла на закрытую веранду. Взяла коврик для медитации, расстелила его, села в позу лотоса и занялась практиками дыхания. Почувствовав через время спокойствие, она вернулась в постель, чтобы еще немного поспать. Так в последнее время она пыталась бороться с волнением.

Так было и в это утро. Пробудившись второй раз, она была безмятежна, чувствуя гармонию и нескончаемый, легкий, но такой нежный, ненавязчивый прилив сил, воодушевления и вдохновения. Она сравнивала это ощущение с теми чувствами, которые возникли во время последней поездки на море. Это было чуть меньше года назад, на берегу Средиземноморского побережья Франции, где-то между Тулоном и границей с Италией. Она лежала на берегу под палящим солнцем, ощущая, как вода приливает к ее ногам то сильнее, то слабее и слегка покачивает ее.

Она была спокойна. Даже неправильно, что за несколько дней до выставки она чувствует, что у нее все готово, и она спокойно ждет того самого дня. Это было похоже на волшебство, которое ей подарила Юлия. Она даже убрала накануне все краски, обволокла, словно вуалью, каждую работу слюдой.

Словно врезавшись во что-то и оторвавшись от своих мыслей, Люсель встала перед светофором, заметив красный свет. Что-то защекотало в ноздрях.

«Чертова простуда», – подумала она, как тут же, сначала задрав нос и тут же клюнув им, чихнула. Почувствовав неприятный зуд в носу, она слегка наклонилась, чтобы из-за шарфа увидеть небольшую сумочку, висевшую у нее на левом бедре, продетую ремешком через правое плечо, и достать носовой платок, как услышала совсем рядом, будто над собственным ухом:

Рингел, Рангел, Роза,

Масло в банке, сало в коробке.

Люсель застыла на месте как вкопанная. Выпрямившись и посмотрев на стоящего рядом человека, она широко распахнула глаза.

– Будь здорова, Люсель, – обратился к ней мужчина. Он протянул ей пластиковый стаканчик с выходящим из-под крышки паром.

– Господи, Эван! – беря стаканчик из его руки, восторженно воскликнула она чуть ли не на всю улицу и, не скрывая своей радости, бросилась ему на шею.

– Тише, тише, – проговорил он успокаивающим тоном, оглядываясь по сторонам и обняв Люсель одной рукой, а другой держа свой стаканчик, уводя ее с дороги в сторону тротуара. По пути он накинул на голову капюшон.

– Эван, я не верю своим глазам, рассказывай, что ты, как ты! – завороженно лепетала Люсель, не отрывая горящих глаз от его лица и следуя за ним.

– Успокойся, Люсель, – более уверенно сказал Эван, заглянув ей прямо в глаза, и добавил: – Ты совсем не изменилась, все такая же беззаботная, моя пушиночка, – подхватив ее и тут же опустив обратно на землю, чмокнул в лоб. – Пойдем туда, – указал рукой в сторону бульвара, находящегося в ответвлении Унтер-ден-Линден, – я тебе все расскажу, – он повел ее за собой, так же обнимая, отдаляясь от Бранденбургских ворот.

Пройдя метров двести пятьдесят, они оказались на абсолютно пустынном бульваре, окруженные тишиной, лишь с редко доносящимися звуками города с той улицы, на которой они встретились.

Бульвар был узкий, зато вдоль были установлены скамейки. Эван и Люсель присели на одну из них. Эван сел ровно, Люсель развернулась вполоборота к Эвану.

Она смотрела на него с замиранием сердца. Он был все таким же, как в детстве, но уже взрослым. Те же глаза, на голове тот же вихор и губы с четкой галочкой. Именно таким она рисовала его уже взрослым в своих работах. Именно таким она себе его представляла, именно таким запомнила.

– Эван, ты все тот же, – начала первая Люсель, положив руки на его ладони, скрепленные друг с другом в замок и лежащие на бедрах, смотрела на него нежно, ее глаза водили по волосам, обрамляющим его лицо, будто гладя.

Эван будто мысленно был не здесь, не с ней. Он смотрел вниз сквозь их руки, взгляд холодный, брови сведены. Люсель заметила это. И задрожала. Ее сковал холод, морозящий не снаружи, а изнутри. Ее затрясло, она боялась говорить, чтобы зубы не стучали друг о друга, и убрала руки с рук Эвана, чтобы он не заметил происходящее с ней.

Эван будто прозрел.

– Что с тобой, Люсель, ты дрожишь?! – наконец-то развернувшись к ней и обняв, спросил Эван и продолжил, глядя в глаза: – Извини, ты, наверное, не так представляла нашу встречу. Я тоже, Люсель. Я увидел тебя и вспомнил детство, маму, отца. Действительно, странное чувство, столько лет прошло, я думал, что все уже забыл, но, оказывается, все так же живо, – он договорил последнее слово и замолчал.

Люсель, ощутив в глубине чувство вины, воспрянула духом и прильнула к нему, перестав дрожать и ощущая, как он нуждается сейчас в ней.

– Куда ты шла, Люсель? – спросил Эван, обняв ее.

– А как ты нашел меня? – словно озорной игривый котенок, перебила Люсель. Переполненная счастьем, оказавшись в его объятиях, она посмотрела на него мягким взглядом, ожидая ответа.

– Я увидел твит одной девушки о том, что вы ищете меня. И на той же странице я увидел новость о твоей предстоящей выставке с указанием адреса галереи. Она же находится совсем рядом, вон там, – он, улыбаясь, показал рукой в сторону бульвара, по которому Люсель только что шла, – вон там галерея, я шел туда, надеясь увидеть тебя, Люсель, – говорил Эван, как будто гипнотизируя ее. – Так, а ты куда шла? Ты так и не ответила мне, – он сжал ее плечо в своей руке, еще ближе прижав к себе.

– В свою мастерскую… – помедлив, ответила Люсель с улыбкой на лице. Ведь они совершенно ничего так друг другу о себе и не рассказали. – Эван, – приободрилась она, встав со скамьи, – пойдем со мной, у меня кое-что есть для тебя. Я покажу тебе что-то, и ты сразу же все поймешь обо мне лучше, чем я сейчас бы тебе смогла рассказать.

Она взяла его за руку, он встал, и она повела его за собой.

Пройдя до Бранденбургских ворот мимо музея Мадам Тюссо, Берлинской картинной галереи и миновав Парижскую площадь, они свернули направо вдоль Эбертитрассе в сторону реки Рейхстаге по Фридрих-Эберт-плац. Пройдя еще немного, они повернули налево, и Люсель достала связку ключей, одним из которых она отворила высокие железные тяжелые ворота, ведущие под арку. Они прошли под ней и оказались во внутреннем дворе дома-колодца, образованного близко стоящими стенами шестиэтажных домов. Здесь было безлюдно и темно из-за недостатка света. Они подошли к одной из парадных. Среагировав на движение, загорелся светильник, они прошли дальше. Подойдя к небольшой дверце, напоминающей больше игрушечную дверь, явно не являющуюся парадной, Люсель воспользовалась еще одним ключом и отворила ее.

Дом, в который привела Люсель Эвана, был бывшим доходным домом девятнадцатого века. Он строился для сдачи квартир в аренду. В доходном доме можно было снять как целый этаж, так и отдельную квартиру. В таких домах арендаторы часто пересдавали комнаты и сдавали даже просто углы. Квартиры, как правило, в таких домах располагались вокруг лестничной клетки, коридора или галереи. Каждая квартира обычно имела два выхода – парадный и на черную лестницу. Делалось это, чтобы какая-нибудь важная дама в кринолине не столкнулась на лестнице с кухаркой или другой прислугой. Черной лестницей пользовались и жильцы, которые снимали скромные квартиры и углы. Парадные подъезды предназначались лишь для состоятельных жильцов – мраморные полы, ковровые дорожки, лепнина.

За дверкой маленького входа виднелась лестница, нужно было наклонить голову, чтобы не удариться о проем и подойти к лестнице. Дверь за собой Люсель закрыла на ключ. Выпрямившись, они подошли к узкой лестнице и начали подниматься, идя друг за другом. Свет резко гас, когда они проходили очередной проем, и загорался, когда они заступали на новый. Дойдя до самого верхнего этажа, Эван увидел вертикальную лестницу, приставленную к левой стене и ведущую на чердак, и дверь справа. Люсель подошла к этой двери. Она настолько быстро отворилась, что Эван не заметил, доставала ли Люсель ключ или просто толкнула ее.

– Добро пожаловать, Эван, это мой творческий дом, – пропуская вперед, располагающим жестом пригласила она его внутрь.

Эвану показалось, будто он вошел в храм. Необыкновенная тишина, икона с ликом святого, смотрящего на всякого входящего со стенки антресоли, выходящей на высоту иконы от потолка, на которую необыкновенным образом падал свет, исходящий откуда-то слева, и запах свечей. А еще сильно сквозило. Коридор был узким, длинным и темным. Его делил лишь проем слева, откуда на икону падал свет, это была комната-студия. Гостиная объединялась со столовой с большим количеством кухонной утвари и столом со стульями посередине. Эван заглянул в нее, оставил на столе два стаканчика, принесенные с собой, с остывшими напитками внутри, и вернулся в коридор. На стенах висели картины, от самых маленьких, больше напоминающих магнитики на холодильник, до огромных. Разнообразие ярких красок, различных стилей, некоторые картины походили на непонятную мазню, на некоторых читалась четкая композиция, а все вместе это напоминало какой-то фарс. Коридор был выстлан персидскими коврами, которые лежали внахлест, сменяя друг друга, отчего в глазах рябило, создавалась тяжесть, словно они столкнулись с загромождением множества вещей. В конце коридора арочный дверной проем, задекорированный плотными шторами из тяжелой ткани темно-синего цвета, украшенными золотыми узорами в стиле барокко, перехваченными завязками-кистями золотого цвета, вел в помещения, находившиеся по бокам от заканчивающегося коридора. Заступив за шторы, Эван прозревал: стены цвета слоновой кости, много света, исходящего от проемов комнат по обеим сторонам, давали облегчение, свежий глоток воздуха. Комната справа была просторной спальней, выполненной в пастельных оттенках. Разным серым оттенкам стен и паркета придавали воздушность белые тона потолка и мебели. Прутья кованой кровати, стоящей в центре комнаты перпендикулярно входу, были состарены, по бокам кровати прикроватные тумбы, напротив комод с плазмой в сорок дюймов. Пространство было не заставлено, воздуху было где гулять, но комната имела три отверстия во всю высоту. В одно был встроен шкаф-купе из натурального дерева в стиле кантри, выкрашенный белой краской с потертостями, а две другие ниши, огороженные темно-серыми шторами, представляли собой входы в две гардеробные комнаты, находящиеся по обе стороны от комода. Достаточно демократичная спальня была украшена интересными деталями и обрамлена мягкими линиями текстиля штор на входах в гардеробные, кружевным тюлем на широком окне и мягким пледом на двуспальной кровати, обложенной подушками. В углу стояло напольное зеркало овальной формы в полный рост в кованой раме, на ножках. В нем отражалась стоящая рядом декоративная ажурная клетка, выполненная в стиле прованс и украшенная фигуркой птички внутри. По бокам зеркала и возле клетки были расставлены свечи из белого воска разной высоты. Кованая люстра в виде клетки повторяла клетку, стоящую на полу.

Комната напротив была мастерской Люсель, они зашли внутрь. Паркетный пол застилал полностью прозрачный целлофан. В комнате было окно сложной сборной конструкции, оно занимало целую стену и привлекало этим внимание. Окно состояло из шести рам, половина окна зеркально повторяла вторую половину. Сначала шла, прилегая к перпендикулярной стене, самая широкая рама прямоугольной формы, затем следовала следующая рама, чуть у́же предыдущей, поделенная на две неравные части, верхняя из которых больше походила на форточку квадратной формы, но при этом не имела створки, позволяющей открыть ее, зато оставшаяся часть рамы обладала ручкой для открывания. И, наконец, следовала третья часть половины окна, самая узкая из всех, без створки и ручки. На окне висели горизонтальные пластиковые жалюзи, поднятые доверху, а две части окна, имеющие ручки, были открыты, из-за чего по квартире гулял ветер. Деление окна на такое большое количество частей, абсолютно нерациональное с первого взгляда, да и еще не дающее возможность открывать сразу все рамы, объяснялось только тем, что окно находилось в мастерской художницы, и такое расположение рам, функциональность и наличие жалюзи позволяло регулировать количество света в комнате, менять углы, создавать необходимые тени.

Мольберт располагался у окна, свет на него падал слева, и при работе тень от руки не пересекала холст. Рядом с мольбертом стояли табуретка с круглым сиденьем из дерева и металлическим каркасом и столик под палитру с выдвижными ящиками. У стены, справа от окна, стоял большой стеллаж, на полках которого располагались холсты, различные книги с репродукциями Фредерика Базиля, Луи-Леопольда Буальи, Кошера, Густава Курбе и многих других, инструменты и некрупные предметы, с которых обычно рисуют натюрморты, передавая объем, пространство, фактуру: деревянный шар, куб, призма, цилиндр, пирамида, песочные часы, глиняный горшок. На нижних полках стояли полупрозрачные пластиковые короба с красками и растворителями. Стены мастерской были выкрашены в совсем нейтральный бледно-оливковый цвет, не притягивающий внимание.

В мастерской было свободно, но чувствовалось, что свобода принадлежит творцу. Мастерская будто запечатлела личные черты Люсель, впитала запах и принимала холодное, расчетливое использование помещения, храня сор на полу и полках стеллажа.

Выйдя, они снова оказались в узком коридоре, соединяющем мастерскую со спальней. Люсель будто положила руку на стену и, потянув за невидимую для гостя ручку, сливающуюся с цветом стены, открыла потайную дверь, вмонтированную вровень со стеной и выполненную с аналогичной отделкой. За этой дверью находилась кованая винтовая лестница, с виду кажущаяся хрупкой и неустойчивой, в нос ударил запах краски. Люсель включила свет, проведя рукой по внутренней стороне стены, и сделала первый шаг. Лестница вела на чердак. Поднявшись наверх следом за Люсель, Эван поразился увиденному. Все пространство, находящееся над квартирой, было заставлено треногами с картинами. Его глаза сверкнули, губы сжались, в лице появилось напряжение.

– Эван! – торжественно вскрикнула Люсель, развернувшись к нему лицом, – это то, что ты должен знать, я всю свою сознательную жизнь посвятила тому, что изображала по воспоминаниям тебя, додумывая и дорисовывая то, что, возможно, не успела сама увидеть в тебе в детстве. Всю свою жизнь! – еще раз утвердительно, с особенным выражением произнесла Люсель, пристально глядя Эвану прямо в глаза. Прождав и просмотрев несколько секунд на почти обездвиженного Эвана, стоящего позади нее и только водящего глазами по картинам, она моргнула, у нее заблестело во внутренних уголках глаз. Она отвернулась и резко опустила голову, желая, чтобы слезы упали на пол маленькими градинками, а не скатывались по лицу, и непроизвольно развела руками от досады, взмахнув ими и тут же бросив их вдоль туловища. Желая скорее оправиться от такого равнодушия, она принялась обходить картины.

Разрушив тишину и одиночество Люсель, находящейся рядом, Эван произнес неожиданно мягким голосом:

– Люсель, я поражен, давай выпьем? – выражение его лица сменилось с обычного удивления на восхищение, к концу фразы на губах заиграла улыбка.

Люсель отозвалась на его голос, развернувшись к нему и направившись в его сторону.

– Эван, я здесь не живу, у меня ничего нет, – на ее лице внезапно появились непосредственность и легкость, она улыбалась.

– Я купил нам по дороге глинтвейн, когда направлялся к тебе, чтобы согреть им, он уже остыл, но, думаю, что он по-прежнему вкусный. Я принесу, – уже спускаясь по лестнице, договаривал Эван, а его голос звучал дальше и дальше.

Люсель, прежде стоявшая лицом к проему, ведущему к лестнице, развернулась и посмотрела на свои работы.

«Я всю жизнь до этого момента рисовала его, представляя его жизнь, представляя нашу встречу, и вот он здесь, совсем рядом со мной». Ее настроение снова сменилось на восторг. Внутри все дрожало от волнения и надежд. Она смотрела на свои работы и улыбалась, у нее вылетело из головы, что на носу выставка, она забыла, что должна была, придя в мастерскую, зарядить телефон и позвонить Юлии, она даже не помнила, где оставила сумку.

– «Наверное, где-то внизу», – подумала она и подошла к проему у лестницы, ведущей вниз. Она слегка наклонилась, опершись руками о стену, и прокричала: – Эван, захвати из спальни большие подушки!

Снизу доносились звуки шагов, шум воды, льющейся из крана, какая-то дверь закрылась, наверное, ведущая в спальню, и снова шаги по металлической лестнице, но уже приближающиеся к Люсель.

В проеме появился он. Эван умудрился обеими руками прихватить крафтовые стаканчики, и подушки. Он направился к Люсель, глядя ей прямо в глаза. Все мысли о его равнодушии испарились, будто она сама себе это придумала и уже жалела об этом.

– Люсель, это тебе, – подойдя к ней совсем близко и протягивая правой рукой один стакан и подушку, не прекращая смотреть на нее в упор, с улыбкой на лице проговорил Эван.

Люсель, завороженная, будто они встретились с Эваном заново, с уже другим настроением, словно их встрече был дан еще один шанс, смотрела на него, разглядывая цвет его глаз.

– Я думала, у тебя совсем другого цвета глаза, Эван, – она пристально смотрела на него, слегка задрав голову, и ее взгляд бегал с одного его глаза на другой, лицо озаряла улыбка, оголяющая зубы.

– Люсель, твит, в котором вы искали меня, – сказал он, прикасаясь свободной рукой к ее волосам и нежно гладя по ним, проводя сверху вниз и возвращая руку снова наверх, но Люсель его прервала, положив свою руку на его и мягко убирая от себя.

– Эван, я сейчас все объясню, – она перебила его, но не грубо, а просто желая предвкусить ситуацию и побыстрее объясниться с ним, она опустилась на пол, разместила две большие подушки рядом и заняла одну, сев боком, подогнув ноги и движением руки приглашая его занять вторую, и продолжила: – Это русская девушка, ее зовут Юлия, я начала с ней сотрудничать, когда поняла, что одной справиться мне будет непросто с выставкой, – она заглянула за правое плечо, в сторону, где были расставлены картины, перед тем как произнесла: – Я художница, – смущенно улыбнулась и опустила глаза, прикрытые пушистыми длинными ресницами, – так вот, я художница, – робко повторила она, – и…

Эван положил ладонь на свободную руку Люсель, не держащую стаканчик.

Люсель поборола волнение и подняла глаза, посмотрев на Эвана и улыбнувшись. Получив поддержку, она продолжила:

– И когда мы с ней начали обсуждать концепцию, то я поведала ей про тебя, – она рассказывала дальше про выставку и как они хотели пригласить Эвана.

Но Эван ее уже не слышал, он смотрел сквозь Люсель немигающе. Ему порядком надоело слушать ее непрекращающееся лепетание, и только поняв, что наступила тишина, он сфокусировал взгляд на ней.

– Эван, что с тобой? – забеспокоившись, спросила она.

Он широкой улыбкой сбросил напряжение с лица и ответил:

– Все хорошо, ты что, я просто тебя заслушался. Давай все же выпьем, чтобы все планы сбылись, – он ободряюще поднял стакан.

– Эван, так ты все-таки придешь? Ты мне так и не ответил, – Люсель была огорчена тем, что он как будто не слушал ее.

– Люсель, я не приду, – расстроенно произнес Эван и настоятельно протянул свой стакан к ее, желая чокнуться.

Они стукнулись стаканами и выпили остывший глинтвейн.

– М-м-м, как вкусно. В остывшем глинтвейне лучше ощущается вкус гвоздики, – облизывая остатки напитка с губ и смакуя вкус во рту, произнесла Люсель.

Токсины аконита попали в организм. Внезапно ее лицо исказилось, глаза расширились, от резкой и жгущей боли в желудке тело в области живота изогнулось, подав таз наверх. В легких горело, и Люсель издала вой, жалостливо посмотрев на Эвана. Истошный звук длился совсем немного, язык Люсель и лицо начали неметь, в кончиках пальцев появилось сильное покалывание, и из ее руки выпал стакан с ядовитой смесью.

Эван спустился вниз. На улице уже начало темнеть, и в квартире тоже становилось темно. Он взял сумку Люсель и зашел в гостиную, совмещенную с кухней. Справа от входа стоял узкий кухонный комод со стеклянными дверцами, за которыми была видна расставленная фарфоровая посуда. На комоде стояли свечи и рядом в коробке лежали каминные спички. Он зажег свечи, комната озарилась светом.

Открыв сумку, он нашел выключенный телефон, зарядку и вставил вилку в розетку.