Наступила промозглая осень. Проснувшись рано утром, Адриана открыла глаза. Ей всю ночь снились страшные сны, глаза, веки болели, они опухли, будто она плакала всю ночь, сама не зная того. Она встала и подошла к большому зеркалу на двери. Глаза отекли. Ссутулившись, она вернулась к постели и плюхнулась на нее. Она напряженно вслушалась, даже поморщилась, пробираясь сквозь спутанные мысли, чтобы вспомнить, что же так сильно тревожило ее ночью. Ей снились мама, отец, который почему-то тряс ее за плечи и постоянно кричал ее имя, и еще что-то, что она вспомнить не могла. Потом она куда-то бежала, позади что-то горело. Секунду! Остановись! Ведь этими усилиями она только делает себе хуже, возвращаясь в ту ночную атмосферу, от которой она так сильно мучилась.

Она подняла голову и устремила взгляд вперед. Она сидела минуту, концентрируясь, пытаясь снова и снова уловить тот миг, когда в голове будто не было абсолютно никаких мыслей.

Когда она попала в больницу, на групповых занятиях они часами сидели в большом круге и таким образом пытались избавиться от навязчивых идей. И когда-то ей это помогало. Она сидела, стараясь помочь себе. Она уже будто была не в этой комнате, ее тело мягко раскачивалось, мысли то приходили, то уходили, на долю секунды она ловила себя на волшебном ощущении, когда в голове ничего нет, но потом опять все возвращалось, и так по кругу. Ее взгляд, устремленный вперед, был не сконцентрирован, а рассеян, она продолжала легко раскачиваться, пока не поняла, что одна-единственная мысль находится у нее в голове и эхом возвращает ее в реальность. Это конверт. Красный конверт, его никогда не было тут раньше.

Все, она здесь. Трезвый, отошедший ото сна ум. «Красный конверт!» – твердило сознание. Она видела его прямо перед собой. Немного вдалеке, на столе, находящемся возле противоположной стены. Палата ее была небольшая. Внутреннее чувство говорило, что это не к добру. Она встала и направилась к нему. Взяв конверт, она почувствовала знакомый запах. Имя возлюбленного проскользнуло внутри. Вроде должно стать теплее, но ее, наоборот, одолел холод. Руки судорожно вскрывали конверт. Она быстро прочла короткое письмо.

Адриана замерла. Оцепенение парализовало ее, в ногах не было сил, она пошатнулась и схватилась за стену.

Она была сама не своя, внутри кружились злость, печаль, обида, ненависть, но при этом… она продолжала верить только ему. И только поэтому держала все внутри. Его просьба не выдавать его даже не обдумывалась. Она сразу же решила придерживаться строжайшей секретности, оттого и ярость свою пыталась держать. Но у нее плохо получалось.

Вначале ей удавалось играть роль, окружающим казалось, будто она просто не в духе. Затем ее милое лицо начало терять очарование. Симпатичные щеки сменились вытянутыми впадинами, ямочки исчезли, словно их и не было. Под глаза вернулись черные полукружья.

Медсестры подняли тревогу, когда стали замечать дрожь в руках и губах Адрианы. К тому моменту она уже довела себя. Она давно не спала, боялась тишины, которая поглощала ее. Все время она проводила в палате в слезах. Днем она пыталась еще сдерживаться, но ночью, когда клиника спала, она давала себе волю, засунув угол одеяла в рот. И каждую ночь на протяжении месяца она доставала письмо, спрятанное за зеркалом, и читала строки, написанные им, искала ответы на вопросы в своей голове. Да, она должна была его выкинуть. Но рука не поднялась избавиться от последней частички, соединяющей их.

Адриана заметила, что к ней стали более внимательны. За ней ходили, ее палату посещали чаще. В коридорах за ней наблюдали санитары, в столовой, возле уборной, во дворе – за ней следовали эти негласные стражи. Они будто превратились в ее молчаливые назойливые тени, маячащие в поле зрения. Ее это пугало, злило, внутри полыхала ярость. Не потому, что она боялась никогда не выбраться из психушки, а только потому, что ей казалось, будто они догадались про их когда-то бывшую связь. Она все чаще вспоминала его слова, что нужно как меньше привлекать к себе внимание, но ей это не удавалось.

Она злилась, постоянно злилась то на себя, то на кого-то. Как же она ненавидела себя! Никчемная, ни на что не способная! И этих мерзких психов вокруг, вызывающих тошноту своим видом… Омерзение к ним достигло пика, она язвила, рявкала на них, отталкивала от себя… Ее начали приглашать на индивидуальные приемы к психологу. Адриана помнила то время, когда она только попала в больницу: только психологу удавалось ее разговорить. София понимала ее, и она была человеком, располагающим к себе. Дабы не сболтнуть лишнего, Адриана решила с ней не контактировать.

Она то пропускала сеансы под предлогом, что забыла, то, ссылаясь на плохое самочувствие, не желала видеться с Софией. И еще целая куча причин находилась, чтобы не идти на поводу психолога. Они не встречались, пока София сама не пришла в палату к Адриане.

Адриана изумилась, она и предположить не могла, что такое может произойти. Адриана лежала на своей кровати на спине и словно дремала.

Психологу было ясно, что Адриана избегает ее, чтобы что-то не рассказывать. И, будучи опытным специалистом, да и зная лично Адриану и испытывая к ней жалость, София хотела помочь.

– Адриана, милая Адриана. Что с тобой стало, посмотри на себя, я тебя совсем не узнаю! – печально протянула София, глядя Адриане прямо в глаза, точно в душу.

Адриана, услышав этот знакомый завораживающий голос, который хотелось и хотелось слушать, отвела взгляд.

– В моей жизни больше нет света, и меня больше нет, – прошептала она настолько тихо, что София не разобрала ее слов.

София аккуратно положила нежную руку на голову Адрианы и погладила.

– У нас у всех могут быть проблемы, но суть лишь в двух вещах: можем ли мы что-то исправить и где мы находимся. Адриана, – она сделала ударение на ее имени, – ты находишься в закрытой больнице, рядом нет родителей. Не хочешь доверять мне, не доверяй, но не навреди себе. В твоей карте уже пометки о рецидиве. Если будешь и дальше себя так вести, лечение возобновят, тебя переведут, и ты окажешься в прежних условиях и в прежнем состоянии. Адриана, ты слышишь меня?! – воскликнула София.

– Почему вы пришли ко мне? Вы раньше никогда не приходили, – внутри заиграли струнки, которые, как ей казалось, давно затихли. Она не ощущала ни от кого поддержку и боролась с внутренними переживаниями совсем одна. – Неужели кому-то есть до меня дело? – озвучила она свои мысли Софии.

– Есть дело, Адриана. Здесь все хотят тебе помочь, – ответила та.

Адриана не услышала в этих словах того, чего, возможно, ждала, и осталась безучастна.

София несколько секунд смотрела на лежащую неподвижно девушку. Безразличный взгляд продолжал сверлить стену. Она не шелохнулась. Да что же с этой девчонкой! У Софии внутри вибрировали все нервные струны. Ведь она шла на поправку… Что произошло? И почему?!.. Вопросы в голове Софии крутились водоворотом.

На жалобы медсестер врачу Адрианы он сделал пометку в ее карте: «Рецидив. Резкое ухудшение, депрессивно-агрессивное поведение. При необходимости начать лечение заново».

Адриана, уже однажды чуть не сошедшая с ума, снова теряла разум. Ей ничего не хотелось. Она искала в пространстве, в разговорах, во всех звуках, которые слышала или которые ей слышались, параллельное измерение. Мечтала оказаться где угодно, но только не здесь. Она раньше ненавидела это место, когда ее сюда привели, потом любила, когда встретила ЕГО, и сейчас, снова возненавидев, не верила, что сможет вновь полюбить, мечтала покинуть свою «тюрьму». Ей стало все равно на свою жизнь, не осталось ни ценностей, ни интересов.

Однажды, сидя в столовой, Адриана ела поданный обед. Гречневая каша с куриным филе, политая соусом сероватого цвета. Она никак не могла осилить привычную порцию, безвкусная еда совсем не лезла в глотку, как и вся окружающая обыденность не принималась ею. Она неаккуратно перебирала вилкой в тарелке до тех пор, пока вся каша с курицей не оказались разбросанными по столу, и, оставив пустую тарелку, она со всей силы кинула вилку, а следом и тарелку в спину пациента, сидевшего за соседним столом перед ней.

– Хватит, хватит меня этим кормить! – она заверещала, – не могу, не могу больше видеть эту еду! – Адриана вскочила со своего места и подбежала к столу раздачи пищи с подносом в руках. Вскинув руки за голову, держа поднос, она хотела было швырнуть его в работницу, но к ней уже подбежали санитары. – Хва-а-а-а-а-а-а-т-и-и-и-ит! – вопила, извиваясь что было сил в руках двух крепких мужчин, волочащих ее к выходу из столовой по полу.

Шло время, Адриане не становилось легче, жаркими ночами она просыпалась то в холодной злости, то в жару от снов, в которых он ласкал ее так же, как наяву недавно. Она открывала глаза и жадно глотала воздух, будто спасенный после утопления. Успокоившись, лежала еще долго, ощущая его прикосновения на себе: руки на бедрах, поцелуи горячих губ на шее. И так месяц за месяцем. Стены больницы больше не видели ее счастливых глаз, звонкого смеха, все замерло. Пространство, в котором раньше для Адрианы была жизнь, умерло. Она стала болеть сильнее прежнего той истинной болезнью, для лечения которой ее направили сюда. Она постоянно плакала, находясь в комнате, просто тихо хныкала, оказываясь в общих местах, будь то комната отдыха, где они сидели с ним и смотрели фильмы или столовая.

Сначала на ее лице появлялась широкая улыбка, которая составляла разительный контраст с грустными собачьими глазами. А затем секунда – и вой, глухой, из самой глубины, такой силы, что Адриана, выпуская его наружу, всем телом разводя лопатки, сводя плечи друг к другу, загибаясь, оказывалась на полу на корточках, упиралась руками в пол и начинала кричать. Так начались ее истерики. Долгие, вызывающие среди некоторых пациентов подобные состояния.

О таком резком ухудшившемся самочувствии Адрианы врач сообщил родителям. Адриана перестала есть, мало кто знал, а точнее, никто и не мог знать, что ее отказ от еды был связан с отказом посещать столовую, куда они ходили с ним. Пусть и не вместе, но постоянно находясь в поле зрения друг друга.

Родители приезжали к ней, как и раньше, часто, но она просто не выходила к ним, сидя в своей комнате и прислушиваясь. Если им разрешали пройти самим к ней в палату, и она начинала слышать их шаги, то впадала в очередную истерику. Тогда вместо родителей к ней прибегали санитары с феназепамом, и на следующие три дня Адриана оставалась в собственной тишине. Родителей отправляли домой, так и не увидевшими дочь.

Однажды родители Адрианы приехали по ее собственной просьбе, о чем им сообщил врач. Встреча проходила в присутствии доктора, в его кабинете. Так захотела Адриана. Войдя, родители увидели стол и сидящего за ним лечащего врача. Он с легким удивлением взирал на Адриану, расположившуюся напротив в кресле. Услышав звук открывающейся двери, она спокойно повернулась вполоборота к родителям и так же спокойно, улыбнувшись, произнесла:

– Я вас ждала.

Мама, увидев дочь в хорошем состоянии и услышав такой родной ее голосок, поспешила к ней, опустилась на колени возле кресла, обняла, прижавшись лбом к ее лбу, и поцеловала в щеку.

– Мы здесь, с тобой, – прошептала она, проведя рукой по ее волосам. Мать взяла ее руку в свою и села на стул, который для нее придвинул один из двух санитаров.

Улыбка засияла на лице доктора. Атмосфера, царящая в его кабинете, тешила его амбиции, напоминала о том, к чему он так долго шел. Превосходная обстановка, бархатные кресла оливкового оттенка, светлая, орехового цвета деревянная мебель, горчичные шторы, услужливый персонал, богатые пациенты – идеальная картинка, ласкающая самолюбие.

– Дочь, привет, – сказал ей папа, усаживаясь по другую сторону от нее, – мы с тобой. Все будет хорошо, милая.

Врач, посмотрев на всех троих, обратил внимание на взгляд мамы, которая держала дочь за руку и с надеждой смотрела на доктора, на отца с еле заметными влажными ресницами. Подумав про себя: «Господи, что же сейчас будет! Поскорей бы закончить, обед скоро», – с глубоким выдохом надежды произнес:

– Ну что же, Адриана, я очень рад видеть тебя в хорошем настроении. Герр, фрау Мерч, я приветствую вас. И давайте начнем. Скажи нам, пожалуйста, Адриана, для чего ты нас здесь собрала? – постарался отвлечься от всех посторонних мыслей доктор и погрузиться в дела насущные.

Адриана смотрела на него исподлобья, не сводя пристального взгляда.

Улыбка с лица доктора исчезла, уголки губ опустились, он догадывался, о чем она хотела поговорить, и по глазам Адрианы доктор понял, что она тоже знала, что он догадывается. Повисла неприятная пауза. Мать забеспокоилась, неловко начав ерзать в своем кресле. Женщина повернулась к дочери, и стало заметно, как она обеспокоенно задержала на ней взгляд, вероятно, заметив, как Адриану трясет. Глаза женщины загуляли по дочери, а доктор наблюдал за тем, куда смотрит несчастная. Из-под свободного платья выглядывали колени, они были очень худые, на примыкающих друг к другу косточках виднелись яркие багровые синяки. Мать охватил ужас. Она уставилась на врача, а свободной рукой дотянулась до второй руки дочери, взяла ее, чтобы поцеловать, и произнесла так тихо, что доктор еле расслышал:

– Адрианочка, милая, что случилось?

Папа сидел, повернувшись к супруге, заметно постаревшей за время нахождения своей единственной дочери в больнице. По его лицу скатилась одна, но такая горькая, мужская слеза.

Доктор не смог сдержаться и остаться беспристрастным и погрузился в свои мысли, представив на мгновение, что хранится в душе столь уважаемого и влиятельного мужчины, отца Адрианы, в чью жизнь ворвалась такая беда.

Смотреть на любимую дочь и не узнавать в ней ту, прежнюю, какой она была. Зная про свой успех, достаток, желая ей только лучшего, быть бессильным что-либо исправить. И где он сейчас и что с его семьей?! Куда, собственно, привели его стремления?! Врача передернуло, и он мысленно вернулся в кабинет.

Адриана так же сидела, не сводя глаз с доктора. Поднеся ладонь дочери к своему лицу, мать содрогнулась, ее лицо искривилось в гримасе: на запястье виднелись свежие обработанные порезы. Мама вновь сокрушенно посмотрела на врача.

– Что это? – с каким-то даже отвращением, будто ей подсунули руку не ее дочери, спросила она.

– Именно об этом… – врач прервался, заметив на лице Адрианы расплывающуюся улыбку, ее глаза начали закатываться. Врач резко вскочил, обошел стол.

– Герр Мерч и фрау, прошу вас покинуть кабинет! – завопил доктор.

Одновременно с этими словами он махнул рукой санитарам. Они подхватили Адриану. У нее началась судорога. Мать закричала, отец схватил супругу за плечи и потащил из кабинета.

– Милая, успокойся, все будет хорошо! – женщина кричала так громко, словно у нее отбирают новорожденное дитя.

Доктор шел за ними, оттесняя их к двери и загораживая собой Адриану.

– Фрау Мерч, пожалуйста, успокойтесь, у Адрианы истерика… Мы не причиним ей вреда, сейчас все будет хорошо! – доктор не ожидал от прежде сдержанной женщины услышать столь истошный крик.

Оказавшись за дверью кабинета, откуда доносились визг и грохот падающих и разбивающихся предметов, доктор подозвал стоявшую тут же медицинскую сестру.

– Отведите их в гостиную! – крикнул он и зашел обратно в кабинет, плотно закрыв за собой дверь.

Обхватив одной рукой почти повисшую на нем жену и прижав ее ухом к себе, а второй рукой закрывая ей другое ухо, герр Мерч поволок ее прочь.

Они ждали не меньше 20 минут. Мужчина напоил жену и смог привести в чувства. После этого она тихо сидела, обняв себя за плечи. Они услышали шаги. В гостиную вошел доктор.

– Все уже хорошо, Адриана под присмотром отдыхает в своей палате, – сказал он и сел рядом с ними.

Муж с женой переглянулись. Напряжение и страх не отпускали их.

– Послушайте меня, пожалуйста, внимательно. У Адрианы очень плохое самочувствие. Ей стало намного хуже…

Его прервал отец:

– Что произошло? Ей же было лучше.

– Успокойтесь, – жестко сказал врач, но, чуть смягчившись, добавил: – Я вас очень прошу: никаких истерик. Дайте я скажу.

Подождав несколько секунд, он продолжил:

– У Адрианы обострилось состояние, я вынужден поставить ей новый диагноз и перевести ее в другое отделение. На прошлой неделе она пыталась перерезать себе ночью вены. Нам удалось ее спасти только потому, что, находясь уже в бессознательном состоянии, она застонала, и это услышала дежурная. Этого могло и не быть, а все потому, что по вашей просьбе, уже после того, как я вам первый раз сообщил о ее ухудшениях, вы попросили оставить ее в отделении для спокойных пациентов, но ее место не здесь. Вы понимаете меня?

Отец кивнул, мать отстраненно смотрела в пол.

– Я понимаю, господин Мерч, вы почтенный человек, ваше мнение важно для нас, но сейчас все зашло слишком далеко. Нужно спасать девочку, у нее нет желания есть, жить, она живет в другом мире, не в том, в каком пребываем мы с вами. Ее постоянные истерики наводят много беспокойства среди пациентов спокойного отделения, что вредит уже и их здоровью.

– Зачем она позвала нас? – неожиданно спросила мать.

– Я не могу сказать вам точно. На последнем осмотре она жалостливо попросила увидеть родителей, и я не мог ей отказать в этом. Я надеялся, что это пойдет ей на пользу.

– Я могу сейчас ее увидеть? – тихо спросила мать.

– Ни в коем случае! – отрезал доктор, – она спит.

– Можно я зайду поцеловать ее? И мы уйдем? – не теряя надежды, произнесла она, подняв полные слез глаза.

– Нет, извините, так будет лучше и вам. А сейчас, – продолжил врач, – герр Мерч, пройдемте в мой кабинет, нужно подписать бумаги о переводе Адрианы, а вы, фрау Мерч, пожалуйста, подождите здесь, мы вернемся, и я провожу вас.

Оставшись одна, женщина не могла избавиться от волнения, охватившего ее. Картинки из чудесного детства всплывали в памяти: вот она топает пухлыми ножками по ковру, вот хохочет, бегая по лужайке… А сейчас багровые синие колени, такое худое тело, ее нечеловеческий крик. Она смахнула слезы, уверенно вышла из комнаты и направилась по коридору. В больнице стояла тишина, было время дневного сна. Она шла по коридору мимо множества дверей и вспоминала, как они однажды уже приходили к Адриане.

Заглянув в ту самую палату, она увидела возле кровати дочери медицинскую сестру, сидевшую спиной к двери. Она вошла и на цыпочках приблизилась. Медицинская сестра встала.

– Нельзя, сюда нельзя! – негромко начала она, огораживая руками Адриану.

Мать тихо проговорила:

– Я только поцелую ее один раз и уйду! Доктор ни о чем не узнает.

Сестра отступила. Адриана лежала на боку с закрытыми глазами. Мать опустилась на колени, держась руками за бортик кровати. Она приблизилась губами ко лбу дочери и поцеловала. Лоб был горячим.

– Она горячая! – обратилась она к сестре.

Тут Адриана словно на миг вернулась из забытья и залепетала:

– Мам, пап, я не хочу жить. Подпишите бумаги, пускай меня убьют, я не хочу, не хочу больше, это не жизнь, – бормотала она очень слабо, из последних сил, практически не делая пауз между словами. И снова потеряла сознание.

Мать зажала рот, чтобы не взвыть, и только слезы покатились по ее лицу.

– Уходите, пожалуйста! – забеспокоилась сестра. – У нее бред.

Мать не могла не сдержать слова. Она поднялась, провела рукой по слегка влажным волосам дочери и вернулась в гостиную.

***

Новое положение вещей касаемо пребывания на новом для нее месте, с более строгим отношением и менее приветливым, мягко говоря, персоналом больницы в отделении для буйных дало свои плоды. Адриане пришлось побороть свои капризы, и бесконтрольные срывы стали ею сдерживаться.

Из привычной для нее одиночной палаты, обставленной всем необходимым, имеющей особый уют, Адриану перевели в общую палату на восемь человек. Обычные железные койки, сверху матрасы с клеенкой. Тумбочек нет, на окнах отсутствуют ручки, зато есть решетки. Из-за большого пространства и отсутствия мебели помещение было очень холодным. Выйти из палаты можно, пройдя через санитарный пост, до туалета и обратно, расстояние примерно в два метра. Первый раз отправившись в новый для Адрианы туалет, она зашла и тут же вышла оттуда. В туалете не было дверей, все кабинки открыты, уединиться невозможно. Она вышла и начала громко плакать. Когда же на нее никто не обратил внимания, она заревела еще громче. Тогда к ней подошла русская санитарка и грубо, с акцентом произнесла:

– Либо иди в туалет, либо возвращайся в палату и там реви! Можешь и там надуть, матрас в клеенке.

Несмотря на строгое отношение, в палате разрешалось, например, читать книги. Адриане принесли книгу из ее прежней палаты. Приставив подушку к спинке кровати, она села и взяла книгу в руки, долго вглядывалась в обложку, будто стояла в книжном магазине и думала: брать или не брать. Затем, отогнув обложку, ощутила знакомый запах. Тогда она поднесла книгу к самому лицу и большим пальцем правой руки пролистала все страницы, от начала и до конца. Это был запах ее комнаты. «Примерно начало лета», – проскользнула из ниоткуда мысль. «Да, именно лето», – утвердительно проговорила она про себя с мелькнувшей искоркой в глазах. Воспоминания закрутились в голове. Где-то совсем-совсем рядом, она пыталась вспомнить какой-то момент или, может, даже день, но посторонний шум сбивал ее с мысли. Бросив книгу в ноги, она без сил, приспустившись, вжалась в подушку.

В этом отделении у нее ничего не получалось делать: ни читать, ни рисовать, когда она просила бумагу. И тех двух метров до туалета вполне хватало, чтобы устать и захотеть вернуться в палату, чтобы снова лечь. Атмосфера и новые препараты очень утомляли, постоянно хотелось спать, а если она и бодрствовала, то обязательно тянуло в постель. И это являлось проблемой, потому что в этом отделении был режим. Просто так лежать не давали. Подъем в семь утра, утренние процедуры, уборка, обход врача, обед, и так весь день, все рассчитано по минутам. Это жутко раздражало, особенно когда не было сил куда-то идти и что-то делать.

В новом отделении состояние Адрианы поделилось на три этапа. Первый – это когда она сопротивлялась всему и буйствовала, это был самый короткий период. Второй этап – когда ничего не хотелось, не получалось, ни на что не было сил, и даже говорить она пыталась как можно тише, переходя на шепот, чтобы экономить и так мизерные силы. И третий – самый забавный. Тот период, который обязательно начинается когда-нибудь у всех пациентов психиатрических больниц. Когда им кажется, что они полностью выздоровели. Адриана начала сообщать доктору при дневном обходе, что ее окружают одни сумасшедшие и ей надоело их терпеть. И она задавала ему всегда один и тот же вопрос: «Не скажете мне, что я здесь делаю?» – в претензионной форме и с недоверчивым прищуром смотрела она на доктора. Жаловалась ему на других пациентов, которые, по ее словам, лезли к ней. У нее появилась зацикленность на самой себе, общаться с соседями по палате не то чтобы не было желания, а оно категорически отрицательное, граничащее с игнорированием каких-либо обращений в свой адрес. Это самая настоящая паранойя, это начало того, когда у доктора появляются серьезные основания продержать пациента в больнице подольше.

Адриана стала не просто пить таблетки, которые ей давали, а начала думать об этих таблетках. Конечно, задуматься было над чем, ведь то количество, которое она принимала ранее, и то, которое сейчас, были просто несравнимы друг с другом. Но центр ее мыслей заключался в самих таблетках. Они были цветные. Такие маленькие шарики, похожие на розовые, зеленые, голубые, белые пульки из детского пистолета, а еще разных форм, размеров и, главное, комбинаций. Не было такого, чтобы ей давали два дня подряд одну и ту же комбинацию. Наборы таблеток были всегда разные. Тогда ей пришла на ум мысль, что доктор на самом деле не знает, как и чем ее лечить. А его вопросы на утреннем обходе – это проверка. Он проверяет и отслеживает, как на нее влияет та или иная комбинация препаратов. То есть он просто слушает, что она ему говорит, а потом перебирает таблетки и пытается понять, какие именно ей помогли, а какие нет.

Однажды Адриана сидела на кровати, смотрела в окно на верхушки деревьев и думала о тех таблетках, которые сегодня принимала. Резко почувствовав себя нехорошо, она откинулась на кровать. Перед глазами – белый потолок, странный, слишком мягкий, а в теле – такой тонус мышц, будто ее тело стало каменным на контрасте с мягким потолком. Она продолжала лежать, пошевелиться никак не получалось, удавалось лишь водить глазами из стороны в сторону. Так прошло несколько минут, она чувствовала, что с ее лицом явно что-то не так. Сначала она обрадовалась, что вообще не ощущает его по сравнению с телом, но странное чувство заставило ее забеспокоиться. Она ощущала его, безусловно, но скованным онемением и отвисанием нижней трети лица. Она что было сил, не с первой попытки, встала с кровати и, очень медленно передвигая ватными ногами, вышла из палаты, подошла к зеркалу возле санитарного поста. Подойдя к зеркалу, она увидела на своем лице странную ухмылочку. Она повернулась к сестре.

– Видите эту ухмылочку на моем лице? – обратилась она к ней. – А я ничего не делаю, чтобы она появилась.

Сестра внимательно посмотрела на Адриану и ответила:

– Все нормально у тебя с лицом, Адриана.

Адриана еще раз посмотрела на себя в зеркало. Но тут уже она обратила внимание на свою спину.

– А посмотрите на мою спину. Какая она ровная. Я похожа на балерину? Всегда хотела быть балериной.

Медсестра еще раз взглянула на нее.

– Адриана, иди в постель.

Идти в палату было очень весело. Ее спина выгибалась назад, и при этом челюсть начало косить. Вниз и вбок. Адриана закричала, она ощущала, будто ее тело медленно, но верно складывается пополам через спину. Потом… она плохо помнила, но как-то оказалась в кабинете врача. Врач посмотрел на нее и спросил:

– Адриана, что с тобой? Раньше ты ощущала что-то подобное? Или, может быть, ты нервничала сегодня?

Адриана ответила:

– Нет. На все – нет.

– А сейчас волнуешься?

– Ну да, у меня челюсть рвется наружу, и спина настолько выгнута, что мне сложно смотреть прямо. Только вверх.

– Понятно, сейчас мы сделаем тебе укол, и тебе станет легче, Адриана.

Ей вкололи сначала феназепам. Она почувствовала облегчение, позже вкололи галоперидол. После него такое чувство… будто твой мозг тошнит. Как будто жутко тормозит мышление, но при этом постоянно нужно что-то делать. И с этим чувством ей пришлось жить дня три. В голове крутились только одна мысль: «Таблетки – зло».

Порой Адриане становилось совсем грустно, когда она думала про других пациентов клиники с глубокими переживаниями – не выходящих из своего состояния и еще больше сходящих с ума. Ей казалось, будто она ощущала на себе это физически. Иногда ей казалось, что она теряет саму себя. Иногда чувство безразличия ко всему душило. Иногда она не узнавала себя, и в такие моменты жить и что-то делать ей не хотелось.

Ее пребывание в этом отделении продлилось три месяца. Прелесть его заключалась в том, что после выхода пациент начинает по-особенному ценить то, на что ранее не обращал внимания: свободное время, тихую доброжелательную атмосферу. Даже элементарная возможность открыть самой, своей рукой окно и выглянуть из него доставляло приятное удовольствие. А, главное, ты начинаешь ценить свою жизнь, и при виде того же самого окна первая мысль это не выброситься из него, а просто посмотреть, какая погода сегодня. Это очень мило. Ее перевели обратно. Медицинская сестра, проводив ее в палату, где она жила прежде, нежно произнесла:

– Адрианочка, веди себя хорошо. Тебе пора подумать о своем будущем.

Сказав эти слова, она пошла прочь, довольно быстро, будто ее ждали срочные дела. Адриана, стоя лицом к палате, проводила медицинскую сестру взглядом и толкнула дверь рукой. Совсем слегка, будто там кто-то есть, и она не хочет нарушить его покой. Комната была прежней, все вещи на своих местах. Она вошла внутрь, прошла мимо кровати, подошла к окну, мельком посмотрела на улицу. Затем развернулась, мягко провела рукой по столу, ожидая увидеть след на пыльной поверхности, но, на удивление, пыли не было и вовсе. Кровать также была аккуратно заправлена. У Адрианы стало тепло на душе, ее здесь ждали, ей рады. Она приблизилась к зеркалу и посмотрела на себя. Брови были нахмурены, а приподнятые уголки губ опущены. Ее кожа не излучала прежний свет, глаза были грустными, когда-то светлые блестящие волосы лежали на плече комом. «Что с моим зрением?» – подумала она. Она не так хорошо видела, как раньше. Через зеркало она посмотрела на предметы, которые стояли позади нее. Они были слегка размытые. Переведя взгляд снова на свое отражение и уставившись в собственные глаза, Адриана услышала голос, отразившийся в мыслях эхом:

– «Адрианочка, веди себя хорошо. Тебе пора подумать о своем будущем».

И Адриана начала думать именно об этом. Она решила, что ее лечение нужно завершать как можно скорее и начинать жить здоровой жизнью людей, за пределами больницы. Ей очень захотелось сходить в храм, она чувствовала веру, зародившуюся в ней, жаждущую покаяния. Да, нужно просить прощения у Всевышнего за прежние поступки, просить помощи в новых начинаниях. Потом, выйдя из больницы, пойти учиться в колледж. Эти мысли грели чистотой и прозрачностью, никаких бесов в них не было.

Врач, увидев в Адриане большую потребность во внимании, предложил ей по субботам читать что-нибудь для посетителей в большом зале. Зал представлял собой помещение с небольшой возвышенностью, чем-то походящей на сцену, и сидячими местами. Адриана с несказанной радостью согласилась на такое чудесное предложение! Всю неделю она продумывала тематику первого выступления. Перебрав большое количество тем, она решила поразмышлять о милосердии. Это то, что в данный момент было ей очень близко и вдохновляло.

В субботу утром Адриана проснулась в хорошем настроении. Она встала с постели, подошла к окну и посмотрела на улицу. А там была ранняя, такая еще мягкая и ласковая осень. Листья уже немного опали и лежали на земле, ветер не был сильным, чтобы кружить их в воздухе. Солнце кое-где проглядывало, но было умеренным, а яркости дню придавал осенний окрас природы. Собравшись и поев, к двенадцати дня Адриана направилась в зал – продумывать первое публичное выступление. Походка была легкой, волосы развевались, руки свободно двигались в такт движения бедер.

***