Дернулась в сторону, испуганно посмотрев на Доминика, на лице которого, вместо ожидающегося торжества или злорадства увидела лишь досаду. Мы смотрели некоторое время друг на друга, пока я пыталась в тщетных попытках подобрать хоть какие-то слова. Слова, вопросы, угрозы, обвинения… хоть что-то из того, что непременно следовало бы сказать, но горло перехватило, а я не могла заставить себя даже открыть рот.

— Господин… — послышалось сбоку, и в залу вошла высокая, красивая беловолосая женщина в странной одежде, впрочем, которая четко давала понять, что, несмотря на ее обращение, она — однозначно не прислуга. Осанка, выражение прекрасного лица, тон — уважительный и, где-то, заискивающий, но довольно уверенный, который не оставлял сомнений, что обращение — скорее формальность. По мне мазнули безразличным быстрым взглядом, а после всецело сосредоточились на Доминике, который на вошедшую даже не обернулся. Ее это, кстати, нисколько не смутило, и она вновь привлекла к себе внимание: — Новая питомица, господин? Куда поместить экземпляр: к редким или в рассходники? — ровным и холодным тоном осведомилась женщина, словно забыв о моем существовании.

— Этот экземпляр особенный, — когда я уже готовилась разразиться возмущением, заговорил Доминик, чем так поразил, что вновь невольно подавилась словами и лишь потерянно моргнула, в шоке посмотрев на него.

— Значит — к редким, — невозмутимо кивнула женщина и посмотрела на меня уже с большим интересом, словно гадая, что во мне такого необычного и чем удостоилась подобной чести. — Опасна? — очередное уточнение, словно я и не стояла рядом. И, вообще, была мебелью. Но — эксклюзивной.

— Не опасна, напротив, — с искренним разочарованием вздохнул Доминик, смотря как будто сквозь меня. И то, что он видел — ему не нравилось, если судить по изменениям в выражении его лица, а затем резкому тону, будто он очнулся, вспомнив про главный вопрос: — Но к остальным ее не нужно. Отдельная комната в моем крыле, — скучающе прокомментировал Доминик, и вот тут на лице прекрасной незнакомки случилась метаморфоза, и она изумленно распахнула глаза.

— Что? Вы никогда прежде не держали «экземпляры» так близко! — то ли в испуге, то ли в возмущении заметила она. И непонятно было, к кому и какое чувство было направлено. На мгновение, мне почудилось, что она боялась… за меня.

— Это моя жена, Лирана, — пренебрежительно махнул Ник на меня подбородком, разглядывая оторванную пуговицу на своей куртке, пока я поперхнулась воздухом. — Размести ее и проследи, чтобы нигде не шлялась. К моему приходу она должна быть жива и относительно невредима, пока я не решу, что с ней делать дальше. Меня некоторое время не будет, — вздохнул он, выпрямился, обернулся на пораженную женщину и моргнул с удивлением: — О! Ты еще жива? — удивился он. После повернулся на едва прокашлявшуюся меня, вновь удивленно моргнул и выдал многозначительное: — А… ну да… Я вновь забыл… — постучал он себя по подбородку в недоумении. Женщина никак не отреагировала на его странности, по-прежнему пребывая под впечатлением от информации, что я — жена Дома. — Отдай распоряжения к боевой готовности. Никого без меня не впускать и не выпускать, даже если этот «кто-то» будет с моим лицом. Я вернусь самостоятельно.

— «Жена»? — еще сильнее воскликнула Лирана и посмотрела на такую же ошарашенную меня пристально, зло и с нескрываемой ревностью во взгляде, что меня возмутило. За что? Я в чем виновата?

— Что происходит? — глухо прорычала я, посмотрев на мужчину. — Ни о каком замужестве речи не шло!

Тот поднял на меня нахмуренное лицо, долго вглядывался в мои глаза, словно что-то вспоминая, а после кивнул.

— Точно, вечно забываю этот неприятный момент, — скривил он губы в досаде. — Птаха, повторяй за мной, — подошел он и грубо дернул меня на себя, схватив за локоть. После склонил голову, чтобы требовательно, даже с угрозой смотреть мне в глаза.

— Пусти, — дернулась я судорожно, задыхаясь в его близости, отчего кожа заколола и неприятно зачесалась. Стало жарко и трудно дышать от образовавшегося кома в горле.

— Господин, — тревожно вмешалась Лирана, с неудовольствием наблюдая за тем, как я пытаюсь вырваться.

— Ты сейчас слишком назойливая, Лирана. Я тебя сегодня слышу слишком часто и отчетливо, — заметил Доминик негромко, не спуская с меня странного взгляда, чего хватило, чтобы девушка покорно замолчала, опустив голову и взгляд. — Твой голос пробивается сквозь остальные. Мне это не нравится, — добавил он и взглянул на женщину с обидой. — Не говори со мной, пока Птаха рядом, без моего разрешения.

— Этого не повторится, господин, — быстро и глухо произнесла девушка, сцепив руки перед собой, чем полностью удовлетворила Ника, который решил вновь сосредоточиться на мне. И это внимание мне не понравилось.

— У меня не так много времени, прежде чем придут за Каррилом. Когда поймут, что его не получат, решат в качестве компенсации забрать тебя, либо просто из мести убьют Каррила. Потому делай то, что я тебе говорю или его смерть, останется на твоей совести.

— Но свадьба… — потерянно всхлипнула я, дрогнувшим голосом, в котором проскользнул ужас от страшной догадки. И эту догадку мужчина только подтвердил:

— Мне нужна полная власть над тобой, девочка. Иначе наша сделка не имеет смысла. Мне потребуется душа и тело. Тогда никто другой на тебя претендовать не сможет.

— А как же жизнь? — осторожно поинтересовалась я, рискнув взглянуть в его лицо. Его, кажется, мой вопрос разозлил, а после повеселил, заставив захихикать:

— Твоя смерть мне пока не нужна. Потому, жизнь я сохраню. Или считаешь, что лучше смерть, чем моя альтернатива? — задал он негромкий вопрос, гипнотизируя меня жестоким взглядом. Под этим взглядом я серьезно задумалась и однозначного ответа так и не смогла найти. «Альтернатива» пугала своей неопределенностью, которая, не обещала того, на что я могла надеяться еще хотя бы час назад. — Ты еще не знаешь правил, но советую не тратить мое время. Даю три секунды, а после порву тебе глотку, — будничным тоном пообещал Доминик и обворожительно улыбнулся.

Судорожно сглотнула, расширив глаза в неверии и ужасе, а после неровно кивнула, так как воздух вновь застрял где-то на полпути, словно я оказалась под толщей воды и сейчас неизбежно шла ко дну. Реальность давила, причиняя боль, что вкупе с взглядом существа, который оказался не тем, кем мне представлялся, усиливалась.

— Повторяй, — потребовал он, слабо улыбнувшись мне, но я больше не верила, ни ласковым взглядам, ни мимолетным улыбкам, но от каждого обмана чувствовала колющую боль разочарования и отчаяния. Он говорил, а я повторяла что-то на незнакомом языке, коверкая слова от волнения и непослушного языка. Это расстраивало Доминика. За каждую провинность он сжимал мой локоть до боли, от которой я под конец клятвы практически кричала, но боялась даже дернуться, покорно глотая слезы боли и страха, и затем исправлялась. На последней фразе я поняла, что однажды слышала её, но значение знала лишь приблизительно: «Пока смерть не разлучит…».

Лишь сейчас я в полной мере осознала, что он не врал, и я действительно читала заклинание, древнее, могущественное, которое свяжет меня с Домиником, как ничто и никогда… Вот только сделает не женой, а рабыней. Навеки.

С этой фразой Ник отошел, отпуская мой онемевший локоть, но облегчение стало преждевременным, так как ниже, ближе к запястью, руку опалило огнем, словно я опустила ее в чан с расплавленным маслом.

Я повалилась на колени и завизжала, рискуя порвать связки или лишиться слуха, а боль лишь нарастала, расползаясь по коже причудливой вязью светящихся рун, которые горели белым светом с красными всполохами. Эти руны почти сразу же пропадали, не оставляя от себя и следа, кроме дергающей, резкой боли, от которой рука у меня отнялась, а я, воя, прижала кисть к груди, баюкая ее, как ребенка.

Всхлипнув, замутненным болью взглядом смогла увидеть, как Доминик безразлично разглядывает такой же огненный рисунок на своей левой руке, но, в отличие от меня, даже не морщится. Лишь огонек чего-то темного, проскользнул в его взгляде, прежде чем он опустил свою руку и жестко посмотрел на валяющуюся на полу меня.

— А теперь последняя процедура, — скупо усмехнулся он, а после двинулся в мою сторону, что испугало сильнее недавно пережитой боли.

— Доминик, — тревожно обратилась я к мужчине, чувствуя, как по коже бегут неприятные, болезненные разряды только от одного слова «процедура». Если я недавно едва пережила боль от клятвы, то боюсь представить, что он приготовил для меня дальше. Не так я представляла себе свою свадьбу. — Доминик, прошу, что ты задумал? — срывающимся на визг голосом, вперемешку с рыданиями, спросила я, пятясь по полу и стараясь не беспокоить по-прежнему непослушную левую руку. Недавняя боль все еще отдавалась в теле и в сознании, отнимая силы и волю, потому отползала я непозволительно медленно. Хотя, не уверена, что смогла бы сбежать от этого чудовища при любых других обстоятельствах.

— Правило первое, — лениво произнес Доминик, а после звериным и резким движением нагнулся, и вот я уже вишу на вытянутой руке, удерживаемая Ником, который продолжил, как ни в чем не бывало: — Терпеть не могу, когда со мной спорят, — вздохнул он, брезгливо наблюдая, как я бью ногами воздух и кричу от боли в руке, за которую меня держат, как тушу для свежевания, отчего натянулись мышцы плеча и лопатки. После в таком же положении протащил мое тело к какому-то столу и бросил на него, не заботясь моей сохранностью, отчего у меня выбило воздух из легких от удара о каменную столешницу. — Второе — мои приказы следует выполнять беспрекословно и тотчас, — с маниакальным спокойствием зачитывал мне список Доминик, не обращая внимания на то, как я задыхаюсь в рыданиях и молю его прекратить. Я попыталась сползти на пол, соскользнуть, но сильная рука не позволила даже пошевелиться, а длинные пальцы с когтями прорезали корсет, впиваясь в ребра и фиксируя на месте. Я закричала от очередной боли, а после протяжно застонала и захныкала, когда резким движением меня развернули и грубо разложили лицом в стол. Тут-то я взвыла еще громче, начиная осознавать, чего он хочет.

— Нет! — завизжала я и вновь дернулась, что было сил, которые уже предали и не отзывались. За неподчинение меня схватили за шею, а после прижали лицом к столешнице. — Нет, пожалуйста, нет… — рыдала я, чувствуя, как рот наполняет привкус крови из разбитой губы. Взглядом уловила движение и посмотрела на неподвижную Лирану, которой происходящее не нравилось, что было очевидно. Но вступиться она не посмела. Как и уйти. Она посмотрела на меня коротко, и всего на мгновение мне почудился в ее взгляде отблеск сочувствия. «Не сопротивляйся» — произнесли ее губы безмолвно. А после она закрылась и просто замерла, чего-то ожидая, пока я осознавала, что спасения не будет.

— Правило третье — я ненавижу слезы и другие проявления слабости. Что-то не нравится — дай отпор. Не можешь — учись, терпи и принимай наказание покорно, — услышала я голос Ника сквозь гул в ушах от своего пульса и сбивчивого дыхания. Затем послышался треск ткани и многослойные юбки упали мне на спину, едва не накрывая с головой. От этого без того трудное дыхание практически прекратилось из-за плотной ткани.

— Нет… не хочу, пожалуйста, не делай этого со мной… — уже даже не сопротивляясь, слабо рыдала я, понимая, что ничего не спасет, а мои просьбы — бессмысленны, как и наивные надежды, что он вспомнит о нашем прошлом и поймет, что с другом так нельзя. Со мной так нельзя…

Очередной треск ткани от срываемого белья и боль после царапин на беззащитной коже от острых безжалостных когтей.

— Прошу… — в последней, жалкой попытке выдохнула я, не надеясь, что меня даже услышат, а я закрыла глаза, надеясь хотя бы потерять сознание, чтобы не думать, не чувствовать, не помнить…

Неожиданно послышался его голос, напоминающий интонацией моего друга… в этом голосе было немного сожаления, возможно, вины, или мне так казалось… хотелось в это верить…

— Не сопротивляйся и будет несильно больно. Так нужно…. Помни — не сопротивляйся, не двигайся, молчи, лучше вообще не дыши и не провоцируй. Тогда все закончится быстро… — под конец я уже едва дышала, так как, на последних словах голос понизился и больше походил на рычание страшного зверя, чем человеческий голос.

Я набрала в грудь воздуха и распахнула глаза как раз в тот момент, чтобы увидеть, как Лирана, смотрит на меня большими глазами и подает знак молчать с таким испуганным видом, что я растерялась и отвлеклась на ее первое открытое проявление участия. А,0 после… каким-то чудом сдержала крик, до новой крови закусив губу от резкой, ослепляющей боли, словно что-то разорвалось у меня внутри. Но позволила себе лишь резкий выдох, что со свистом вырвался сквозь зубы.

От боли и шока по щекам заструились новые слезы, но я покорно молчала, проникшись видом женщины и поверив… ей, а не ему.

Я приготовилась к долгому унижению и пытке, но после первой и последней боли внутри меня, сильные руки отпустили, позволив мешком свалиться на пол. Пока я вспоминала, как дышать, Доминик стремительно отошел на несколько шагов и взревел. Этот рев заставил обернуться и опасливо осмотреться, чтобы встретиться взглядом со страшными глазами чудовища, на лице которого бродили черные прожилки, словно живые змеи, ненадолго меняя ту, или иную часть лица, трансформируя ее в чудовищную костяную маску с наростами.

Судорожно вздохнула и даже рот прикрыла ладонью, чтобы не закричать, а после опустила взгляд, почти физически ощутив его потребность убийства, отразившуюся в страшных глазах. И, в попытке спрятаться от внимания чудовища, осознала, что он полностью одет. Лишь страшная, трансформированная рука, а именно пальцы, были окрашены в алый цвет крови…

Чудовище тяжело дышало, а я ощущала давящую ауру ярости и бешенства, уже готовясь принять смерть, но тут внимание чудовища, что сделал шаг в мою сторону, привлекла Лирана:

— Господин, вы торопились, — скороговоркой произнесла она с виноватым и испуганным видом, словно думала, что за эту дерзость ее могут убить.

Послышался очередной рев, тяжелое, свистящее дыхание, а затем уже привычный, человеческий голос Ника:

— Верно. Отведи девчонку и присмотри за ней до моего прихода. Объясни ей правила, не люблю учить сам: я вспоминаю, что этого не сделал, когда уже убиваю за непослушание… И еще… хотел что-то еще… — запнулся он и растерянно осмотрелся. Его взгляд казался потерянным, пока не остановился на мне, пока я пыталась забиться под тот самый стол. Дом замер, весь напрягся, а глаза стали темнеть, отчего мне вновь захотелось завыть.

— Возможно, вам потребуется моя компания после возвращения, господин? — деловито уточнила девушка, пока я сдерживала тошноту, отчего начала икать. Но быстро постаралась сдержать и это, чувствуя, как мужчина по-прежнему смотрит на меня зло и брезгливо.

— Когда вернусь, придешь ко мне. Лучше в компании. Боюсь, одного массового убийства мне не хватит для того, чтобы успокоиться, — хмыкнул он как-то напряженно. Казалось, он хотел что-то сказать или сделать, судя по паузе, но не стал и просто исчез из комнаты.

Это стало для меня словно отмашкой, и я громко зарыдала, повалившись на пол и обхватив колени руками, ощущая, как по бедрам стекает липкая влага из саднящего нутра…

Не так я представляла себе свадьбу и… брачную ночь. Больше похоже на ночной кошмар… Очередной, каких было предостаточно за эти три года. Хотелось бы верить, но боль во всем теле и между ног опровергала любую возможность на фальшь. Фальшью стала моя жизнь, которая мне все равно не принадлежит. А теперь и тело с душой, растоптанные и размазанные о жесткую реальность.

— Поднимайся, — сквозь мои рыдания и безутешные мысли услышала я строгое и холодное. Всхлипнув, затравленно посмотрела на стоящую надо мной Лирану, что с уходом Доминика вернула себе надменность и холодность.

— Оставьте меня, — попыталась я отвернуться, чтобы потешить свое горе еще немного в одиночестве, но тут меня дернули за волосы, причиняя новую боль, отчего я завизжала и шокировано распахнула глаза, смотря на невозмутимую женщину, что без особого труда держала меня на вытянутой руке, в достаточном отстранении, чтобы не испачкаться моей кровью.

— У меня нет ни малейшего желания возиться с тобой, девчонка. Раз уж Доминик завел себе новую игрушку, я возьмусь за твое воспитание, но не думай, что мне доставит это хоть сколько-нибудь удовольствия. Ты — одна из многих. Может ты и стала его женой, но по факту будешь цениться немногим больше, чем хозяйские собаки на псарне. От них, по крайней мере — есть польза. На твоем месте я бы это быстро усвоила, если хочешь выжить в этом месте.

— А если я не хочу здесь жить? — зло прошипела я, все еще морщась от боли в голове.

— Это уже не тебе решать. Умрешь лишь тогда, когда тебе позволят. Лично я надеюсь, что это произойдет как можно скорее — меньше мороки с очередной обузой, коих здесь и без тебя предостаточно. Но решать только Доминику. До тех пор, пока он с тобой не наиграется, будешь делать только то, что тебе говорят. Станешь доставлять проблемы — последуют санкции. Ты выживешь, но, поверь, и сама этому будешь не рада. Я понятно объяснила? — позволила она себе вздернуть бровь, как единственное проявление эмоций. Отчего-то эта разница ее поведения до и после ухода Доминика, меня взбесила. Хорошо быть сильной на фоне более слабого. Но подобного она не позволяла себе в присутствии Ника. — Поняла меня? — вновь тряхнула беловолосая меня за волосы, заставив зашипеть, зажмуриться, чтобы сдержать очередные слезы, которые показывать более не хотелось. Похоже, я не ошибалась, и вся раса Доминика — ублюдки и моральные уроды. — Не слышу!

— Поняла, пусти, — едва не выкрикнула я и свободно упала на колени, когда меня отпустили.

— Идем, я покажу тебе, где ты сегодня будешь ночевать, — просто развернулась и, не глядя, иду ли я за ней, отправилась она на выход из зала уверенной, величественной походкой королевы, которой позавидовала бы даже моя мама.

Я хотела бы плюнуть на все и просто сбежать или остаться сидеть на месте в качестве протеста. Хотела бы и воспитание требовало этого от меня. Но поняла, что данный бунт принесет лишь больше боли, которой на сегодня с меня оказалось достаточно. Я обессилила, устала, меня трясло не только от телесных повреждений, но и от нервного напряжения, а по бедрам продолжала стекать липкая и теплая влага, навевая тошнотворные воспоминания и ассоциации. Хотелось забиться в угол и просто уснуть. Но мне никто этого не позволит. Лучше послушаться, перетерпеть и добрать до места, где хоть на некоторое время, но смогу отдохнуть и, если повезет — забыться и уснуть. Если не проснусь — тоже неплохо.

Удивительно, что мне на полном серьезе даже не пришла мысль прекратить все это, как и свое существование. Я не хотела так жить, ни в этом месте, ни с этими существами, не с новыми знаниями и воспоминаниями. Но понимала, что моя смерть может разозлить Доминика, и тогда договор окажется расторгнут, а то, через что я прошла, станет напрасным. Позволить этого я себе не могла.

А еще зрела навязчивая мысль, что для такого ублюдка, каким оказался Ник, мое самоубийство окажется большой честью. От осознания этого стало немного легче дышать, а губы сами собой сжались в упрямую линию, когда я, пошатнувшись, со второй попытки все же поднялась. А после, поморщившись от саднящего чувства между ног и общей боли в теле, нетвердой походкой направилась за своей провожатой.

— Поторопись, — бросила она мне, даже не повернувшись. — Я не намерена ночевать в коридоре. И без того, благодаря тебе, у меня намечается несколько часов отработки, а после день регенерации. И тратить свое время еще на тебя я не буду. Потому, или шевели ногами, или я отправлю тебя на псарню!

Мне показалось, что я так сильно скрипнула зубами, что было слышно даже за пределами строения. Но послушалась, ускорив шаг, что далось с трудом, а меня еще сильнее замутило. Наверное, из чувства мести я решила себя не сдерживать и согнулась уже через шаг, выплескивая на пол все, что съела за сегодняшний день, вместе с желчью и каплями крови из губы, которая вновь треснула и закровила.

Утерла рот рукой и с трудом выпрямилась, морщась от рези в желудке и кисло-горького привкуса во рту, но тут встретилась взглядом с Лираной, которая все же остановилась и сейчас смотрела не меня.

— Следовало бы заставить тебя все за собой убрать, но, так и быть, на сегодня прощу, учитывая, что ты не знакома с правилами поведения в этом месте. Уже завтра подобной доброты не жди. А теперь за мной. Решишь испортить что-то еще, моя доброта прекратиться, и я заставлю тебя слизывать грязь языком, — холодно и бескомпромиссно сообщили мне с намеком на брезгливость.

Полагаю, мне следовало бы поразиться ее «доброте», но что-то не хотелось.

Она вела меня полутемными, холодными и широкими коридорами какого-то… безликого строения. Лишь несколько раз мне встретились двери, и три узких окна, которые практически не давали никакого света и обзора, отчего больше походили на бойницы. Весь интерьер был скупым и безликим. Стены, хоть и каменные, из твердых и дорогих пород, но даже не покрашенные и ничем не украшенные. Тоже самое было и с монолитными полами. Потолок из-за его высоты и скудного освещения я не увидела, но даже не сомневалась, что и он мало отличается от остального «убранства». Мебель если и была, то не отличалась разнообразием и, в основе своей, была так же сделана из камня. Об уюте и комфорте тут, очевидно, никто не задумывался.

Поймала себя на мысли, что место, в котором я оказалась, невероятным образом отлично характеризует самого хозяина: закрытый, замкнутый и безликий, а внутри — лишь пустота без единого лучика света.

Мы шли долго, то поднимались, то спускались различными темными переходами, где я в кромешной темноте парочку раз едва не падала на крутых ступеньках, лишь каким-то невероятным образом успевая поймать равновесие. Но ненадолго, и оступалась с заметным упрямством несмотря на то, что старалась держаться грубо стесанной стены, с удивлением поняв, что это — часть скалы.

После мы попали и вовсе в самую… пугающую часть, где свет стал еще более безликим, а помещения буквально гигантскими, что я поняла из гулкого эха от каждого, даже самого тихого шага, что отдавались от высоких потолков и еще долго вибрировали в воздухе. Этот звук вызывал неприятную дрожь и ассоциации со склепом наподобие того, который однажды мне доводилось видеть при захоронении маминого отца и моего деда. Фамильная усыпальница была древней и казалась исполинской. Воздух там был таким же, как место, в котором я сейчас оказалась: затхлым, холодным, густым и оседающим на губах привкусом тлена и вековой пыли.

Засмотревшись, напрягая взгляд едва ли не до рези, я едва не наткнулась на остановившуюся Лирану. Она брезгливо скривила рот и терпеливо вздохнула, что мне вновь пришлось стерпеть. Мне казалось, что мы остановились посреди пустого коридора, но я оказалась неправа. Это стало очевидно, когда женщина протянула руку, а после с холодящим кровь скрипом открыла неприметную, практически сливающуюся со стеной тяжелую дверь, с которой посыпалась пыль и потянулись клочья разорванной паутины, откровенно указывающие, что этой дверью не пользовались очень давно. Посмотрев на толщину двери, которая могла посрамить даже защиту некоторых сокровищниц, я сглотнула и неуверенно заглянула в открывшуюся комнату.

Как и ожидалось, помещение было скупо обставлено, а кровать и вовсе вырезана из камня, на котором лежал матрас, застеленный пыльным покрывалом. Стол, стул, небольшой сундук у изножья постели и давно неиспользованный камин, в котором забыли закрыть затвор, и в трубе, сейчас свистел и гудел ветер, что давно выдул всю сажу прямо в комнату, в которой было до невозможного холодно. Или меня бросило в озноб от самой перспективы жить здесь?

Также в комнате обнаружилось окно, чуть больше «бойниц» в коридорах, но достаточно широкое, чтобы пропускать столько света, чтобы не напрягать взгляд. Благо, само помещение было не таким уж большим, потому освещение можно было назвать — приемлемым. В сравнении с тем же коридором. Но, что самое главное — на окне не было решеток, а его ширина оставляла надежду, что я смогу в него пролезть при желании.

— Внизу обрыв и острые скалы, а мы на высоте тридцати метров — словно прочитав мои мысли, произнесла Лирана то, отчего я вздрогнула, как и от ее проницательности. — У тебя, дитя, все на лице написано, — скупо оповестила она. — Тебе следует лучше следить за своими эмоциями. Доминика развлекает человеческая эмоциональность, и он ее поощряет, меня же — бесит. Ты, кажется, аристократка. Во всяком случае, была ею. Так помни об ошметках своего достоинства. Кажется, этому учат даже у людей, — произнесла она так пренебрежительно, словно люди — шваль под ее ногами. — Помыться сможешь в ванной. Ей давно не пользовались, но вода должна быть в купели. Нагревать ее не стану. Холодная вода должна привести тебя в чувство. В сундуке найдешь одежду. Свое платье можешь пустить на растопку — оно более тебе не пригодится. Дрова найдешь в дровнике.

— Я… я не умею разжигать огонь, — нехотя произнесла я, словно признаваясь в чем-то постыдном.

— Значит, будешь жить без работающего камина, пока не научишься. Запомни: это прежде ты была особенной. Теперь это не так, и ты — никто. Прислуги ты здесь не найдешь, скорее наоборот. Хочешь выжить — учись этому. Нет — твои проблемы, и готовься к последствиям. В этом месте выживают лишь сильнейшие. Остальные идут на корм лесной нечисти или зверинцу хозяина, — холодно оповестила женщина. Она выпрямила спину, хотя казалось, что сделать это больше — невозможно, и вздернула подбородок. И без того очень высокая на моем фоне, Лирана стала казаться еще выше. — Я приду через час и объясню тебе правила. Советую к этому времени подготовиться и проститься со своим прошлым. Отсюда ты не сбежишь, можешь даже не думать, что тебе кто-то такое позволит. Решишься — поплатишься, как только тебя поймают, в чем можешь даже не сомневаться. Прошлого больше нет. Есть только будущее, которое тебе еще придется заслужить.

Несмотря на угрозу Лираны, в тот день меня больше никто не побеспокоил. Беловолосая не пришла… а я не рискнула даже выйти из комнаты. Струсила. Просто струсила. А еще очень хотела себя пожалеть, потому несколько часов потратила на безуспешную попытку растопить камин, умываясь слезами злости и бессилия. Что самое ужасное, на фоне моей неудачи с разведением огня, я вдруг поняла, что занята этой проблемой больше, чем мыслями, что меня обесчестили. Взяли мою девственность силой, грубо и жестоко. И мне бы убиваться по загубленной девичьей чести, но меня куда больше донимал холод и страх, что вернется Лирана или… Доминик, и истязания начнутся вновь, а я даже согреться не успела.

Осознав это, я отбросила от себя измученную щепу, которую пыталась разжечь, а затем поднялась и направилась в купель. Вода в давно заброшенном бассейне действительно была. Проблема в том, что она успела стухнуть и позеленеть, отчего я брезгливо отшатнулась. Однако между ног по-прежнему саднило. Кровь уже не шла, но та, что была, сейчас подсыхала на бедрах и неприятно липла. Недолгие поиски позволили найти чистую, по крайней мере, не воняющую воду, скопившейся на дне какой-то глубокой чаши, которая прежде могла служить средством для умывания.

Оторвала от платья кусок ткани, а затем, борясь с брезгливостью, смочила отрезок в этой воде и обтерлась, насколько позволяло мое состояние. Омовение с помощью мокрой тряпки в помещении, которое насквозь продувалось всеми сквозняками, напомнило, что огня в камине я не разожгла, а платье греть сильнее не стало. Вдобавок я ощутила, что меня лихорадит. То ли от нервов, то ли подхватила простуду и теперь непременно умру…

Второй вариант уже не казался таким плохим.

И все же озноб был невыносимым, потому я отправилась в комнату, к тому самому сундуку, о котором говорила Лирана. В нем действительно обнаружилась одежда. Довольно старомодная, пахнущая плесенью и затхлостью. Но в сундуке были шерстяные штаны и вязаные, грубые и колючие носки, нательная рубашка, и вязанная кофта с дырами. А еще поношенные сапоги… почти моего размера.

Вновь взбунтовалась моя врожденная брезгливость… но затем я посмотрела на свои ноги в испачканных, когда-то белоснежных, но тонких и негреющих чулках, в которых я стояла на каменном ледяном полу, и, зажмурившись, стала переодеваться. Стараясь не думать, кому принадлежала эта одежда, и какая живность в ней могла завестись, я полностью облачилась в новый гардероб, с тоской смотря на свое нарядное и красивое платье, как последнее напоминание о прошлой жизни…

А затем схватила платье в охапку и забралась с ним в пыльную постель, чтобы проплакать в ожидании, когда за мной придут. Но в полном моральном истощении уснула прежде, чем это случилось.

И проснулась резко, словно меня кто-то толкнул, от непонятного чувства тревоги и чего-то неясного… я не могла это интерпретировать, но отчего-то поняла, что в стенах этого негостеприимного замка произошло что-то страшное. Кто-то умер…

Но в комнате я не обнаружила ничьего присутствия в то время, как за окном занялся рассвет… Поднялась и увидела, что посреди моей комнаты откуда-то появилась темная лужа, которой я не помнила. Подойдя ближе поняла, что это кровь. Но откуда?

Закрыла рот руками, едва не закричав от испуга, но не сдержалась ровно в тот момент, когда в дверь без стука вошли.

— В этом месте не принято кричать. Все жители сохраняют тишину. По возможности — молчание, — вместо приветствия строго произнесла Лирана, которая выглядела мрачнее, чем я запомнила. Возможная причина обнаружилась не сразу: только когда женщина в приталенном и красивом, но закрытом платье повернула голову, обнаружились темные кровоподтеки на шее, а на запястьях, прикрытых белоснежными кружевами, чернели глубокие порезы.

В этот момент спрашивать, почему она не пришла ко мне вчера, как обещала, мне резко перехотелось. Но мой интерес она успела заметить и угрожающе прищурилась.

— Здесь… кровь… — растерянно и испуганно произнесла я, затравленно посмотрев на лужу крови, лишь бы не на раны женщины. Лирана лишь мельком провела по упомянутой лужице глазами и презрительно фыркнула, скривив красивые губы.

— Привыкай, — вместо объяснения появления чужой крови в моей комнате, дали мне ответ, от которого я судорожно сглотнула. — Идем. Хозяин желает узнать степень твоих познаний.

— Ты отведешь меня к нему? — испугалась я и попятилась, готовясь в любой момент забиться за угол и скулить, лишь бы не покидать этой комнаты и не видеться с тем, кого когда-то имела глупость считать другом.

— Ты омерзительна, — прокомментировала Лирана, брезгливо поморщившись. — Чувствую, ты доставишь много проблем. Слишком много, чтобы терпеть твое существование, — тяжело вздохнула она, нисколько не заботясь моими чувствами. — Отныне делаешь все, что я тебе скажу. Беспрекословно и тотчас. В таком случае видеться с хозяином будешь только при крайней необходимости. Если мне не понравится твое поведение, придется отказаться от несчастья с тобой возиться, и дело будешь иметь непосредственно с Коллекционером.

— С кем? — от неожиданности пискнула я и испугалась собственного вопроса: — Прости.

— С Домиником, — мрачно пояснила Лирана. — Хозяин поручил присмотреть за тобой и обучить. Я была вынуждена согласиться. Обучать буду жестко, но справедливо — я заинтересована в том, чтобы ты быстро научилась и перешла под опеку к кому-нибудь другому. Временные рамки ограничены, потому готовься к изнуряющему темпу. Сегодня я выясню, что ты из себя представляешь, и доложу о наблюдениях хозяину. Он скоординирует дальнейший план. Видеться с тобой он пока не желает, потому все ваше общение будет проводиться через меня. Пока ты меня не разозлишь. Он позволил мне тебя наказывать, в случае непослушания. Запомни, есть три ступени моего терпения. Первое — я предупреждаю и наказываю чем-то незначительным, как лишение еды на несколько дней. Вторая степень — я наказываю физически. Третий — докладываю о своем недовольстве хозяину.

Я вновь ощутила, как меня затрясло, а колени подкосились, но устояла усилием воли.

Это все происходит не со мной. Этого просто не может быть! Еще вчера я думала, что нет ничего страшнее, чем стоять несколько часов и принимать поздравления с днем рождения, а теперь…

— За что он так со мной? — прошептала я пораженно одними губами.

— Пока что он хочет, чтобы ты жила. Потому я обучу, чтобы ты могла это сделать в Эдеме. И прекращу тут же, как он с тобой наиграется. За мной, — даже не проверяя моей реакции и не дожидаясь ответа или нового вопроса, потребовала Лирана, выходя из моей комнаты… точнее темницы.

И я, смахнув очередную слезинку с лица… покорно пошла.