Я ненавидел утреннюю суету, ненавидел бесполезные разговоры и особенно ненавидел, когда меня отвлекали от мыслей.

Я уже чувствовал головную боль, слабый, но раздражающий звон в ушах — последствия вчерашнего истощения и работы Малькута. Я поднес ко лбу холодный бокал с водой, пытаясь заглушить назойливый шум. Тишина. Порядок. Контроль.

И в этот миг дверь в столовую с грохотом распахнулась.

Боль рванулась из глубины черепа, резкая и яростная, будто кто-то тронул оголенный нерв.

ПРОЧЬ.

Тьма среагировала моментально. Волна темной силы швырнула нарушителя через весь зал, пригвоздив к деревянной панели стены с глухим стуком. И лишь тогда мой взгляд сфокусировался на нем.

На ней.

Азалия.

Та самая никчемная девчонка. От которой я вчера вечером приказал избавиться.

Она висела в воздухе, вверх тормашками, как жалкая кукла. Ее глаза, неестественно синие, были круглыми от животного ужаса, маленькое глупое лицо — перекошено.

Она была жива. Жива целую гребаную ночь и утро.

Я медленно поднялся.

— Б-братик, что ты д-делаешь?

Внутри все сжалось в ледяной ком. Ярость была тихой и абсолютной. Малькут не просто саботировал приказ. Он позволил этой потенциальной угрозе существовать более двенадцати часов.

«Малькут», — мысль была острее лезвия.

Тень за моим стулом задымилась, сгустилась и материализовалась. Холод в комнате стал физическим, вымораживающим воздух в легких.

— Хозяин, — его голос прозвучал скрежетом костей по камню.

Я не повернулся к нему. Взгляд оставался прикованным к фигурке, прижатой к стене — маленькой, жалкой. Отвратительной. Я прищурился.

Рука с бокалом опустилась на подлокотник. Хрусталь тихо звякнул о дерево.

— Что это такое, — произнес я, разделяя слова, — по-твоему?

Пауза. Слишком быстрая. Он не раздумывал над ответом. Он готовил оправдание.

— Ваша сестра, хозяин.

Губы дрогнули в кривой усмешке.

Спасибо за констатацию гребаных фактов. Но это не сестра. Это проблема.

Невыполненный приказ.

Я медленно повернул голову, позволив взгляду скользнуть от ее перекошенному ужасом лица к красным уголькам во тьме. Боль в висках нарастала, с каждым ударом сердца затягивая петлю.

— Я знаю, кто она, — голос прозвучал ровно, почти бесцветно. — Почему она все еще жива?

Малькут молчал. Эта древняя, хищная тень сжалась в комок немого замешательства. Он безнадежно рылся в своей демонической логике, пытаясь выудить из нее хоть какую-то причину, которую я счел бы удовлетворительной. Что-то веское. И не находил. Его молчание висело в воздухе физической гнетущей глыбой.

— Когда я приказываю тебе что-то сделать, — мои слова упали в гробовую тишину комнаты, холодные и отчеканенные, — ожидаю, что это будет исполнено.

— Б-братик, не надо!

Тень у моих ног сжалась, демон съежился, пытаясь раствориться. Раболепный страх. Животный ужас. И кипящая, бессильная ярость, но направленная уже не на меня, а на то недоразумение, болтавшееся у стены.

— Такого больше не повторится, хозяин. Больше я вас не подведу.

Мир вокруг стал пульсировать в такт раздирающей череп боли.

Больше не повторится? Больше не подведет?

Малькут в тайне от меня жил в гребаном мире розовых пони? Как будто у нас было право на ошибку. Как будто эта проблема не станет петлей на моей шее.

«Избавься от нее. Сейчас же»

Демон мгновенно повиновался. Страх и замешательство, сжатые в нем в тугой узел, рванули наружу. Он исчез с места и возник уже перед ней. Его тень растеклась по деревянным панелям, как чернильная клякса. Малькут потянул к девчонке когтистые лапы, заурчал от голода, готовясь пожрать ее душу. Избавиться от нее наверняка. Раз и навсегда.

Азалия забилась. Я видел, как ее зрачки расширились, вбирая в себя этот жуткий образ. Но в глазах горела глупая жажда жизни.

Отвратительно.

Я почти отвернулся, готовясь продолжить завтрак, как вдруг эта ходячая проблема завопила на всю столовую:

— БРАТИК, Я НИКОМУ НЕ СКАЖУ, ЧТО ТВОЕГО ДЕМОНА ЗОВУТ МАЛЬБУТ!

Воздух в комнате застыл, словно вымерз за мгновение.

Мальбут?

Девчонка притворилась, что вчера услышала имя неправильно, надеясь, что я ее пощажу. И сделала это ужасно, но с наглостью, совершенно несвойственной забитому, плаксивому созданию, каким она была еще вчера.

Любопытство на миг пересилило гнев.

— Стой.

Ее лицо, бледное от страха, было искажено какой-то странной, недетской решимостью.

Я приказал Тьме отступить, и девчонка грохнулась на пол. Но вместо того, чтобы заплакать, она просияла.

Ненормальная.

— Как ты сказала, его зовут? — спросил я, вглядываясь в нее.

— Мальбут, — повторила она, и в ее голосе послышались странные нотки — не страха, а почти что… азарта?

Что-то здесь было не так. За ночь она изменилась. Копошащееся под кожей любопытство жадно разрослось.

Почему?

Я разжал хватку Тьмы, и она шлепнулась на пол. Какое жалкое зрелище.

«Хозяин, почему вы ее не убили?» — мысленный шепот Малькута был густым от невыпущенной ярости и пробуженного голода.

— Прочь, — бросил я, даже не глядя в его сторону. Тень дрогнула и мгновенно растворилась в углах комнаты, не смея испытывать мое и без того растянутое терпение.

Отступившая головная боль вернулась, ударив по затылку. Раздражение засвербело под кожей.

Какая пустая, омерзительная трата времени. Меня почти тошнило.

Этой девчонке должно было хватить ума — того жалкого подобия ума, что у нее был — немедленно убраться с глаз долой. Скрыться.

Я резко развернулся и направился обратно к столу, к успевшему остыть и превратиться в отвратительную жижу завтраку, к холодному бокалу, к последнему оплоту последовательности в хаосе этого утра.

Но гребаное недоразумение все еще было там.

Она сидела на полу, прямо посреди комнаты, вылупив на меня свои огромные синие глаза, в которых стоял новый, невыносимый вопрос.

Почему я ее не убил?

По голове будто долбили молотками.

— Исчезни.

Прочь. Уходи.

Но я ошибся. Я переоценил ее. У девчонки не было даже подобия ума. Не было инстинкта, который приказывал бы ползти, прятаться, затаиться.

Вместо этого она поднялась на ноги. Ее движения были неуклюжими, но целенаправленными. Она налепила на лицо фальшивую, до тошноты слащавую улыбку — жалкую пародию на радость — и посмотрела на меня исподлобья. Этот взгляд должен был… Что? Разжалобить меня?

— Я хочу поесть вместе с братиком. Можно?

Дважды. Уже дважды она избежала смерти, и ее первой мыслью после этого было… попроситься за стол? Она была не просто глупа. Она была самоубийцей. В теле восьмилетней девочки скрывался какой-то извращенный, жаждущий уничтожения дух.

— Нет. Ты ешь отдельно.

И следом за моими словами тишину столовой прорвал новый звук.

Урчание. Громкое, наглое, продолжительное урчание голодного живота.

Оно прозвучало так неожиданно, так по-животному искренне на фоне всего этого абсурда, что я стрельнул на нее взглядом. Взглядом человека, которого только что плюнули в душу физиологическим процессом.

Она смутилась. Фальшивая улыбка слетела, обнажив ту самую жалкую, растерянную девочку, которой она и была. Пробормотав: «Приятного аппетита, Ридрих», она, наконец, выбежала из столовой.

Я взялся за ножку бокала, прокручивая ее меж пальцев. Головная боль не проходила, она пульсировала, но это было уже не главное.

В воздухе осталось ощущение нарушения порядка, диссонанса.

Она вела себя не по сценарию. Не так, как должна была вести себя Азалия — моя слабая и забитая слугами сестра. Та ползала, молила о еде и плакала. Эта же смотрела в глаза и торговалась.

И тем не менее, все указывало на то, что ее следовало убить. Это было бы легко, но тогда она осталась бы неразгаданной тайной.

Любая тайна — это потенциальная угроза, а я ненавидел угрозы, о которых ничего не знал.

Пусть поживет. Пару дней. Ровно столько, чтобы понять, что именно пытается изобразить эта девочка и откуда она взяла это дурацкое имя «Мальбут». А затем… затем я приму решение. Окончательное.