Таро

В Камакуре лил дождь, когда я и Мамору-сан подъехали к первым из трех ворот в столицу. Темно-серые облака низко висели над городом, окутывая их плотной шапкой и скрывая от взгляда вершину холма. Воды залива Кагами были таким же серыми, как и небо, и в них отражались беспросветные, мрачные тучи.

Мамору-сан недовольно ежился и выше задирал ворот плаща. Мы давно уже вымокли, и одежда не спасала от хлестких, косых струй ледяного дождя. Первого осеннего дождя.

Я не знал, достиг ли уже отец и сёгун Камакуры: не мог отправить гонца, иначе это вызвало бы ненужные подозрения. Весть о предательстве Ацуми-сана я должен был доставить скрытно, и потому пришлось положиться на удачу. Мы решили, что, если не застанем отца в столице, выдвинемся навстречу их войску. Иного выхода не было.

Низко надвинув капюшоны на лица, мы проехали сквозь первые врата, и мной овладела и радость, и гнев. Стража даже не остановила нас, хотя мы скрывали лица — и это в то время, когда по стране свободно разгуливали вооружённые отряды сохэй! Нас не окликнули, не попросили представиться, не задали ни единого вопроса, а ведь мы ехали верхом, на высоких, статных жеребцах, и при нас было оружие…

Когда мы миновали ворота, я досадливо цыкнул, не скрывая своего недовольства. Дома за подобную нерадивость полагалось жестокое наказание. Здесь же…

— Поднимемся чуть выше и попробуем расспросить о сёгуне. Уж торговцы должны что-то знать, — наклонившись ко мне, шепнул Мамору-сан.

Я кивнул, озираясь по сторонам. Только будет ли торг в такой дождь: на узких улочках Камакуры нам почти не встречались досужие зеваки. Никто не хотел покидать уютных стен, когда из неба хлестали ледяные потоки воды.

Свежая рана в плече заныла, и я с тоской вспомнил об отваре, что умел унимать боль. Лекарь сказал, что его нельзя пить дольше трех дней, и вчера вечером я выпил последнюю чарку. И прямо с утра боль подхлестнула меня на ноги еще раньше, чем я проснулся. Бронебойный наконечник порвал мне мышцы и связки. Рана от него всегда заживала гораздо дольше, чем от обычной стрелы, и исцеление проходило болезненнее… Я старлся поменьше шевелить правой рукой и все делать левой и не единожды уже вспоминал отца. Как он привык к этому? Как смирился с тем, что остался одноруким?..

— Господин! — наставник, перехватив поводья, резко дернул моего жеребца в сторону.

Задумавшись, я не услышал, как самураи, что служили во дворце, кричали не многочисленным зевакам на узких улицах разойтись и уступить дорогу. Мамору-сан вовремя убрал меня с пути кого-то из знати: небольшая группа людей лихо промчалась мимо нас, и последовавший за ними ветер смахнул мой капюшон.

Я успел его перехватить и скрыть лицо, и с остервенелой, застаревшей ненавистью узнал в одном из мужчин, проследовавших вниз по улице, Кёсукэ. На мгновение мне показалось, что он обернулся. Но я моргнул, и его отряд уже скрылся за поворотом.

— Быть может, он едет встречать сёгуна? — проследив за моим взглядом, предположил Мамору-сан.

— Быть может, — я скрипнул зубами.

Мы враждовали, сколько я себя помнил. Сейчас я уже даже не мог сказать, как давно это началось. И — с чего? Впервые мы подрались, когда мне было шесть, а ему — почти девять. Он подначивал, подначивал меня, и, конечно же, я не выдержал. Налетел на него с кулаками, словно сын крестьянина, да еще в момент, когда нас окружали самураи… Конечно же, наказали меня — как зачинщика драки. Помню, как о несдержанном, невоспитанном сыне Такеши Минамото шептались люди. Я загорелся желанием отомстить, и сделал это в нашу следующую встречу…

С тех пор не изменилось ничего, лишь драки стали гораздо жестче, а мы оба — вспыхивать гораздо быстрее.

В последние несколько раз мы сцепились из-за Йоко…

Невольно я сильнее стиснул поводья и тотчас зашипел сквозь зубы, напрасно потревожив раненое плечо.

— Идем. Нужно спешить, — я чуть сжал колени, правя лошадью, и посмотрел на Мамору-сана.

Тот все вглядывался вдаль: туда, где скрылся отряд Кёсукэ. Он повернулся и, помедлив, кивнул, и мы направились ко вторым воротам вверх по холму, все еще под проливным дождем.

— Он должен сражаться. Должен проливать свою кровь — так же, как все мы, — вслух пробормотал я, плотнее кутаясь в намокший и набрякший капюшон.

После сожженного монастыря и людей, что мертвецами остались лежать на той земле, Камакура — спокойная, мирная, нетронутая сражениями — раздражала. Раздражала человеческая беспечность, их праздные шатания под дождем… Но больше всего раздражало бездействие самураев, что служили сёгуну. Бездействие их и бездействие сыновей сёгуна. Оба отсиживались в столице. Никто не испытывал тягот походной жизни, никто не убивал и не рисковал быть убитым…

Я помнил рассказы отца о войне с Тайра. Которая началась не на пустом месте. Желание взять императора под контроль появилось, когда чаша терпения старых, уважаемых самурайских родов окончательно переполнилась, и слабый, жалкий правитель не начал вызывать у всех омерзение.

— Эй, вы! Вы, двое! — нам в спину долетел незнакомый, грубый голос. — Остановитесь! Приказываю именем сёгуна.

Желание приударить пятками коня и сорваться с места было велико, но погоня на узких улицах Камакуры была никому не нужна, и поэтому я потянул на себя поводья, и Мамору-сан поступил также. Не спеша, я расправил плечи, стряхивая с плаща капли дождя, и откинул капюшон, позволив ему упасть на спину. На голову тотчас обрушился ледяной поток, но, не обратив на него внимания, я повернулся и посмотрел на человека, который нас окликнул. Им оказался самурай в кимоно с нашивкой клана Татибана, и одно это заставило меня нахмуриться. Обычно служащие во дворце носили на себе символ принадлежности к сёгунату… Они подчинялись не главе клана, а военному правителю страны.

— Назовите себя! — велел звонким голосом безусый юнец, и я хмыкнул.

Мамору-сан уже приготовился изложить легенду, которую сочинил для нас обоих, когда с другой стороны улицы — там, где дорога уходила за поворот — раздался еще один голос. Знакомый. Мерзкий.

— Так, так, так. Я знал, знал, что мои глаза меня не подвели. Ты и впрямь осмелился заявиться в столицу, Таро.

Что ж. Значит, он узнал меня — в ту секунду, когда поток воздуха сорвал капюшон с головы.

Следом за голосом послышалось лошадиное ржание и цокот копыт. К нам приближался весь отряд, который сопровождал Кёсукэ. Вскоре его люди полносстью перегородили всю улицу, и пути к отступлению были отрезаны.

Как будто я собирался отступать.

Я повернулся и встретился с ним взглядом. Кёсукэ хотел казаться насмешливым, но внутри него клокотала та же ярость, что бежала по моим жилам. Та же сжигающая все на своем пути злость.

— Что тебе нужно? — спросил я, думая о письме за подписью Ацуми-сана, которое я вшил в кимоно на груди.

Что бы ни случилось, оно должно быть доставлено отцу. Иначе все было зря.

— Как ты посмел явиться в Камакуру? — он прищурился. — После всего, что сотворил?

— О чем ты? — я небрежно пожал плечами. — Твой отец, сёгун, никак меня не наказал. Я не сотворил ничего.

Кёсукэ дернулся, словно я его ударил, и еще крепче впился побелевшими пальцами в поводья.

— Это упущение моего отца я сейчас исправлю, — он оскалился, показав зубы.

Он двигался, словно заторможенный. Как после крепкого удара по голове. Говорил, странно растягивая слова. Его голова постоянно дергалась из стороны в сторону — теперь я это заметил. Он скрежетал зубами и облизывал губы, и язык вываливался из его рта, и он никак не мог это контролировать…

Зависимость от белого порошка усугубилась. Стала еще крепче. Кёсукэ уже не был собой. Он превратился в раба своей зависимости.

Во рту сделалось горько, и я сглотнул. Когда-то он казался мне достойным противником. Я хотел одолеть его, хотел сойтись в поединке и победить. Хотел что-то доказать. Теперь же мне хотелось лишь брезгливо одернуть плащ и отойти от Кёсукэ подальше, словно его зависимость могла запачкать и меня тоже.

— Схватите его! — взвизгнул он и махнул рукой в мою сторону.

Я услышал тихий шелест обнажаемой катаны: Мамору-сан рядом со мной вытаскивал из ножен оружие. Я положил ладонь ему на предплечье и, чуть сжав, покачал головой.

— Ты в своем уме? — я повернулся к Кёсукэ, у которого из рта только пена не шла: настолько он казался потерявшим голову. — Я — наследник клана Минамото. Ты — второй сын своего отца. По какому праву ты приказываешь самураям Татибана схватить меня?

Он моргнул — раз, другой — пока осмысливал услышанное. Потом рассмеялся визгливым, истеричным смехом.

— Схватить его! Ну, живо! — повторил он, размахивая руками.

— Вы будете казнены, если исполните его приказ, — я посмотрел на самураев в одеждах Татибана.

Они колебались. Кёсукэ давно лишился разума, но они — нет. Его приказ выглядел полнейшим безумством. В иное время он мог бы послужить поводом, чтобы развязать войну.

— Кого вы слушаете?! Я — ваш господин! — он взревел. — Я велю: схватите его, схватите! Иначе я сам вас казню!

Несколько людей и его отряда направили лошадей в нашу сторону, и Мамору-сан все же достал катану из ножен.

— Вы — глупцы, — сказал я самураям, обхватив рукоять оружия левой рукой. — Он не вправе отдавать вам такие приказы, он не сёгун и не наместник, и не глава клана… Вы не обязаны подчиняться.

Они заколебались, один из них остановился на половине пути, но пятеро по-прежнему двигались в нашу сторону.

— Кого вы испугались? Он теперь такой же однорукий калека, как его отец! — Кёсукэ, наконец, разглядел, что я берег правую руку.

Теперь дернулся словно от пощечины уже я. Оскорблениями отца он выводил меня из себя уже долгие, долгие годы. Я думал, что давно научился сдерживаться, но, кажется, ошибался. Мамору-сан встал передо мной и покрепче перехватил катану, занес лезвие, готовый встретить любой удар.

Но удар не обрушился. Зазвучал звук рога: сёгун возврашался во дворец. Значит, Кёсукэ действительно направлялся встретить отца, как мы и подумали.

Рог звучал все громче и громче. От первых ворот раздались крики: стражи разгоняли немногочисленных зевак, требуя дать дорогу отряду сёгуна.

Где-то в стороне яростно, неистово зарычал Кёсукэ. Его самураи, растерянные и не знающие, что теперь делать, так и замерли посередине между нами и им. Сквозь струи дождя я вгляделся в их лица, чтобы запомнить.

Мамору-сан не сходил с места, защищая меня, пока первые всадники не показались на дороге внизу холма, и вскоре самураи заполняли собой всю узкую улицу. Я нашел взглядом сёгуна и отца — мокрых и мрачных, как грозовое небо у нас над головами. Я продолжал безуспешно вглядываться в толпу, выискивая Йоко, но так и не смог ее увидеть. Это меня насторожило, и я мгновенно подобрался и посмотрел на отца: тот казался удивленным, а такое случалось редко.

— Сын? — сёгун окликнул Кёсукэ, потом увидел меня и нахмурился еще сильнее, недовольный и разочарованный. — Наследник Минамото? — ледяным голосом он обратился ко мне, использовав самое официальное обращение из возможных.

— У меня срочные вести из монастыря сохэй, который мы захватили, — сказал я, оттеснил плечом Мамору-сана и выехал вперед.

Я смотрел на отца, размышляя о странном поведении сёгуна, и потому даже боковым зрением не заметил, как Кёсукэ бросился ко мне.

Как раз с правой стороны, где я не мог двигать раненой рукой.

Короткая тень мелькнула с боку, и в самую последнюю секунду, посреди проливного дождя и серых туч, я увидел слабый отблеск скрытого облаками солнца на занесенном лезвии.