Глава 29

Если бы кто-то когда-нибудь всерьёз взялся составлять перечень вещей, которые Дион де Кассель переносит особенно плохо, я была почти уверена, что где-то между «непредсказуемое поведение при дворе» и «намёки на потерю контроля» обязательно стояло бы нечто вроде: жена, которая после разговора о тайной организации не идёт немедленно домой, а решает внезапно устроить прогулку по городу.

И, как человек, искренне уважающий чужие слабости, я, разумеется, не могла не ткнуть именно туда.

Мы вышли из мастерской не торопясь, но и не в той расслабленной походке, с которой ходят люди, довольные жизнью и количеством врагов в ней. В голове ещё звенели слова мастера, в руках у Диона оставалась эта его собранность, ставшая уже почти физической, а у меня внутри неприятно, но отчётливо перекатывалась новая мысль: это не один человек, не два обиженных аристократа и не случайный идиот с плохими намерениями. Это что-то большее. И, что хуже всего, оно не скрывается в каком-то условном подвале с факелами и дурацкими масками, а вполне себе живёт рядом, носит хорошие ткани, умеет молчать и, вероятно, уже не раз улыбалось мне в лицо.

Именно поэтому я остановилась посреди улицы и заявила:

— Мы не идём обратно.

Дион, сделавший уже три шага в сторону, где, по его внутреннему плану, нас наверняка ждал прямой и разумный путь домой, обернулся так медленно, будто этим движением пытался дать себе время не сказать что-нибудь совершенно лишнее.

— Изель.

Ни вопроса. Ни уточнения. Просто имя тем самым голосом, которым обычно предупреждают о грозе, пожаре и глубокой ошибочности твоего текущего выбора.

Я сложила руки на груди и посмотрела на него с максимально мирным выражением лица.

— Да?

— Мы идём домой.

— Нет, — ответила я с той вежливой мягкостью, которая выводила его из себя, пожалуй, даже эффективнее, чем прямой вызов. — Мы, Дион, только что узнали, что на меня охотится не один человек, а, по всей видимости, целое сборище хорошо одетых любителей коллективного безумия, и теперь, хочешь ты того или нет, я собираюсь хотя бы сорок минут не чувствовать себя живой мишенью.

Он посмотрел на меня так, будто мысленно уже примерял несколько форм отказа и ни одна из них не обещала лёгкой победы.

— Это не повод шляться по городу.

— «Шляться» — какое оскорбительное слово для женщины, которая всего лишь хочет прогуляться, купить бессмысленные вещи и выпить чаю после того, как её жизнь снова стала подозрительно насыщенной.

— Я не шутил.

— А я, к сожалению, шучу даже когда очень серьёзна. Это мой художественный недостаток.

Он открыл рот, чтобы возразить, но я, хорошо зная, что если дать ему сейчас набрать полные лёгкие дисциплины и здравого смысла, он начнёт давить так уверенно, что мне придётся либо поссориться с ним прямо здесь, либо признать, что иногда он звучит подозрительно разумно, а это уже опасная тропа, продолжила первой:

— Мы узнали главное. Мы не забыли ничего важного. Мы не стоим сейчас посреди тайного собрания с ножом у горла. И, что куда важнее, если я сию минуту вернусь в дом, сяду в кресло и начну смотреть в стену, я начну думать слишком много, а это, как показывает практика, редко делает меня милее.

Морр, по-прежнему совершенно непристойно довольный жизнью на руках у Грегора, лениво произнёс у меня в голове:

На этот раз я даже поддержу тебя не из любви к хаосу, а из уважения к точности формулировки.

Ты просто не хочешь домой.

Разумеется. В городе пахнет жареным тестом, рыбой, лошадьми и возможностями. В доме — только вами двумя и подавленной напряжённостью.

Я почти улыбнулась.

Дион же, разумеется, этого не видел и потому продолжал смотреть только на меня — слишком внимательно, слишком прямо, как будто всерьёз пытался решить, где именно у моего упрямства слабое место.

Не нашёл.

И это, кажется, тоже его раздражало.

— Час, — сказал он наконец, так, словно шёл на уступку не мне, а самому понятию абсурда.

— Полтора, — тут же ответила я.

— Ты испытываешь судьбу.

— Нет, я улучшаю договор.

— Час.

Я сделала вид, что глубоко задумалась.

Повернула голову, будто проверяя солнце над крышами, оценивая тени, настроение улиц и вообще весь трагический масштаб ситуации.

Потом кивнула.

— Хорошо. Час. И ты не будешь делать лицо человека, которого я насильно вытащила на казнь.

Он медленно прищурился.

— Я не обещал второй пункт.

— Тогда я возьму тебя за первый и продолжу морально обрабатывать по дороге.

Грегор, стоявший чуть сбоку и держащий на руках Морра с тем скорбным достоинством, которое было достойно отдельной поэмы, заговорил именно в этот момент:

— Миледи, полагаю, если прогулка уже признана неизбежной, будет разумнее держаться оживлённых улиц.

Я повернулась к нему с такой искренней теплотой, что он, кажется, сразу заподозрил подвох.

— Грегор, вы становитесь мне всё дороже.

— Это, боюсь, тревожный признак, — сухо ответил он.

— Для вас — безусловно.

Морр, устроивший хвост так, будто лично ставил точку в чужом терпении, чуть приоткрыл глаза.

Он начинает адаптироваться.

Это называется «смирение», ответила я.

Нет. Это называется «медленно умирать и не жаловаться».

Я хмыкнула, развернулась и пошла вперёд, уже заранее чувствуя то особое, лёгкое, почти детское удовольствие, которое возникает от простого факта: ты только что выиграла у очень упрямого мужчины маленькую, но прекрасную битву, и теперь весь город внезапно становится чуть ярче.

Днём город жил не так, как замок.

В замке всё всегда казалось выстроенным, отделанным, доведённым до нужной формы. Даже спонтанность там, подозреваю, имела своё место, обивку и заранее прописанный маршрут. Здесь же жизнь шла неопрятнее, шумнее, честнее и потому, как ни странно, легче.

Здесь пахло хлебом и горячим маслом, влажным камнем и кожей, терпкими травами, дешёвым табаком, мокрой шерстью, конским потом и чем-то сладким, доносящимся из лавок со сдобой. Здесь дети бегали слишком быстро, торговцы спорили слишком громко, женщины смеялись так, как никогда не смеются в залах при дворе, а мужчины ругались с тем чувством, будто искренне вкладывали в это весь накопленный жизненный опыт.

И среди всего этого мы шли, как маленькая процессия очень разного уровня внутреннего благополучия.

Я — с лёгким, совершенно бессовестным удовольствием.

Дион — с лицом человека, который всё ещё уверен, что делает ошибку, но уже решил её контролировать.

Грегор — с Морром на руках и тем выражением, которое говорило: да, я всё ещё жив, но не спрашивайте, какой ценой.

И два стражника позади, из которых Рейл, кажется, никак не мог определить, чего именно ему бояться сильнее: внешней опасности или того, что я снова внезапно остановлюсь и спрошу его что-нибудь неуместно человечное.

Я не стала разочаровывать.

— Рейл, — сказала я через плечо.

Он вздрогнул так явно, что мне пришлось стиснуть губы, чтобы не рассмеяться.

— Да, миледи?

— Вы так напряжены, будто идёте не за мной, а на исповедь.

— Я просто внимателен.

— Нет, — мягко возразила я. — Вы просто сейчас лопнете от старания.

Второй стражник, шедший рядом, резко уставился куда-то в сторону, изо всех сил изображая отсутствие слуха.

Я усмехнулась, и Дион, шедший рядом, бросил на меня быстрый взгляд.

— Что тебя так веселит?

— Жизнь, — ответила я. — Удивительно бодрящее явление, особенно когда за тобой ходят с такими лицами.

— Их задача — не смешить тебя.

— Это я уже поняла. Но, к счастью, у меня богатое воображение.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовалось для такой реплики, и я, как и всегда в последние дни, слишком остро ощутила этот взгляд. Не как угрозу. Не как раздражение. Хуже. Как что-то, к чему можно привыкнуть, если вовремя не опомниться.

Поэтому я, как умная женщина, немедленно свернула в первую попавшуюся интересную лавку

Она была узкой, но глубокой, похожей на карман, набитый всеми вещами, которые человек покупает не потому, что они ему необходимы, а потому что без них почему-то становится грустнее.

Над дверью висели стеклянные подвески, на полках лежали сложенные платки, ленты, тонкие браслеты, деревянные шкатулки, флаконы с духами, чайные смеси в маленьких бумажных пакетиках, резные шпильки, броши, керамические чашки, а в дальнем углу стояла целая полка с ошейниками, игрушками и мисками для домашних животных, оформленная с такой любовью, будто городские коты и собаки управляли половиной торговли.

Хозяйка лавки оказалась подвижной женщиной с яркими глазами и тем типом лица, который сразу вызывает доверие у одних и панику у других, потому что такой человек замечает всё.

Она посмотрела на нас, быстро оценила расстановку сил и — к моей искренней симпатии — не стала ни кланяться чрезмерно низко, ни изображать оглушительную слепоту от страха перед Дионом.

— Добрый день, миледи, милорд, — сказала она живо. — Если вы пришли за чем-то скучным, боюсь, я вас разочарую.

— Наоборот, — ответила я, уже чувствуя, что мы подружимся. — Именно это я и надеялась услышать.

Я медленно пошла вдоль полок, разглядывая всё подряд. Это было не просто приятно — это было необходимо. После мыслей о тайных группах, заказах, системах различий и людях, которые слишком уверенно ходят по двору, мне отчаянно хотелось чего-то простого и бессмысленного. Красивого. Чужого. Рукотворного. Чего-то, что существует просто потому, что кому-то захотелось это сделать, а кому-то — купить.

— Не увлекайся, — негромко сказал Дион у меня за спиной.

— Ты сейчас серьёзно пришёл в лавку с лентами и ароматными маслами, чтобы читать мне нотации о чувстве меры?

— Я пришёл, потому что ты сюда вошла.

— То есть любовь всё-таки существует.

— Не начинай.

Я остановилась у стойки с браслетами, где среди тонких женских вариантов, бусин и кожаных ремешков лежал один, выбивавшийся из общей картины. Тёмная кожа. Никаких украшательств. Матовый металл, чуть потемневший, сдержанный, почти суровый.

Я взяла его в руки. Покрутила. Посмотрела на Диона.

Он, разумеется, уже понял, к чему всё идёт, и успел заранее внутренне возмутиться.

— Нет, — сказал он.

— Да, — возразила я.

— Нет.

— Господи, Дион, у тебя поразительная способность вести себя как человек, которому даже подарок нужно вручать через угрозы.

— Мне не нужен браслет.

— А тебе и жена, насколько я помню, была не нужна, — мягко заметила я. — И тем не менее, некоторые вещи прекрасно приживаются, если не ныть раньше времени.

Грегор тихо вдохнул. Морр, всё ещё восседавший у него на руках, мысленно захлебнулся от удовольствия:

Вот ради этого я и существую.

Чтобы слушать, как я довожу людей?

Чтобы свидетельствовать твоё искусство.

Я протянула браслет Диону.

Он не взял сразу.

Просто смотрел на него, потом на меня, и в этом коротком обмене взглядами было слишком много для такой мелочи: его раздражение, моё упрямство, какое-то смешное, почти домашнее напряжение и ощущение, что мы оба прекрасно понимаем — если он сейчас откажется, я буду действовать ему на нервы весь оставшийся день.

— Зачем? — спросил он.

Я пожала плечами.

— Потому что он тебе подходит. Очень в твоём духе.

Хозяйка лавки, которая, как я сразу заметила, прекрасно слышала всё, что стоило слышать, едва заметно улыбнулась.

Дион всё-таки взял браслет. Не надел, конечно. Но взял.

И я решила пока не давить дальше. Умная женщина знает, когда нужно остановиться.

Я редко бывала такой женщиной, но иногда всё же случалось.

Потом я повернулась к Грегору.

— А теперь вы.

— Миледи…

— Нет. Не начинайте даже. Вы слишком долго ходите с лицом человека, который обязан нравиться только протоколу.

Я быстро перебрала несколько вещей и почти сразу нашла булавку для платка или воротника. Строгая, серебристая, с крошечной резной вороной в центре. Издалека — почти приличная. Вблизи — подозрительно живая.

— Идеально, — сказала я.

Грегор посмотрел на булавку так, будто она была медицинским заключением.

— Это шутка?

— Нет, — честно ответила я. — Это улучшение.

— Миледи, я не…

— Вы будете её носить, — сказала я с тем самым мягким нажимом, против которого люди почему-то возражают хуже, чем против приказа. — Потому что если я уже вынуждена терпеть ваш осуждающий взгляд каждый день, то хочу хотя бы, чтобы в этом была какая-то художественная ирония.

На этот раз даже Дион отвернулся слишком быстро, чтобы я не заметила — он явно прятал улыбку.

Маленькая победа. Булавка перекочевала в руки Грегора.

Он взял её с достоинством человека, который смирился с тем, что судьба в последнее время проверяет его исключительно через меня.

— Благодарю, — сказал он.

— Пока рано. Вы ещё не поняли, насколько очаровательно будете смотреться.

Морр уже буквально светился от внутреннего счастья.

Он сейчас уронит и тебя, и меня, если ты продолжишь.

Значит, придётся любить нас аккуратнее.

И, наконец, я подошла к полке с кошачьими вещами. Морр резко насторожился.

Нет.

Да.

Не смей.

Ты слишком давно живёшь без должного оформления.

Я хищник, а не подушка с бубенцом.

Как скажешь, кивнула я, а потом взяла самый чудовищно прекрасный ошейник из всех возможных: чёрный бархат, тонкий серебристый замочек и маленькая круглая подвеска, которая при движении давала не звон, а едва слышный металлический шорох.

Я тебя предам, сказал Морр.

Ты и так предаёшь меня ежедневно своим характером.

Я, не давая ему времени устроить драму мирового уровня, застегнула ошейник у него на шее. Морр замер. Потом очень медленно повернул ко мне голову и посмотрел так, как смотрят существа, которые намерены мстить красиво и с фантазией.

Это оскорбление.

Это стиль.

Это унижение.

Это аксессуар.

Хозяйка лавки, кажется, едва удержалась, чтобы не рассмеяться в открытую.

— Ему очень идёт, — сказала она.

— Благодарю, — отозвалась я. — У него тяжёлый характер, но хорошая шея.

Даже Грегор на этот раз явно не был уверен, что способен сохранить прежнее лицо. Я, конечно, не могла этим не воспользоваться.

— Ну и раз уж мы сегодня окончательно превратили рабочий выход в личную катастрофу, — сказала я, продолжая обход, — нужно взять что-нибудь Норе и Тарну.

Для Норы я выбрала тонкую тёмно-зелёную ленту для волос, красивую, но без кричащей роскоши, и маленький флакон духов с запахом мяты, яблока и чего-то прозрачного, почти утреннего. Для Тарна — аккуратный садовый нож с резной деревянной ручкой и крошечный мешочек редких семян, который хозяйка преподнесла мне с таким выражением, будто вручала не товар, а личное обещание весны.

— Ты слишком быстро вписалась в местную жизнь, — заметил Дион, когда я складывала покупки.

Я подняла на него глаза.

— Это обвинение?

— Наблюдение.

— Мне нравится, когда ты наблюдаешь вещи, которые вообще-то хорошие.

— Не привыкай.

— Поздно.

Он вздохнул и забрал часть свёртков прежде, чем я успела возразить.

Ничего не сказал. Просто сделал это так естественно, что ругаться было уже глупо.

И, что хуже всего, — приятно.