Таро

— Отправь вперед двух дозорных. Мы дождемся их возвращения.

Мамору-сан, мой наставник и человек, учивший меня владеть катаной, молча кивнул и развернул коня. Вскоре я услышал его громкий голос, когда он начал раздавать приказы.

Приложив ладонь к глазам, я прищурился, вглядываясь вдаль. Так тихо. Слишком тихо. Слишком не похоже на трактат, по которому недавно прошла армия, возглавляемая сёгуном.

— Разбивайте лагерь, — я спешился первым и отдал приказ, и мои слова вскоре разнеслись по всему войску. — Мы заночуем здесь.

Я чувствовал спиной недовольные взгляды. Но вслух, мне в лицо возразить никто не посмел.

Я с легкостью мог предугадать, что хотели сказать самураи, превосходившие меня прожитыми годами и опытом сражений. Мы опаздывали, и нам следовало бы поторопиться.

Сёгун будет ждать нас ранним утром на рассвете, а если мы заночуем здесь и сейчас, не пройдя и половины дневного перехода, то никак не успеем оказаться на месте встречи с первыми лучами солнца.

Я также знал, что несогласные не преминут показать зубы. Не сейчас, так во время вечерней трапезы. Не мне в лицо, так за спиной.

Но меня учили доверять своему чутью. Всегда и везде. Полагаться на него. И не поступать с ним вразрез. А сейчас я смотрел на пустующую дорогу перед моим отрядом, и чувствовал, как несуществующая шерсть вставала на загривке.

Слишком тихо. Слишком спокойно. Слишком… пустынно. Никаких следов пребывания армии сёгуна на протяжении всего пути. Оставалась вероятность, что он повел самураев другой дорогой, чтобы избежать преждевременных столкновений с монахами-сохэй, но в таком случае уже сёгун никак не успевал к завтрашнему рассвету.

Лучше я принесу извинения за свое опоздание и приму наказание, а также стерплю дюжину недовольных взглядов, чем приведу свой отряд прямо в западню.

— Таро-сан, не лучше ли нам будет остановиться в низине? — первые возражения не заставили себя ждать. — Ручей там ближе…

Я знал этого самурая, который со мной заговорил, по прошлым походам. Отцу он никогда не смел перечить. Зато мне — сполна. Не проходило и дня, чтобы Даики мне не возразил.

— Не лучше. Мы остановимся здесь, — я передал поводья в руки подошедшего слуги и направился обойти небольшой лагерь.

Мы покинули поместье Фудзивара несколько дней назад. Отец отправился в южные земли, а я, с меньшей частью войска, — на север, где должен был встретиться с сёгуном. Непродолжительное восстание уже успело прокатиться по стране сметавшей все на своем пути волной. Нам встретились несколько разоренных поселений и подожженные рисовые поля, которые едва тлели, когда мы проезжали мимо. Мы видели следы позорных казней тех монахов-сохэй, которых удалось поймать солдатам, присягнувших на верность сёгуну. Восставшим против империи не дарили последнюю милость и не позволяли совершить сэппуку, и потому их отрубленные головы венчали пики длинных столбов, под которыми валялись разрубленные пополам белые маски.

Не все были согласны с подобным жестоким устрашением. Два с половиной десятка лет назад многие монастыри, сейчас восставшие, в войне Тайра против Минамото заняли сторону моего клана. Мальчишкой я слышал разговоры самураев — свидетелей тех битв. Все, как один, говорили о том, что без помощи монахов-сохэй исход войны мог быть иным.

Вечером в лагере развели костер — первый с того дня, как мы покинули поместье Фудзивара. Нам не от кого было прятаться и некуда было спешить.

Привычные вечерние разговоры отдавали сегодня тоской. Столбы с отрубленными головами, которых именно за этот день мы увидели в избытке, не понравились многим.

— Еще год назад они сражались с нами бок о бок, — бурчали старшие из самураев. — А теперь висят на позорных палках… словно какие-то отбросы, словно преступники…

— Они и есть преступники, — Мамору-сан вскинул голову от плошки с рисом. — Они восстали против сёгуната.

— Ай-й-й, — говоривший махнул мозолистой рукой. Его морщинистое лицо скривилось, словно он услышал какую-то глупость. — А разве ж справедливо это, когда сёгун нарушил свое слово? И так задушил податями, куда сильнее?!

Ему в ответ послышался гул одобрительных голосов.

Я сидел чуть поодаль от говоривших и лишь молча слушал. Хочешь узнать своих людей — стань их частью. Так учил меня отец и наставники, и потому в любом походе я разделял те же тяготы, что и самураи. Ел то, что ели они. Спал так, как они. Преодолевал такие же расстояния. Исполнял приказы, как и они. Стоял в дозоре.

Этот поход был иным во всем. Я знал, кого они видели во мне: сына Такеши Минамото. Молодого и неопытного, впервые самостоятельно возглавившего войско. Они испытывали меня, и, если я хочу, чтобы все они по-настоящему мне подчинились, я должен доказать, что могу им приказывать.

— Тихо, — потому я вмешался в разговор, больше похожий на государственную измену. — Не тебе, Даики, осуждать приказы сёгуна. Я не желаю больше слышать ничего подобного. Ни от кого. Это ясно? — когда по их рядам прошел нестройный хор голосов, я повторил свой вопрос жестче и громче. — Это ясно? Я не слышу.

— Да, господин, — все также невпопад пробормотали они, а я поймал на себе недовольный взгляд Даики. Его морщинистое, суровое, обветренное лицо вновь скривилось в несогласной гримасе.

Долго, очень долго он ходил в походы под началом моего отца. Настолько долго, что продолжал видеть во мне сопляка-мальчишку, который бегал собирать хворост для костра по поручению самураев.

Но того мальчишки уже давно нет.

Я мог бы велеть наказать его. Выпороть палками. Но это ни к чему бы не привело. Послушания не добавило бы. Наоборот, я бы признался в собственной слабости. Военачальник, который запугивает своих людей и заставляет слушаться лишь под палкой, не достоин вести их за собой.

Уже ночью, когда костер давно потух, ко мне под навес вошел Мамору-сан.

— Дозорные еще не вернулись, — сказал он, нахмурившись.

Я мог понять его озабоченность. Прошедшего времени им должно было с лихвой хватить и на обратный путь. То, что никто из них не объявился, не предвещало ничего хорошего.

— Все равно ждем до утра, — я пожал плечами.

— Может быть, отправить кого-то вслед?

— Не нужно. Будем беречь людей.

Он кивнул, но не ушел. Выпрямил вдоль тела руки со сжатыми кулаками и посуровел лицом.

— Господин, если дозволите совет… — он посмотрел на меня, и я кивнул.

Он сажал меня на коня. Он вкладывал в мою руку катану. Чьи советы мне еще слушать?

— Даики-сан сеет гнилой рис, — Мамору-сан брезгливо поморщился. — Его разговоры отравляют почву, словно ядовитое снадобье. Ему давно пора укоротить язык.

— Я не хочу его пороть, — я отложил в сторону карту окрестных земель и поднял на застывшего в шаге от меня самурая взгляд. — Это не добавит ему покорности.

— Может, стоило бы выпороть, — он повел плечами. — Он уже не только перечит вам, господин. Он сеет смуту…

— Нет, — я мотнул головой. — Никакой порки. Пока. Это все?

— Да, Таро-сама, — Мамору-сан с трудом подавил рвущиеся возражения и замолчал. Поклонившись, он развернулся и ушел, оставив меня в одиночестве.

Я еще раз мельком взглянул на карту, задул фитиль масляной лампы и откинулся на спину на походном футоне. Если бы я мог заснуть…

Но в эту ночь, равно как и все предыдущие, меня донимали дурные мысли. Провалявшись и без капли сна в глазах какое-то время, я сдался. Вздохнув, взял в руки ножны со вдетой катаной и вылез из-под навеса. И сразу же почувствовал на себе внимательные взгляды дозорных.

На безоблачном небе сияла на редкость яркая луна. Я решил пройтись, чтобы унять сонм мыслей, что роился в голове. Подумал, что прохладный, ночной воздух остудит дурную голову.

Я должен был больше тревожиться из-за битвы, что вскоре нам предстояла. Из-за шепотков, что бродили меж самураями. Из-за невозвращения обоих дозорных. Из-за ответственности, что легла мне на плечи, когда я впервые сам, один повел за собой войско. Тень великого отца довлела надо мной, и я знал, что каждый мой промах будет слишком значителен, а каждая победа — слишком мала.

Но существенную часть моих мыслей, а это было совсем недостойно самурая, занимало не грядущее сражение. И даже не война.

Я думал о Йоко.

Думать о женщине во время военного похода — гиблое дело.

Но не думать я не мог.

Она была одна в Камакуре, во дворце сёгуна, лицом к лицу с интригами и коварством, а я — в нескольких днях пути от нее, и все, что мне оставалось, — это передавать короткие, редкие записки через самурая, пронесшего верность нашему клану через все эти годы.

Теперь я даже не знал, когда увижу ее в следующий раз.

А я хотел бы. Очень хотел.

Я помню, как впервые увидел ее. По-настоящему увидел.

В том коридоре нашего поместья, напротив ее безумного братца. Кто бы мог подумать, что маленькая женщина шагнет вперед и решит заговорить. Какое яркое пламя пылало в ее глазах… щеки алели рассерженным румянцем, тонкие ноздри раздувались от гнева. Подбородок был вздернут, словно она готовилась к атаке.

Я увидел и пропал. Каждый ее жест, каждый ее взгляд заставлял сердце срываться с размеренного стука. То, как она прикусывала нижнюю губу. Как заводила пряди волос за ушко. Как упрямо вскидывала подбородок — дерзкая девчонка. Как улыбалась дрожащими губами, пытаясь не упасть в обморок, впервые увидев мои шрамы. Как дрожала и прижималась ко мне холодными ночами в лесу…

Она была одной из смелейших женщин, которых я знал. Наравне с матерью, Томоэ и Хоши. Я никогда не хотел в жены послушную, покорную и тихую куклу. Но дочь сёгуна оказалась ничуть на нее не похожа, хотя раньше до меня доходили совсем иные слухи.

Йоко была смелой и честной, и лучшего нельзя было желать.

И красивой. Я терял голову в ее присутствии, словно мальчишка, еще не познавший женщину, и так сильно кого-то желать было недостойно самурая.

Похоже, быть неправильными самураями — то самое проклятье клана Минамото, о котором любили болтать глупцы, потому что отец как-то сказал мне, что совершил немало ошибок из-за матушки.

Теперь наступил мой черед.

И я держался так долго, как мог. Жалкое оправдание, потому что этого оказалось недостаточно. Я пришел в ту ночь в ее покои, словно глупый мальчишка, потому что не представлял, как отпущу ее, не попрощавшись. Я не хочу даже каплю ответственности перекладывать со своих плеч, потому что за все, что произошло между нами, отвечаю я, но когда Йоко потянулась ко мне и поцеловала — страстно, обжигающе горячо, все внутренние барьеры рухнули.

Больше сдерживать себя и уговаривать я не мог. И не хотел.

Я хотел сделать ее своей. Хотел обладать ею.

Чужие голоса отвлекли меня от мыслей, в которые я слишком глубоко погрузился. Они доносились от дальнего навеса, установленного на самом краю лагеря. В одном из них я узнал Даики, и это заставило меня остановиться и прислушаться.

— … помяните мое слово, из-за мальчишки накажут нас всех. А ему самому ничего не будет, сын Такеши-самы, как никак. Хоть и бездарный…

Кровь вскипела во мне, и я шагнул вперед. Но сразу же остановился, глубоко втянув воздух носом. Все внутри кричало о том, что зарвавшегося самурая нужно наказать. Хорошенько проучить.

Я колебался. Не потому, что его слова меня не задели. О, нет. Они попали точно в цель. Моя слабость. Моя уязвимость, от которой я так и не смог до конца избавиться. Все глупости, которые я совершал. Все драки, в которые влезал с Кёсукэ и другими. Все необдуманные действия, за которые потом расплачивался.

Каждый раз все это начиналось со слов обо мне и об отце. С оскорбительных сомнений. С обвинений, что доблесть клана Минамото угасла на негодном наследнике, рождение которого заняло так много лет. А оказалось, что можно было и не ждать. Ничего хорошего из мальчишки не вышло.

Сначала я бросался в драку после каждого такого высказывания. Чем и показал, как глубоко проникали под кожу злые, несправедливые слова. Так о моей слабости узнали все. И дразнить принялись с устроенной силой. Были даже два года, когда отец не брал меня с собой в Камакуру, в которую был вынужден часто уезжать. Хотел, чтобы умолкли все пересуды.

Я повзрослел и научился держать себя в руках. Не бросаться на каждого встречного. Оскорбления стали еще злее, слова — еще более желчными. В контроле над собой я почти преуспел, и только с Кёсукэ отпускал себя на волю. Слишком уж длинная история драк нас связывала. Слишком грязным у него был язык.

Чем старше я становился, тем больше находилось желающих сравнить меня с отцом. Не так держу катану, не так наношу удар. Не так хорош в битве. Не так рано убил своего первого врага. Не такой великий самурай. Не так стойко переношу боль.

Перечислять все мои недостатки можно довольно долго, но раньше с подобными шепотками в поместье Минамото я почти не сталкивался. Мне доставались лишь косые взгляды, и я никогда и никому на них не жаловался. Самурай должен быть стойким.

Но первый самостоятельный поход вскрыл не один нарыв. Оказалось, что и в войске клана было достаточно любителей почесать языками.

Сцепив зубы до судороги, я ступил назад. Последний раз, пообещал я себе. Последний раз я спускаю Даики его слова. После следующих наказание будет жестоким и неотвратимым.

К рассвету вернулись два самурая, отправленных разведать местность перед войском. Мамору-сан разбудил меня, когда я совсем недавно сомкнул глаза. Вести, что они принесли, подтвердили мою правоту. Впереди нас, вместо войска сёгуна, ждала ловушка, расставленная монахами-сохэй.

— Там есть небольшое ущелье. Узкое и тесное, — разведчики водили пальцами по карте. — Они притаились там. Мы потому и припозднились. Высматривали их до глубокой ночи.

Люди за моей спиной жужжали, словно потревоженный улей. Когда вернулись самураи, я велел разбудить все войско, чтобы они услышали дурные вести из первых уста. Я слышал множество голосов: кто-то предлагал вернуться назад, кто-то — разгромить сохэй. Иные были просто недовольны и подозревали в предательстве всех и каждого.

Я поднял голову, встретившись взглядом с Мамору-саном.

— Письмо, которое получил отец от сёгуна… где оно?

— Осталось у Такеши-самы.

— Жаль.

Помассировав виски, я снова вернулся к карте. Значит, ловушка.

— Срочно отправь гонцов к Фудзивара и на юг. Мы должны передать весть об измене. И предательстве, — велел я, и Мамору-сан кивнул.

— Надо бы дать знать в Камакуру. Что на нас тут силки расставили, — заговорил Даики, и несколько самураев за его спиной согласно закивали.

— Нет, — я мельком взглянул на него и отвернулся, не став что-либо объяснять.

— Но это было бы разумно. Они должны узнать о засаде. Ваш отец так бы…

Чтобы заставить замолчать, я его ударил. Наотмашь ладонью по щеке, и его голова чуть дернулась в сторону, а зубы клацнули друг о друга. Вокруг сразу стало тихо.

— Я сказал — «нет». Что тебе не ясно? — мрачно спросил я, когда Даики, поднеся пальцы к щеке с отпечатком моей ладони, посмотрел на меня исподлобья.

— Мне все ясно, — проскрипел он.

— Мне все ясно…?

— Мне все ясно, господин, — неохотно договорил он, и я кивнул.

— В Камакуре о засаде знают и без нас. Именно из дворца сёгуна пришло то письмо, — я снова посмотрел на карту. — Мы разделимся. Часть войска отправится через ущелье и послужит приманкой. Другая часть — зайдет к сохэй со спины. Какой там склон?

— Практически отвесный, но человек забраться сможет, — подумав, отозвался один из разведчиков.

Краем взгляда я заметил, как Мамору-сан кивнул, тщательно стараясь подавить улыбку.

— Собирайте лагерь, — велел я. — Мы скоро выдвигаемся.

Мой наставник остался, когда все самураи, повинуясь моему кивку, разошлись.

— Дозволь мне возглавить атаку на сохэй, — сказал он, и я усмехнулся. Я знал, что он попросит именно об этом.

— Нет. Ты поведешь людей через ущелье. Вторую часть войска возглавлю я.

— Таро, твоя жизнь ценнее всего… — Мамору-сан попытался меня вразумить. — Тебе не нужно ничего никому доказывать…

Он ошибался, мой наставник. Еще как нужно.

— Довольно, Мамору-сан, — я перешел с ним на сухой, официальный тон. — Пора готовиться к битве.

В его взгляде промелькнула какая-то эмоция, но он быстро спрятал ее за привычной сдержанной маской. Поджал губы и склонил голову.

— Как скажете, господин.

Пока двое слуг помогали мне надеть броню, я пытался понять, правильное ли принял решение. Они монотонными, привычными движениями завязывали многочисленные ремешки и затягивали ремни, а я вел мысленный диалог сам с собой.

Если я ошибся, то лучше будет умереть. Прямо там, в схватке с монахами-сохэй.

— Господин, все три послания отправлены, — ко мне стремительно подошел запыхавшийся писарь.

Я кивнул, думая совсем о другом, а потом резко крутанулся в его сторону и крикнул.

— Постой! Откуда взялось третье? Я велел: одно Фудзивара, второе — отцу.

— Но самурай сказал о трех посланиях. Третье — в Камакуру. С вестью о том, что мы угодили в засаду, — дрожащим голосом отозвался мужчина и рухнул передо мной на колени, раскрытыми ладонями коснувшись земли. — Мой господин, простите негодного, старого…

— Довольно, — я поморщился. — Встань и скажи, как звали того самурая.

Писарь не успел открыть рот, а я уже знал, какое имя он произнесет. Знал и проклинал самого себя за бесчисленные шансы, которые дал ему.

— Д-даики-сан, — заикнувшись, проговорил тот бледными, бескровными губами.

От злости и раздражения хотелось зарычать. Я стиснул катану и широким шагом направился в сторону, где Мамору-сан выстраивал войско. Среди всех остальных стоял и Даики. Я заметил его надменную ухмылку еще издалека.

Когда я приблизился к нему и группе воинов, в окружении которых он стоял, им хватило разума отойти. Наверное, что-то в моем лице сказало им, что снисхождения и поблажки закончены.

— На колени, — сказал я, встретившись с Даики взглядом.

Тот не выглядел ни раздосадованным, ни удивленным. Он тоже знал, зачем я пришел. За нашими спинами поползли шепотки. Я увидел мелькнувшую сбоку тень: Мамору-сан продирался сквозь толпу, чтобы быть ближе ко мне.

— На колени, — повторил я, когда он не послушал с первого раза, и резким движением ноги устроил ему подсечку.

Не ожидавший этого самурая неловко завалился вперед и опустился на одно колено.

— Мне ударить по второму? — процедил я, сквозь плотно стиснутые зубы.

От гнева в ушах начало уже шуметь.

Пробормотав что-то одними губами, Даики нехотя опустился и на второе колено.

— Как ты посмел нарушить мой приказ? Как ты посмел своевольно отправить послание в Камакуру? Когда я прямо запретил это делать?

Гул голосов вокруг нас усилился. Даики, ничуть не устыдившись, вскинул голову и впился в меня непримиримым взглядом.

— Потому что ты ошибся, мальчишка! Это глупость, твое решение… а я сделал то, что сделал бы…

Он не договорил: хлесткий удар Мамору-сана закрыл ему рот и опрокинул навзничь. Закашлявшись, он сплюнул на землю выбитый зуб. Его взгляд по-прежнему пылал непокорством, и в тот самый момент я поняла, как все должно закончиться. К чему все шло с самого начала.

Ты должен убить в себе мальчишку, Таро.

— Это измена, — тихо и твердо сказал я.

Говорить было непросто. Слова тяжелыми камнями срывались с губ и оседали в повисшей тишине.

— Ты нарушил мой приказ. Ты ослушался. Ты неоднократно их нарушал, но этот стал последним, — нарочито медленно я положил ладонь на рукоять катаны и потянул ее из ножен.

Вольно или невольно, но я давал ему шанс одуматься. Шанс по-настоящему упасть на колени и вымолить прощение. Но дерзкий огонь, сверкнувший в его глазах, сказал мне, что я все делаю правильно.

Ему не нужно мое прощение. И мои приказы он исполнять не намерен. Сегодня — письмо против моей воли. А завтра? Заключенный за моей спиной союз с монахами-сохэй? Перемирие?.. Я буду последним глупцом на свете, если не прекращу это здесь и сейчас. Раз и навсегда.

Убей в себе мальчишку, Таро.

Резким движением я полностью обнажил катану. С тихим шелестом она вышла из ножен, приковав к себе все взгляды. В глазах Даики впервые мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Это измена, и наказание за нее — смерть.

Я сделал один короткий, быстрый замах, и его голова с застывшим навечно удивленным выражением лица покатилась мне под ноги. По толпе прокатился несдержанный гомон и ропот. Ожидали ли они подобное?

Не могли. Ведь до конца в себе не был уверен я сам.

— Это ждет каждого, кто осмелится нарушать мои приказы, — я брезгливо стряхнул кровь с лезвия на землю. — Уберите его, — короткий кивок в сторону обезглавленного тела Даики. — И заканчивайте сборы, мы и так задержались. Пора разбить тех, кто пытался заманить нас в смертельную ловушку.

— Да, господин, — их единый, слаженный ответ донесся уже мне в спину.

Еще накануне я сомневался в решениях, которые принимал.

Больше нет.