Три дня я учусь заново дышать. Сначала осторожно, как будто пробуя хрупкий лед на прочность. Потом глубже, жадно, до головокружения. Воздух больше не рвется где-то посередине, не застревает, вызывая знакомый спазм. Он вливается полной, глубокой волной, до самого дна легких, холодный и чистый. Каждое утро я просыпаюсь и первым делом делаю этот тестовый вдох, почти не веря своему телу.

Силы возвращаются постепенно, словно прилив. Я уже не просто бреду от кровати к окну. Я делаю круги по комнате — пять, десять, пятнадцать. Мышцы на ногах тоже постепенно обретают упругость после чрезмерной для Мистреи нагрузки.

Потом я начинаю делать простейшие упражнения из своего прошлого мира: приседания, наклоны, растяжку. Все медленно, осторожно, прислушиваясь к телу, но я делаю. Лира, приносящая еду, замечает это. Она ничего не говорит, но однажды приносит не бульон, а тарелку с тушеным мясом и овощами. И тёмный, плотный хлеб, а это значит, что она постоянно контролирует моё состояние и самочувствие. И кто-то раздаёт ей указания по этому поводу.

Но самое большое изменение в тишине, что поселилась внутри после его ухода. Она тёплая, живая. Как будто частица того драконьего тепла, что он вложил в меня своими руками, осталась где-то за грудиной. Это воспоминание о прикосновении словно согревает меня изнутри.

Канцлер Эшрад больше не приходит. Но я чувствую его присутствие в поместье. Как незримый стержень. Иногда мне кажется, что я различаю его шаги где-то далеко, в другом крыле. Или слышу приглушённый гул его голоса, когда ветер доносит звуки со двора.

Я не ищу встречи. Но я знаю, что он здесь и в этом знании есть странное, тревожное спокойствие. Я начинаю понимать распорядок поместья по звукам, когда идёт утреннее пробуждение, смена караула, обеденный звон. Я словно и сама живу в том же ритме, словно и все в этом огромном северном поместье, даже несмотря на то, что постоянно нахожусь в комнате.

Всё это рушится на четвёртый день, ближе к вечеру.

Сначала просто обрывается привычная звуковая ткань дня. Стихают обычные голоса. Потом слышится отдалённый, но чёткий лязг подъёмного механизма ворот, а это тяжёлый и нечастый звук. И следом звучит ржание коней.

Я подбегаю к окну, на ходу накидывая на плечи шаль. Во дворе — всё тот же строй синих плащей. Но перед ними, лицом к воротам, застыл он. Канцлер. Даже отсюда видно, как изменилась его поза: не просто прямая, а жёсткая, как клинок, готовый выйти из ножен. Он в парадном мундире цвета грозовой тучи.

В распахнутые ворота въезжают всадники. Алые плащи. Золочение на доспехах. Имперская гвардия. Их предводитель насколько я могу различить мужчина с лицом хищной птицы под открытым шлемом, он даже не спешивается. Он говорит сверху вниз, его рука с перчаткой режет воздух отрывистым жестом. Требует.

Канцлер слушает, не двигаясь. Потом, не повышая голоса, отдаёт какое-то распоряжение. Его люди, чёткие и быстрые, начинают строиться в ином порядке. Алые плащи наконец спешиваются. Их проводят в главный зал. Ворота с грохотом закрываются.

Тишина, которая наступает после, гуще и страшнее любого шума.

Я отхожу от окна, прижимаюсь спиной к холодному камню. Дышу. Глубоко.

Дверь открывается тихо, но быстро и на пороге появляется Лира, во взгляде которой чувствуется непривычная паника, губы сжаты в плотную ниточку.

— Переодеться, — выдыхает она, и это даже не слово, а хриплый выдох. — Сейчас. Прямо сейчас.

Она не ждет. Она уже у комода лихорадочно роется в содержимом.

Она вытаскивает серое платье прислуги и швыряет его на кровать. Зеленое шелковое хватает и, не глядя, вешает на спинку стула, будто в спешке.

— Это должно висеть, — она говорит, не оборачиваясь, голос сдавленный. — Будто вы тут, просто переодеваетесь. А вас… вас не должно быть найдено. Нигде.

Отвлекающий манёвр. Холодок страха во мне сменяется острым, почти злым интересом. У них есть план. Значит, не просто паника.

Мои пальцы сами находят застежки на моем нарядном платье. Они дрожат, но движутся быстро. Лира, почувствовав движение, оборачивается и, не говоря ни слова, помогает справиться с тугими шнуровками сзади ледяными пальцами.

— Кто приехал? — успеваю я выдохнуть, когда шелк соскальзывает с плеч на пол.

— Варрад. Капитан императорской гвардии, — она отчеканивает, подхватывая грубое платье и натягивая его мне на голову.

— Ищет знатных пленных. Лично. Сейчас он с канцлером.

Она отступает на шаг, ее взгляд выхватывает главную проблему. Мои волосы. Они лежат на плечах и спине медным, предательским водопадом, ярким даже в полумраке комнаты.

— Ваши волосы, — шепчет она, оглядывая меня с головы до ног.

И правда, я помню из воспоминаний Мистреи, что практически ни у кого здесь нет этого цвета волос. Только у правящей семьи Анрих этот цвет передаётся, как отметка какой-то магией.

Из складок своего фартука она достает большой темно-синий платок, выцветший от многочисленных стирок. Протягивает мне. Я беру его. Ткань грубая.

— Я сама, — говорю я тихо, но твердо.

Я не даю ей прикоснуться. Собираю всю тяжелую массу волос, чувствуя их тепло и шелковистость. Последнее, что осталось от принцессы Мистреи. Свиваю в тугой, некрасивый жгут, закручиваю его в тугой узел на затылке, чувствуя, как кожа натягивается. Затем плотно обматываю голову платком, затягивая его под подбородком и заправляя каждый угол, каждую возможную прядку.

Лира оценивающе смотрит на меня, кивает — быстро, резко.

— Теперь имя ваше Лин. Вы немая, — ее слова сыпятся в спешке, словно нечаянно обронённый горох на пол. — Из прачечной, для уборки в северном крыле. Вы не говорите, не понимаете. Только кланяетесь и киваете. Понятно?

Я киваю. Немая не выдаст акцента, не ответит на каверзный вопрос.

— Куда ведете?

— Наверх. Над кухней. Есть комната. — Она уже хватает меня за рукав цепкими пальцами.