POV Соль Уджин

Мир горел. Не было ни неба, ни земли — только всепоглощающее, ревущее пламя. Огонь был везде. Он зарождался где-то глубоко внутри меня, лизал мои кости, выжигал вены, превращая кровь в кипящий свинец. Каждый вдох обжигал легкие, словно я глотал раскаленные угли.

Я падал в бездну, и дна у нее не было. Там, внизу, во мраке, меня уже ждали они. Бесформенные тени с жестокими лицами моих прошлых хозяев. «Ты — мусор», — смеялся один, лениво поигрывая невидимым хлыстом. «Ты — кусок мяса, годный лишь на убой», — скалился другой. «Ты — никто. Просто вещь», — шептал третий.

Они тянули ко мне пальцы, чтобы вцепиться в плечи и затащить обратно в клетку. В ту самую маленькую, проржавевшую железную коробку, где нельзя даже выпрямиться. Где воздух всегда спертый, где годами пахнет плесенью, собственными испражнениями, гниющей плотью и липким, животным отчаянием.

«Нет!» — хотел закричать я, отбиться, разорвать им глотки, но голоса не было. Тело оцепенело. Я был один, как и всегда. Абсолютно один в этой темноте, и никто никогда не придет на помощь. Псы подыхают в одиночестве.

И вдруг… прохлада. Что-то мягкое, невесомое и спасительно прохладное коснулось моего пылающего лба. Как первая зимняя снежинка, упавшая на раскаленную сталь. А затем я услышал голос. Не грубый лай команд, к которому я привык. Не визг обезумевшей от крови толпы на арене. А тихий, почти певучий голос, дрожащий от напряжения.

«Я не отдам тебя».

Кто это? Милосердный ангел смерти, спустившийся забрать меня? Сквозь смрад гари и ржавой крови пробился запах. Тонкий аромат цветов. Сладкая вишня и что-то неуловимо терпкое, благородное, дорогое. Этот запах, словно свежий ветер, разогнал удушливый дым в моем сознании. Тепло, кто-то осторожно обнял меня. Меня никогда в жизни не обнимали. К моему телу прикасались только для того, чтобы ударить, порезать или туго стянуть веревками. А это… это было как прикосновение тяжелого, мягкого одеяла в зимнюю стужу, только оно было живым.

Я услышал мерный стук сердца. Тук-тук-тук. Ровный, настойчивый, спокойный ритм. Я из последних сил уцепился за него, сосредоточился на каждом ударе. Этот звук стал моим единственным маяком в бушующем море огня. Боль начала нехотя отступать, пряча клыки, а липкий страх уходил. Рядом с этим живым теплом мертвые тени из прошлого больше не могли меня тронуть.

Я с трудом разлепил веки. Свет невыносимо резал отвыкшие от него зрачки. Я несколько раз моргнул, прогоняя мутную пелену. Надо мной был потолок. Идеально белый, ровный, чистый. Не сырой каменный свод подземелья и не гнилые доски сарая. Я лежал на чем-то невозможно мягком, пахло свежестью и травами.

Я попытался повернуть голову. Тело отозвалось вспышкой боли, шея затекла. Но я все же повернулся. И замер. Рядом, в резном кресле, спала Она, моя Хозяйка.

Она сидела, неудобно поджав под себя ноги, бессильно уронив голову на грудь. Её обычно безупречно уложенные волосы растрепались, темным шелком закрывая половину бледного лица. На её левой щеке остался четкий красный след от плотной ткани — она спала, прижавшись лицом к самому краю моей постели. Она была здесь. Хозяйка не ушла в свои безопасные покои. Она не бросила меня, истекающего кровью, умирать на грязном полу.

Я попытался пошевелить рукой. Тело казалось чужим, слабость была такой чудовищной, что темнело в глазах, но я должен был убедиться, что это не очередной бред воспаленного разума, что она настоящая. Дрожащими пальцами я дотянулся и едва ощутимо коснулся края ее рукава. Плотный шелк, прохладный, настоящий.

Словно почувствовав мое движение, она пошевелилась во сне, тяжело вздохнула и неразборчиво пробормотала:

— Спи… тигр…

Внутри меня что-то оборвалось. Та глухая, непробиваемая стена, которую я строил годами, кирпичик за кирпичиком, чтобы защититься от боли и предательства мира, дала огромную трещину. Воспоминания о прошедшей ночи обрушились на меня. Я вспомнил, как убивал их, как методично ломал их кости, как рвал плоть, защищая ее. Это было привычно, это была моя работа. Но потом… потом она не отшатнулась от монстра. Она гладила меня, прямо по липкой крови. Её дрожащие пальцы зарывались в мои волосы, и она назвала меня «хорошим».

И сейчас она спала рядом со мной. Без охраны у дверей, без спрятанного кинжала в рукаве. Абсолютно беззащитная, доверяя мне свою жизнь, пока сама была в объятиях сна. Я неотрывно смотрел на её тонкую, беззащитную белую шею, пульсирующую венку под кожей. Одно быстрое движение — и я мог бы сломать ее прежде, чем она успеет открыть глаза. Эта мысль мелькнула в голове по старой, въевшейся привычке, как автоматическая оценка угрозы и расстановки сил. И тут же исчезла, без следа смытая захлестнувшей меня волной липкого ужаса от самой идеи. Нет, если она умрет — мой мир снова станет абсолютно темным. Она — мое солнце. Возможно, холодное, расчетливое, иногда жестокое, но это МОЕ солнце. Единственное, что у меня есть.

Я крепче сжал гладкую ткань ее рукава в кулаке. Я буду жить. Я выкарабкаюсь из любой могилы и буду убивать каждого, кто посмеет посмотреть в ее сторону. Я сожгу дотла всю эту чертову империю, если понадобится, только ради того, чтобы этот её спокойный сон в кресле больше никогда и никем не прерывался.

— Уджин? — она вдруг резко открыла глаза. Сначала они были сонными, мутными, но мгновенно сфокусировались. Она увидела, что я смотрю на нее, и тут же выпрямилась в кресле, одергивая платье и торопливо напуская на себя привычный холодный, строгий вид. Но я слишком хорошо научился читать людей: я видел, как мелко дрогнули её ресницы, как облегченно опустились напряженные плечи.

— Ты очнулся, — сказала она сонным голосом, убирая растрепавшуюся прядь волос с лица. — Как ты себя чувствуешь?

Я попытался ответить, но горло пересохло настолько, что из груди вырвался лишь жалкий хрип. Я медленно закрыл и открыл глаза, кивнув. Не говоря ни слова, она взяла с тумбочки серебряный кувшин и налила воды в чашку. Наклонилась и бережно поднесла прохладный край к моим губам. Я пил жадными глотками, не сводя глаз с её пальцев, обхвативших чашку. Тонкие, изящные, без единой мозоли от оружия. Пальцы аристократки, ухаживающей за дворовым псом.

— Спасибо, — едва слышно прохрипел я, когда вода закончилась и живительная влага немного смягчила саднящее горло.

— Не за что, — она отстранилась и поставила чашку обратно с тихим стуком. — Ты спас мне жизнь. Я вернула долг, вытащив тебя с того света. Теперь мы квиты.

Квиты? Я чуть не рассмеялся. Нет, моя Хозяйка. Вы совершенно ничего не понимаете. Вы дали безымянной тени имя, дали в мои руки настоящий меч вместо ржавого обломка. Вы дали мне место у своих ног, позволив защищать вас. Такой долг жизни нельзя оплатить ни водой, ни золотом, ни лекарствами. Он вечен.

— Хозяйка, — сказал я, собирая все крупицы оставшихся сил, чтобы голос звучал уверенно.

— Что?

— Тот человек… наемник. Он сказал…

Я отчетливо вспомнил последние секунды его жалкой жизни и слова, которые он выплюнул вместе с кровью. Те самые слова, что я выбил из него, когда Хозяйка стояла слишком далеко и не могла слышать, за мгновение до того, как я проломил его череп о каменную стену.

Глаза Боры мгновенно потемнели, потеряв остатки сна, и стали пугающе серьезными.

— Что он сказал?

— «Тень Дракона».

Бора побледнела так резко, словно из нее разом выкачали всю кровь. Она знала это имя. Её руки непроизвольно сжались в кулаки.

— Тень Дракона… — ее голос дрогнул. — Тайная организация при императорском дворе. Их личные, цепные убийцы, которых спускают только по приказу с самого верха…

Она замолчала, до крови прикусив нижнюю губу. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина.

— Это не Чхве, — произнесла она наконец совсем тихо, глядя куда-то сквозь меня, в пустоту. Голос звучал надломленно. — Это не мелкая месть уязвленного, отвергнутого жениха. Это большая политика. Кто-то там, наверху, хочет стереть род Ён с лица земли.

Она медленно перевела взгляд на меня. В её расширившихся глазах плескался страх. Не женская паника, а настоящий, ледяной, взрослый страх перед безжалостной силой, которую нельзя победить одним только мастерским взмахом меча.

— Мы в беде, Уджин, в очень большой беде. Мы перешли дорогу тем, кого не победить.

Я стиснул зубы и, игнорируя боль в груди, заставил себя сесть на кровати. Комната качнулась, но я удержал равновесие.

— Не бойтесь, — сказал я твердо, и мой голос больше не дрожал.

Я протянул руку и взял ее ладонь, которой она гладила мои окровавленные волосы прошлой ночью. Медленно, не сводя с нее тяжелого взгляда, поднес к своим губам. И, глядя прямо в её расширенные от удивления глаза, благоговейно коснулся пересохшими губами ее костяшек. Это был не жест раба. Это был жест вассала, клятва верности рыцаря своей Госпоже.

— Пусть приходят Драконы, — тихо, но с абсолютной уверенностью произнес я. — Я оторву им крылья и брошу к вашим ногам. Вы только прикажите.

Она смотрела на меня сверху вниз с нескрываемым изумлением, которое медленно, очень медленно смешивалось с чем-то еще… с отчаянной надеждой? Властный блеск снова начал возвращаться в её глаза.

— Приказываю, — прошептала она, и в этом шепоте снова зазвучала сталь моей Хозяйки. — Выздоравливай быстрее, Уджин. Нам предстоит война.