Прошел месяц с того дня, как я привезла «зверя» в свой дом. Тридцать дней, наполненных запахом лечебных трав, тихими стонами сквозь стиснутые зубы и моей собственной, растущей с каждым часом тревогой.

Соль Уджин менялся.

Пилюли Черного Дракона и мази из драконьей желчи, на которые я потратила половину своего личного состояния, сотворили чудо. Или, может быть, проклятие.

Его тело, еще недавно напоминавшее обтянутый кожей скелет, начало наливаться силой. Мышцы, раньше иссушенные голодом, теперь бугрились под тонкой тканью рубахи, кожа приобрела здоровый оттенок, хотя шрамы — белые, лиловые, багровые, никуда не делись. Они остались напоминанием о его прошлой жизни, которую невозможно стереть.

Но самым страшным было не то, как он выглядел, а то, как он смотрел.

Раньше в его глазах была пустота, теперь там поселилось ожидание. Он смотрел на меня так, как верный пес смотрит на руку хозяина, в которой может быть кость, а может быть и кнут. Уджин ждал команды, любой.

Я поняла: мало вылечить тело, нужно создать личность. Иначе я выращу безумную машину для убийства, которая снесет голову первому, кто чихнет в моем присутствии.

* * *

— Нет, — я постучала веером по столу, звук получился резким в тишине комнаты. — Не так.

Мы сидели в малой библиотеке. Это было единственное место в доме, где нас никто не мог потревожить. Уджин сидел напротив меня за низким лакированным столом. На нем был простой, но добротный ханбок темно-синего цвета. Волосы, чистые и блестящие, были стянуты в хвост черной лентой. Если не смотреть в его глаза, он мог бы сойти за молчаливого телохранителя из знатного рода.

Перед ним лежали серебряные палочки для еды и горсть фасоли.

— Возьми палочки, — повторила я. — Не кулаком, а пальцами.

Уджин нахмурился. Его лицо, обычно бесстрастное, исказилось от напряжения. Для него свернуть шею быку было проще, чем удержать две тонкие серебряные спицы. Его руки, привыкшие сжимать рукоять меча или горло врага, были слишком грубыми для такой деликатной работы.

Он схватил палочки, зажав их в кулаке, как кинжал, и попытался подцепить фасолину, та выскользнула и покатилась по столу.

Щелк, фасолина упала на пол.

Уджин замер, в его глазах вспыхнула ярость — на себя, на фасоль, на этот мир. Я видела, как напряглись жилы на его шее. Мужчина сжал палочки так, что серебро жалобно скрипнуло и изогнулось.

— Успокойся, — произнесла спокойным голосом. — Ты ломаешь инструмент.

Он разжал руку, изогнутые палочки звякнули о стол. Он опустил голову, пряча взгляд.

— Я… не могу, — прохрипел он. Его речь становилась лучше, но слова все еще давались ему с трудом. — Руки… не для этого. Руки для… крови.

— Твои руки для того, для чего я скажу, — отрезала я.

Я встала, обошла стол и встала у него за спиной. Наклонилась, обдавая его запахом своих духов. Он вздрогнул, но не отодвинулся, его тело напряглось, ожидая удара, но вместо этого я накрыла его широкую, испещренную шрамами ладонь своей рукой.

— Расслабь пальцы, — прошептала я ему на ухо.

Я чувствовала жар, исходящий от него. Моя ладонь казалась крошечной и белой на фоне его загорелой, грубой кожи, контраст был пугающим.

Я вложила новые палочки в его пальцы, расставляя их правильно.

— Безымянный палец поддерживает нижнюю палочку. Указательный и средний управляют верхней. Большой держит все вместе. Вот так.

Я управляла его рукой, как кукловод марионеткой. Мы зацепили фасолину и подняли ее.

— Чувствуешь баланс? Не надо давить. Сила не в том, чтобы сломать, Уджин. Сила в контроле.

Соль Уджин затаил дыхание, он смотрел не на фасоль, а на мою руку, лежащую на его руке.

— Мягко… — выдохнул он едва слышно.

— Что?

— Рука Хозяйки… мягкая. Не как камень.

Я убрала руку и выпрямилась, чувствуя себя странно от его слов.

— Продолжай. Пока не переложишь всю фасоль из одной чаши в другую, обеда не будет.

Я вернулась на свое место и раскрыла книгу, делая вид, что читаю, но буквы плыли перед глазами. Я следила за ним поверх страниц.

Соль Уджин старался. Господи, как он старался. Пот катился по его виску, он пыхтел, закусив губу. Каждый раз, когда фасолина падала, он вздрагивал, ожидая наказания, но, не дождавшись окрика, продолжал снова.

Это была преданность. Слепая, щенячья преданность существу, которое просто не бьет его. Это было жалко и страшно одновременно.

* * *

Спустя неделю я решила, что пора вывести его в сад.

Он жил в своей комнате и библиотеке, как узник. Его мир ограничивался четырьмя стенами, но Генерал-Демон должен знать мир, который он собирается уничтожить или спасти.

Был полдень. Сад поместья Ён славился своими камелиями и искусственным прудом с карпами кои.

— Иди за мной, — сказала я, открывая сёдзи веранды. — И не отставай ни на шаг.

Уджин вышел на свет. Он щурился от солнца, ветер шевелил его волосы. Мужчина вдыхал воздух жадно, раздувая ноздри, анализируя запахи: влажная земля, цветущая слива, далекий запах кухни, лошади в конюшне.

— Красиво, — сказала я, указывая на куст цветущих пионов. — Это пионы. Символ богатства и чести.

Соль Уджин посмотрел на цветы равнодушно.

— Это еда? — спросил он.

— Нет. Это для глаз и для души.

— Бесполезно, — вынес он вердикт.

Я вздохнула.

— Не всё в мире должно быть полезным или съедобным, Уджин. Некоторые вещи существуют просто чтобы радовать нас.

Мы дошли до старой беседки в глубине сада. Я села на скамью, расправляя юбки.

— Сядь у ступеней, — приказала я. — И жди. Я хочу почитать в тишине.

Он сел послушно, скрестив ноги, спиной ко мне, лицом к саду. Идеальный страж, неподвижный, как статуя.

Я открыла томик стихов, наслаждаясь редким моментом покоя. Птицы щебетали в ветвях старой сосны, солнце грело плечи. На мгновение я забыла о нависающей угрозе, о политике, о том, что рядом со мной сидит мой самый главный враг.

Я задремала, всего на пару минут.

Проснулась я от странной тишины, птицы замолчали.

— Уджин? — позвала я тихо.

Его не было у ступеней.

Холод страха мгновенно прогнал сонливость. Я вскочила.

— Уджин!

Кусты орешника слева зашевелились, из листвы вышел он.

На его лице, обычно каменном, играла странная, неумелая полуулыбка. Он выглядел… довольным? Гордым?

Соль Уджин подошел ко мне, его шаги были бесшумными. В руках, сложенных лодочкой, он что-то нес.

— Хозяйка, — произнес он, в его голосе звучало торжество. — Подарок.

Я облегченно выдохнула. Он не сбежал, не убил садовника, просто нашел что-то. Камень? Цветок?

— Что это? — спросила я, протягивая руку.

Он подошел вплотную и раскрыл ладони.

Я отшатнулась, прижав руку ко рту, чтобы сдержать крик.

На его широких ладонях лежала маленькая птичка, соловей.

И он был мертв.

Это не была естественная смерть. Птичка была… смята. Перья слиплись от крови, крошечная головка была свернута набок под неестественным углом, крыло оторвано, внутренности выпирали наружу.

Уджин протягивал мне этот окровавленный комок плоти, как самое драгоценное сокровище. Его руки были в крови птицы.

— Пела, — пояснил он, кивнув на трупик. — Громко. Мешала Хозяйке спать. Я… быстро поймал.

Он заглянул мне в глаза, ожидая похвалы.

— Для вас. Чтобы… тихо.

В его мире это было проявлением высшей заботы. Что-то мешало мне? Он устранил это. Он был эффективен и проявил инициативу. Соль Уджин ждал, что я поглажу его по голове и скажу: «Хороший мальчик».

Меня замутило, перед глазами всплыла картина из прошлого…

Вот оно. Начало.

Зерно безумия уже проросло. Он не понимал ценности жизни, для него жизнь — это либо угроза, либо еда, либо помеха.

Я могла бы закричать, могла бы ударить его или приказать выбросить эту гадость.

Но я вспомнила правило: если ты накажешь зверя за то, что он принес добычу, он перестанет доверять тебе. Но он не перестанет убивать. Он просто начнет прятать трупы.

Я заставила себя сделать вдох. Медленный и глубокий.

— Уджин, — мой голос дрожал, но я постаралась сделать его твердым. — Брось это.

Улыбка сползла с его лица, он растерянно посмотрел на птицу, потом на меня.

— Не… нравится?

— Брось. На землю. Сейчас же.

Он разжал руки, мертвый комок шлепнулся в траву у моих ног.

— Сядь, — приказала я.

Соль Уджин опустился на колени, глядя снизу вверх, теперь в его глазах был страх. Он не понимал, что сделал не так. Уджин думал, что я буду рада.

Я достала платок, белый шелк с вышивкой, взяла его левую руку, испачканную в птичьей крови.

— Ты думал, что сделал хорошо, — начала я, тщательно вытирая кровь с его пальцев. Я терла сильно, почти до боли. — Ты думал, что защитил мой сон.

— Да, — кивнул он. — Шум. Враг.

— Птица — не враг, — я подняла его лицо за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза. — Слушай меня внимательно, Соль Уджин. Запомни это на всю свою жизнь.

Мой взгляд впился в его зрачки.

— Мы не убиваем то, что красиво. Мы не убиваем то, что слабо. Мы не убиваем ради забавы или тишины.

— Почему? — искренне спросил он. — Слабый… умирает. Закон.

— Это закон Арены, — жестко сказала я. — Здесь не Арена. Здесь мой дом, а в моем доме закон — это мое слово.

Я указала на мертвую птицу.

— Она пела. Это было красиво. Теперь она мертва, птица больше никогда не споет. Ты уничтожил красоту, украл у мира песню. Это… грех.

— Грех? — он пробовал новое слово на вкус.

— Это значит «плохо», очень плохо. Это расстраивает меня.

При этих словах он вздрогнул.

— Расстраивает… Хозяйку?

— Да. Видишь? — я показала на свои руки, которые теперь тоже дрожали. — Мне больно видеть это. Когда ты убиваешь без приказа, ты делаешь мне больно.

Это был запрещенный прием, манипуляция чистой воды. Я привязала его действия к своим эмоциям. Единственное, что его волновало — это я. Значит, убийство должно стать синонимом моей боли.

Соль Уджин побледнел, он схватил мою руку и прижался к ней щекой.

— Нет… — зашептал он лихорадочно. — Не больно. Не хотел. Я… починю.

Он потянулся к птице, словно собирался сложить ее обратно, как сломанную игрушку.

— Нельзя починить смерть, Уджин! — крикнула я, отдергивая его. — В этом и суть! Смерть — это навсегда! Ты не можешь вернуть жизнь!

Мужчина замер, осознание медленно просачивалось в его мозг. Необратимость.

— Я… дурак, — сказал он тихо, опустив голову так низко, что лоб коснулся земли. — Накажите.

Я смотрела на согбенную спину будущего величайшего генерала. Он просил наказания, потому что это было понятно, боль искупает вину.

— Встань, — сказала я устало. — Я не буду тебя бить. Мы сделаем кое-что другое.

Я огляделась и нашла острую палку.

— Копай здесь, под кустом.

Он начал рыть землю руками. Земля летела во все стороны. Через минуту яма была готова.

— Положи её туда. Аккуратно, с уважением.

Он двумя пальцами, очень осторожно, поднял тельце и опустил в ямку.

— Закопай.

Он засыпал яму.

— Теперь попроси прощения, — сказала я.

Он посмотрел на бугорок земли.

— У кого? Она… мертва и не слышит меня.

— У духа. У жизни, которую ты отнял. Скажи: «Прости, что прервал твою песню».

Уджин колебался. Это было глупо и странно, но Хозяйка приказала.

— Прости… — пробурчал он, глядя в землю. — Что… прервал песню.

— И пообещай мне, — я положила руку ему на голову. — Что больше никогда не убьешь никого без моего прямого приказа. Даже если тебе кажется, что это правильно. Ты — мой меч, а меч не вылетает из ножен сам по себе.

Он поднял голову. В его глазах стояли слезы? Нет, показалось. Это был просто отблеск солнца, но выражение лица было серьезным.

— Клянусь, — произнес он хрипло. — Меч… только в руке Хозяйки. Без приказа — никакой смерти.

— Хорошо, — я убрала руку. — А теперь иди в дом и отмой руки, тщательно, чтобы ни капли крови не осталось.

Соль Уджин встал, поклонился мне в пояс — неуклюже, но старательно, и пошел к дому.

Я осталась одна у свежего холмика земли.

Ветер снова зашумел в ветвях.

Я посмотрела на свои руки, на коже остался едва заметный след крови.

Я научила его не убивать птиц, но я сделала это, сказав: «Твои убийства причиняют мне боль».

Что будет, когда мне действительно понадобится, чтобы он убил? Когда я скажу: «Убей его, Уджин, это принесет мне радость»?

Он сделает это, с еще большим рвением. Потому что теперь убийство — это не просто устранение помехи. Это способ сделать меня счастливой.

Я закрыла лицо руками и тихо, истерично рассмеялась.

Я не учу его быть человеком. Я учу его быть моим чудовищем. И боги свидетели, у меня это получается слишком хорошо.

* * *

Вечером того же дня я сидела в своих покоях, расчесывая волосы перед сном. Свечи догорали, отбрасывая длинные тени.

Дверь тихонько скрипнула.

Я обернулась. На пороге стоял Уджин. Он не должен был быть здесь. Это женская половина дома.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, прикрываясь халатом.

Мужчина вошел, не отвечая. Подошел к столику, где лежала моя шкатулка с украшениями, в его руке было что-то зажато.

— Я… нашел, — сказал он. — Не живое. Не поет, но красивое.

Он разжал кулак.

На его ладони лежал идеально гладкий, белый речной камень. Он, видимо, бегал к реке за пределами поместья, а я даже не заметила, как он ушел.

— Для Хозяйки, — сказал он, кладя камень на столик рядом с моими драгоценными шпильками. — Вместо… птицы.

Он посмотрел на меня с надеждой.

— Это… красиво?

Я взяла камень. Он был холодным и гладким, простым, но он выбрал его. Соль Уджин искал красоту, которая не умирает, он пытался понять мой урок.

У меня перехватило дыхание.

— Да, Уджин, — прошептала я. — Это очень красиво. Спасибо.

Его лицо озарилось, впервые я увидела подобие настоящей, человеческой улыбки. Не оскал, не гримасу, а именно улыбку.

— Спокойной ночи, Хозяйка, — сказал он и исчез в тени коридора, довольный собой.

Я сжала камень в руке.

Он учится и меняется.

Но этот камень… Это был первый подарок от будущего Демона. И я знала, что буду хранить его до самой смерти, даже если эта смерть придет от его же руки.