Сон в шатре на тонком футоне посреди огромного лагеря, где непрестанно звучали громкие голоса, ржали лошади, шелестела одежда и звенела броня был тем еще удовольствием. Сперва я проворочалась пару часов, с завистью прислушиваясь к размеренному дыханию Юкико и пытаясь хоть немного разобраться с сумятицей на сердце и в голове. А еще размышляла, стоит ли мне опасаться двоюродной сестры, или она не попытается убить меня во второй раз на глазах у множества людей? Нужно сказать, подобные мысли не добавляли желания закрыть глаза и повернуться к Юкико спиной.

Ближе к утру я, наконец, заснула, но лагерь начал просыпаться, и этот шум меня разбудил.

Из шатра я вышла злой и невыспавшейся, а впереди меня ждал нелегкий день. А потом еще один и еще, и еще…

— Почему мы не можем останавливаться в домах у людей?! — в сердцах воскликнула я, когда Саюри подала мне для умывания ледяную воду: за ночь она остыла. — У клана обширные земли, должны быть и богачи, и купцы, и местная знать…

Служанка втянула голову в плечи, словно опасалась удара, и боязливо огляделась по сторонам.

— Говорят, что Такеши-сама никогда не останавливается в чужих домах.

— Вот как? — я подняла на нее взгляд, чувствуя, как сотня иголочек впивается в замёрзшие щеки и ладони. — Почему?..

— Кто бы знал, госпожа, — Саюри пожала плечами и протянула мне гребень для волос.

Закончив приводить себя в относительный порядок, я решила немного побродить по лагерю. Первые солнечные лучи как раз показались над макушками деревьев и высушили выпавшую на траве росу. В воздухе все еще пахло ночной свежестью, а над поляной, на которой мы остановились, разносилось веселое щебетание птиц.

Мое идеалистическое любование природой прервал громкий голос матери: стоя у шатра с одной из своих служанок, Акико звала меня.

Закатив глаза, я вздохнула и покорно поплелась к ней, подспудно не ожидая ничего хорошего. Слишком разгневанно она выкрикнула мое имя.

— Да, матушка? — я предусмотрительно остановилась в шаге от нее, не став подходить слишком близко.

Верная Саюри, следовавшая за мной бесшумной тенью, стояла сбоку от меня и беспокойно кусала губы.

— Это правда, что вчера ночью ты шлялась по лагерю, словно непотребная девка, а потом позволила этому сопляку себя поцеловать? — прошипела Акико угрожающим тоном, едва ли не выплевывая каждое слово мне в лицо.

Я бросила быстрый взгляд на служанку, маячившую за спиной матери: какая-то старуха со злющим взглядом и седыми волосами довольно ухмылялась и даже не пыталась спрятать злобу.

— Отвечай! — рявкнула Акико, потеряв терпение. — Отвечай, дрянная девчонка!

Йоко — бедная мертвая девочка — просто заледенела. Память тела сыграла сейчас против меня. Я не могла толком ни пошевелиться, ни рот открыть. Душа умершей Йоко боялась матери сильнее смерти, и потому она оцепенела, когда Акико принялась орать и сыпать оскорблениями.

Я ничего не могла поделать, просто ничего.

— Непотребная девка! — взревела Акико, которой и не нужны были мои слова. В один шаг она преодолела расстояние между нами и отвесила мне две болезненных пощечины: раз, другой!

— Позор нашего рода! Во дворце сёгуна и шагу из своей комнаты не ступишь! Как ты смеешь так позорить отца и своего господина?!

Пришедшая вместе с пощечинами боль отрезвила и позволила мне вернуть контроль над телом. Я отмерла вместе с Йоко, тряхнула головой и вскинула к лицу руки, и третий удар матери угодил мне по запястью. Акико взвыла, задев собственную ладонь, и едва не набросилась на меня с кулаками: помешал появившийся из неоткуда сёгун.

Он схватил жену за руки и повернулся ко мне.

— Что ты опять натворила?! — спросил свистящим, тихим шепотом, и я проглотила горькую обиду и все свои жалобы.

Ну, конечно. Я натворила.

А не моя мать сошла с ума и набросилась на меня ни с того ни с сего.

— Целовалась со своим женихом, отец! — вскинулась я, решив, что терять больше нечего. — Тебе же нужен этот союз! Вот я и занималась его укреплением.

Судя по опешившему лицу Нарамаро, он впервые в жизни услышал, как дочь решила постоять за себя, а не молча сносить все оскорбления.

— Акико?.. — теперь он повернулся к жене, которую по-прежнему удерживал за запястья.

Щеки жутко болели, я физически чувствовала, как горели на них следы, оставшиеся от ладони матери. Я ненавидела, когда били по лицу. Мне казалось это самым унизительным, самым отвратительным наказанием. Лучше уж ремень, чем пощечины.

— Твоя дочь — непотребная девка! — выплюнула Акико в лицо сёгуна и мазнула по мне брезгливым взглядом, отчего сразу же захотелось втянуть голову в плечи и исчезнуть с ее глаз.

Но я лишь распрямилась и выше подняла подбородок. Ну, уж нет. Я на твою милость сдаваться не собираюсь.

— Женщина! — одернул ее Нарамаро и обернулся к Саюри. — Сделай что-нибудь с ее щеками, — кивок в мою сторону. — А ты, — снова к Акико, — ступай в свой шатер, и чтобы я тебя не видел и не слышал до вечернего привала!

Он грубо пихнул жену в объятия служанки, которая, по всей видимости, и подглядывала за мной ночью, и старая карга увела мою мать, что-то ей втолковывая.

Да. Я и представить этого не могла еще час назад утром, когда раздумывала, какой трудный день мне предстоит. Теперь оказалось, что всего лишь «трудный» — неподходящее слово…

— Идемте, госпожа, нужно намочить ткань в воде и приложить к лицу, — Саюри робко позвала меня, выдернув из размышлений.

Механически кивнув, я отправилась следом за ней. Синяки, наверное, не останутся. Хорошо, что кольца у японских женщин были все же не в чести, а то, которым Акико уже один раз меня оцарапала, она сегодня не надела.

Оказалось, что иметь возможность на целый день спрятаться в паланкине от окружающего мира — это благо, а не наказание, которым я тяготилась. Зато никакой полубезумной матери под боком и, как оказалось, старухи, которая за мной шпионила.

Я не знала, что происходило за стенами паланкина, потому что слуги несли нас в середине строя, в отдалении от тех, кто возглавлял отряд. Но, едва ступив наружу на вечерней стоянке, я почувствовала напряжение, вновь сковавшее лагерь.

Погода, словно вторя начавшемуся разладу, также испортилась. Еще утром светило яркое солнце, но теперь же его полностью заслонили низкие, тяжелые облака. Из-за серого неба все вокруг казалось блеклым, потерявшим свои краски. Ни радовал ни зеленый лес, теперь казавшийся чужим и мрачным, ни высокая поросль травы, ни даже расставляемые шатры, которые яркими пятнами выделялись в сгустившейся темноте.

Налетевший ветер поднял с земли сухую пыль и трепал ткань шатров, похожую на парусину, словно норовил сорвать ее с шестов и унести за собой в бесконечно-серое небо. Лошади нервно, испуганно ржали, переставляя копытами.

Саюри, которая весь путь преодолевала на своих ногах, подтвердила мои подозрения: отец и Такеши Минамото о чем-то повздорили, и по рядам самураев и слуг бродили нехорошие слухи.

— Говорят, Минамото-сама хочет пойти в обход, долгим путем, когда мы завтра покинем земли его клана, а господин сёгун торопится во дворец в Камакуре, — сбивчивым шепотом поведала мне Саюри, поливая из кувшина ледяной водой, чтобы я могла умыться.

Из-за ветра и холода, который он принес с собой, мои ладони заледенели за считанные секунды.

— Мы будем добираться целую вечность, — простонала я, представив, что случится, если отец согласится на такое странное предложение.

— Минамото-сама хотел, чтобы женщины поехали верхом, — сказала Саюри.

— Почему он хочет выбрать длинную дорогу? — я, наконец, задала главный вопрос, но служанка не знала на него ответа.

Когда Саюри неожиданно напряглась и даже расплескала чуть воды из кувшина на землю, я и сама насторожилась, с ужасом представив, кого она могла увидеть за моей спиной. Мать, решившую, что наступило время новых пощечин или оскорблений? Отца, который не все мне высказал утром и намеревался закончить? Кёсукэ, к которому было лучше никогда не поворачиваться спиной?..

— Йоко-химэ? — спросил мой жених, предусмотрительно остановившийся от меня на расстоянии в несколько шагов. — Как ты?

Я увидела, как порозовели щеки Саюри, и не смогла удержать улыбку.

— Ненавижу паланкины, — ответила я совершенно искренне.

В отличие от меня, Таро не выглядел ни уставшим, ни изнуренным мучительной дорогой. Ветер трепал полы его широких штанов-хакама и куртки, похожей одновременно и на плащ, и на халат из моей прежней жизни. Его черные волосы, собранные в традиционную самурайскую прическу, лезли ему в лицо и глаза.

Держась на чинном расстоянии друг от друга, мы прошли вглубь лагеря — сегодня опушка леса, на которой мы остановились для ночлега, была намного меньше предыдущей, и шатры стояли гораздо плотнее друг к другу, и уже не было разделения на половины Минамото и Татибана: главы кланов и их семьи ночевали рядом.

И я не знала, хорошо это или нет. Возможно было бы лучше нам всем держаться поодаль. Кёсукэ не предсказуем, моя мать — тоже. Да и Таро загорался как спичка, когда слышал оскорбления моего брата.

Я подняла взгляд наверх: небо по-прежнему хмурилось, словно перед дождем. Только грозы нам не хватало…

— Я слышала, что твой отец настаивает, чтобы мы отправились дальней дорогой. Почему? — спросила я, когда мы остановились в нескольких метрах от шатра, который я делила с Юкико.

Мимолетная гримаса пробежала по лицу Таро, но он быстро взял себя в руки.

— Из-за мятежа монастырей, — сказал он так, словно это было чем-то очевидным.

Возможно, для всех, но не для меня.

— Короткая дорогая лежит через земли мятежников, — заметив мое удивленное лицо, пояснил он. — Армия сёгуна их подавит, но для начала ей нужно добраться сюда из Камакуры.

Он усмехнулся как-то особенно недовольно, и я поняла, что это являлось очередным камнем преткновения между Такеши и моим отцом.

— Нам угрожает опасность?

— Тебе не о чем волноваться, Йоко-химэ. В нашем отряде достаточно самураев, чтобы тебя защитить.

Если бы Таро только мог знать, как он тогда ошибался…