Вечером, в предзакатный час, мы выстроились напротив ворот поместья, ожидая возвращения мужчин. Я смотрела на затылки Наоми и Акико: женщины с изощренным изяществом продолжали игнорировать существование друг друга и подчеркнуто смотрели в разные стороны. В лучах заходящего солнца я видела их точеные, острые подбородки. На шаг позади меня стояла Юкико, и я слышала, как время от времени она тоскливо вздыхала.

Вместе с нами встречать своих повелителей собралось множество самураев в цветах Минамото и Татибана.

Целый день после завтрака я провела в спальне в одиночестве, пытаясь упорядочить мысли. Акико передала через Саюри приглашение-приказ присоединиться к ним для рисования, но я отказалась, сославшись на головную боль. Уверена, женщину это не порадовало. Когда мы встретились в саду, чтобы отправиться к воротам, она одарила меня недовольным взглядом.

Плевать. Я хотела подумать. Я чувствовала, что вечером для меня все окончательно переменится. Вернутся мужчины, и будут принятые и оглашены решения.

И Такеши Минамото. Он тоже вернется.

Глава клана, хранимый Богами, в которых он не верил. Величайший самурай современности из ныне живущих. Однорукий мужчина, лишившийся левого запястья во время пребывания в плену у Тайра. Отец юноши, который должен стать мужем Йоко — именно этого хотела от меня лисица Кицунэ.

Человек, из-за которого я и оказалась в теле Йоко.

Почему же Богам было так важно, чтобы Такеши Минамото и его клан выстояли, выжили? Почему был важен союз между Минамото и сёгуном, скрепленный браком? Почему именно я? Почему не Юкико, моя двоюродная сестра по отцу, если значим лишь союз? Или же нет? Или же хитрая лисица мне что-то недоговаривает?..

Мне казалось, я не выживу, пока не разберусь во всем. Пока не найду ответы на все вопросы. Я не хотела быть лишь песчинкой в чужой игре. Не хотела, чтобы уже во второй раз моя жизнь оборвалась по чьей-то глупой прихоти.

Негромкий гул голосов вернул меня в реальность. И как раз вовремя. Слуги распахнули ворота, и я увидела трех конных воинов, которые возглавляли небольшой вернувшийся отряд. За нами на длинных шестах на ветру развивались два знамени: гербы Минамото и Татибана.

Первым в поместье, как хозяин, въехал Такеши Минамото. 

Следом за ним — сёгун Нарамаро Татибана. Третьим мужчиной был жених Йоко.

Меня обдало горячей волной, и против воли я почувствовала, что нервничаю. Стоило об этом подумать, и щеки зарозовели двумя пятнами румянца. Сердце пропустило пару ударов, и, фыркнув, я поспешно опустила взгляд на землю под ногами. Что за вздор! К чему все эти переживания…

Самураи, все как один, опустились на одно колено и сложили руки в особом жесте приветствия: кулак, упирающийся в раскрытую ладонь. Жених Йоко с легкостью спешился и, передав лошадь расторопному слуге, поспешил придержать поводья жеребца, на котором сидел его отец.

Не просто жених Йоко, одернула я себя.

Таро. Его зовут Таро Минамото. Первый сын.

Я успела подсмотреть, как Такеши подошел к Наоми, и ее лицо озарилось сияющей улыбкой, когда к нам, в свой черед, приблизился сёгун.

Отец Йоко. Мой отец.

— С возвращением, дорогой, — пропела Акико и поклонилась.

— С возвращением, отец, — вторя ей, склонилась и я.

— С возвращением, дядя, — присоединилась Юкико.

Нарамаро наградил меня отеческим поцелуем в лоб и коснулся щеки костяшками пальцев.

— Ты совсем бледная, дочка. Стоило ли утруждать себя этой встречей? — спросил он с искреннем сочувствием, и внутри меня встрепенулось тепло.

— Наша дочь в порядке, дорогой, — Акико не позволила мне и рта открыть.

Тепло исчезло, словно пламя свечи, задутое сердитым порывом ветра. Я все меньше и меньше понимала мать Йоко. Она казалась мне безумной женщиной.

Нарамаро хотел что-то сказать, но осекся, когда к нему подошли оба Минамото. Почувствовав необъяснимый трепет, я рассердилась на себя.

Ну, в самом деле! В том мире мне было двадцать семь лет! Давно уже не девчонка, которая покрывается жгучим румянцем при виде парня!

— Приятно видеть тебя в добром здравии, Йоко-химэ, — сказал Такеши Минамото, и я рискнула поднять взгляд, не до конца понимая, не сочтут ли это проявлением дерзости с моей стороны.

Время и к нему не было благосклонно. В этом они с женой были удивительно похожи. Как и у Наоми, в его черных волосах виднелась седина, а на лице — морщины. И нити старых, зарубцевавшихся шрамов. Пустой рукав кимоно был завязан на конце, надежно скрывая от чужих глаз левую культю.

— Благодарю, Такеши-сама, — на выдохе произнесла я, когда ощутила чувствительный толчок от Акико.

Наверное, я слишком увязла в своих мыслях.

— Рад, что ты поправилась, Йоко-химэ, — я подняла голову и встретилась взглядом с Таро Минамото, одновременно услышав за спиной раздраженный вздох Юкико. К чему бы это?

Статью и внешностью он пошел отца. От матери унаследовал, пожалуй, лишь глаза. Их выражение было схоже с выражением глаз Наоми, когда она не разговаривала с Акико. Более мягкое, чем у Такеши. Более сдержанное.

Таро был выше меня на полторы головы. Ростом он превзошел даже отца и сёгуна, которых никто бы не назвал низкими. Носил наследник Минамото темно-синюю короткую куртку из грубой ткани лишь с одним вышитым камоном клана, из-под которой в районе шеи выглядывал кусок светлой ткани. Он постоянно поправлял ворот, натягивая его повыше. Кажется, пытался скрыть торчавшую повязку. Вероятно, от матери.

На лице у него был шрам. Он шел от носа через всю левую щеку, чуть выше скулы и заканчивался под ухом, захватывая часть шеи.

Шрам меня не удивил и не отвратил. Почти у всех мужчин, которых я встречала в этом мире, они были.

— Рада видеть тебя…вас, Таро-сан, — случайная оговорка сорвалась с моих губ и не осталась незамеченной.

Акико свела на переносице темные, тонкие брови.

Я же внезапно для себя занервничала, не зная, что должна делать. Я ведь даже не помнила, было ли официально объявлено о помолвке.

— Удачной ли была ваша поездка? — я спросила наугад, потому что Таро продолжал стоять рядом со мной и не возвращался к отцу и матери, которые о чем-то беседовали в нескольких шагах от нас.

Он мимолетно нахмурился, но почти мгновенно взял себя в руки.

— Весьма удачной, — соврал он мне. — Даже удалось…

Но дослушать его мне было не суждено. Вдалеке раздался топот лошадиных копыт, а по рядам самураев пробежал нестройный ропот. Сёгун нахмурился, а Акико еще сильнее поджала и без того узкие губы. Я заметила, как скривился в усмешке Такеши и повернулся к воротам спиной, словно они его не интересовали. А спустя несколько мгновений в них въехал всадник.

Конечно же, я узнала его, как только увидела. Один из старших братьев Йоко, второй сын сёгуна.

— Прошу прощения за опоздание, — он резко остановился и дернул поводья, отчего бедное животное едва не встало на дыбы. Потом небрежно спрыгнул на землю, и раскаяние в его голосе не звучало.

На лбу сёгуна залегло несколько новых, жестких складок. Акико порывисто схватила его за руку и стиснула ладонь в своей. Лицо Таро, который, подобно отцу, стоял к воротам спиной, окаменело. Взгляд сделался совершенно непроницаем, лишь на правой щеке несколько раз от напряжения дернулась жилка.

Они не ладили, вихрем пронеслось в голове. Дрались в детстве, вздорили в юношестве, ненавидели друг друга сейчас.

И Йоко с братьями было непросто. Со вторым они как раз больше всего враждовали.

— Матушка! — средний брат, Кёсукэ Татибана, широко раскрыл руки для объятий и шагнул к Акико.

Дернувшись, она бросила испуганный взгляд на побагровевшего мужа.

— Что ты творишь, — тихим, угрожающим шепотом пророкотал он. — Что это за выходка, сын? Прояви уважение к хозяевам поместья!

Все, кто собрался встречать вернувшихся мужчин, смотрели на Кёсукэ и наблюдали за его поведением.

Все, кроме двух. Такеши Минамото смотрел на свою жену, а его старший сын — поверх моей головы куда-то вдаль.

— Наоми, — равнодушным голосом заговорил глава Минамото. — Проводи наших гостей в поместье. Люди устали с дороги.

— Нарамаро-сама, — женщина механически улыбнулась. — Прошу, проходите. Слуги наполнят купели. Отдохните, и после мы соберемся для ужина в вашу честь.

Она повела рукой в сторону главного дома поместья и отступила на шаг назад, поймав взгляд сёгуна.

Я же смотрела на Кёсукэ, который нарочито отворачивался и окидывал скучающим взглядом толпившихся самураев; на бледную до зелени Акико, на Нарамаро, у которого в глазах отпечаталась ярость на собственного сына; на Такеши Минамото, никак не показавшего, что выхода Кёсукэ для него хоть что-то значила; и, наконец, на Таро[1] с застывшим, похожим на маску лицом, и думала о том, что же произошло между ними.

Из-за чего же два клана, еще двадцать лет назад бывшие друг другу вернейшими союзниками, держались теперь лишь на тонком волоске старой дружбы, которая связывала когда-то Такеши и Нарамаро. И на памяти об их третьем друге, отдавшем жизнь во время той войны.

* * *

Ужин, ужин, ужин.

Я нервно выстукивала пальцами по собственному бедру, пока, сидя на коленях на татами, ждала, когда Саюри закончит с прической. К предстоящему торжеству я сменила кимоно на более роскошное, но и неудобное: с длинными рукавами-крыльями, которые спускались до самого пола и даже немного ниже, отчего их концы влачились следом, когда я ходила. Пояс-оби Саюри тоже затянула гораздо жестче, и слоев одежды на мне было больше. Помимо нижней рубашки-хададзюбана, меня облачили в еще одну, верхнюю. Такую же белоснежную, но из более плотной ткани. Она стягивала мои движения, и без того ограниченные строгим кимоно, и не позволяла вдохнуть полной грудью. 

Пояс-оби врезался в тело, неудобная пластина натирала спину.

Кажется, я ненавидела кимоно.

Голова начинала болеть из-за той силы, с которой полагалось стягивать волосы в высокую прическу на затылке. Я ойкала от неожиданности, Саюри непрестанно просила прощения, но все туже и туже связывала пряди плотной лентой.

Под конец я едва не расплакалась. Уже начала хлюпать носом, когда пришлось жестко напомнить самой себе, что слезы — непозволительная роскошь в моем положении. Придется терпеть и привыкать. Если я о себе не позабочусь, этого никто не сделает. Акико, кажется, вздохнет с облегчением. Материнской любви я в ней не чувствовала ни на грамм.

Потому пришлось запрокинуть голову и посидеть так несколько минут, пока выступившие на глазах слезы не высохли.

Когда я с трудом, неловко поднялась и провела руками по подолу кимоно, разглаживая складки, а затем выпрямилась, вздернув голову, слезы навернулись уже у Саюри.

— Вы настоящая красавица, Йоко-химэ, — бесхитростно сказала она, и это признание вызвало у меня первую по-настоящему искреннюю улыбку.

— Спасибо, Саюри, — я поблагодарила ее, даже зная, что девочка сильно преувеличивала.

Красивой Йоко не была. Симпатичной — но не более того.

Быть может, мне не стоит так строго судить себя? Ведь найдется множество людей, кто захочет это сделать.

Но и ложь не была выходом.

Так и не разрешив эту дилемму, я вздохнула, вновь улыбнулась растроганной Саюри и вышла из спальни. В коридоре меня поджидал средний брат Йоко в окружении двух самураев.

— Матушка приказала сопроводить тебя на ужин, сестра, — сказал он с ленцой, и я невольно сжала челюсть.

Один лишь вид Кёсукэ вызывал у меня зубную боль, и я не могла разобрать: это моя собственная реакция или отголоски воспоминаний Йоко.

Его выходка во время дневной встречи была вопиющей. Даже по законам моего мира и моего времени, что говорить о Японии двенадцатого века. Я была уверена, что он намеренно задержался и устроил это представление, наплевав на присутствие сёгуна, который был ему еще и отцом, наплевав на нарушение законов гостеприимства, оскорбление клана Минамото; на то, что десятки самураев стали свидетелями его выходки. Наверное, на это у Кёсукэ и был расчет: покрасоваться перед толпой.

Что ж. С этим братцем Йоко надо держать ухо востро.

И я убедилась в этом уже спустя несколько минут.

Мы с Кёсукэ медленно шли по коридорам поместья Минамото: он на полшага впереди. На почтительном расстоянии от нас держались самураи. Я мысленно проклинала брата, который шагал со скоростью черепахи. Он нарочно тянул время. Хотел, чтобы мы вновь опоздали.

Но я не собиралась в этом участвовать.

— Брат, — позвала я спокойным голосом, — не стоит ли нам идти чуть быстрее? Матушка просила не опаздывать.

Казалось, Кёсукэ того и дожидался. Резко развернувшись, он сверкнул глазами и до боли сжал мое запястье. Я попробовала вырваться, но не смогла даже пошевелиться. Он был воином, а я — слабой девчонкой. Потому я лишь повыше задрала голову и посмотрела в его красивое, холеное, но такое отталкивающее лицо.

— Так торопишься к своему недоделанному женишку, а, Йоко? — вкрадчивым шепотом произнес он, подвинувшись почти вплотную и впечатав меня спиной в перегородку-фусума.

Я скосила глаза: самураи замерли в десятке шагов от нас и смотрели в пол. Конечно же, все они прекрасно заметили. И отвернулись. Одергивать сына сёгуна и приходить мне на помощь не собирался никто.

Я вгляделась в темные, почти черные глаза Кёсукэ с неестественно расширенным зрачком и похолодела. Кажется, он был не совсем в себе. Вернее, совсем не в себе — какие-то одурманивающие травы? Напитки? Что в двенадцатом веке принимали в качестве наркотиков?

— Я лишь не хочу расстраивать матушку, — мне пришлось солгать и отвести в сторону взгляд.

Я была не в той позиции, чтобы противостоять брату — сильному, молодому мужчине.

Он криво хмыкнул, и с содроганием я заметила, как напряжены его лицевые мышцы. Его улыбка больше походила на судорогу. Хватка на моем запястье усилилась: больно было даже кости.

— Она расстраивается всякий раз, когда видит тебя, глупая сестра. И, надо признать, повод у нее весомый, ведь ты сломала ей жизнь, — запрокинув голову, он рассмеялся. — Так может, наоборот, стоит позволить ей подольше побыть без тебя? Или ты все же рвешься к женишку? Маленькая предательница, все вы девки такие…

Кёсукэ забормотал что-то совсем невразумительное. От боли на глазах навернулись непрошенные слезы — совсем сейчас неуместные! Мне нельзя, никак нельзя раскисать перед этим злобным созданием.

Голова шла кругом от его слов. Йоко сломала матери жизнь? Что это значит? Значит, мне не показалось.

Неприязнь Акико к дочери была настоящей. И очень-очень сильной.

Бедная девочка. Как же ты жила посреди всего этого?..

— Ай! — непроизвольно вырвалось у меня, когда вторая рука Кёсукэ сжала мое плечо.

— Молчишь, продажная дрянь? Готова раздвинуть ноги перед Минамото?

Да что он несет! Совсем местные наркотики отшибли остатки разума? Брак Йоко — договорной союз, заключенный главами кланов. Девочка, даже захоти она, никак не смогла бы этому помешать.

Я уже набрала воздуха, чтобы попытаться вразумить Кёсукэ, когда в другом конце коридора послышались тихие шаги, а знакомый голос приказал.

— Отпусти ее.