— Йоко-химе. Дело в моей невесте.

Я в испуге отпрянула назад и спиной неловко задела торчавшую ветку. Листва на кустах, в которых я притаилась, зашелестела — оглушительно громко, словно намеренно указывая на меня. Руки покрылись мурашками, в горле пересохло и, затаив дыхание, я застыла на одном месте, сжавшись в комок и жалея, что я не могу исчезнуть совсем.

— Что такое? — до меня донесся вопросительный голос Такеши Минамото.

Теперь я не могла их видеть и не могла наблюдать за мимикой, чтобы понять эмоции. Мне оставалось лишь гадать.

— Показалось, — отозвался Таро спустя бесконечное долгое ожидание, наполненное напряженной тишиной и отчаянным стуком моего сердца. — Если позволишь, я бы договорил уже в доме. Становится холодно.

Если Такеши и удивился этой просьбе сына, то вслух ничего не сказал. Они вообще не обменялись больше ни одним словом, и вскоре до меня донесся плеск воды и шорох купальных простыней. Я тихо, облегченно выдохнула и решилась оторвать щеку от земли, к которой я припала, стоило Таро насторожиться.

Когда вокруг стихли все звуки, я выждала еще некоторое время перед тем, как окончательно распрямиться. Онсэн был пуст. Ничто не напоминало о том, что лишь недавно в нем вели разговор отец и сын.

На негнущихся, дрожащих ногах я бросилась прочь, вглубь сада, спеша к Саюри. Ждет ли она меня? Бедняжка, наверное, тоже умирала от страха: одна, глубокой ночью, в темноте, среди жутких, незнакомых звуков.

Нет, она точно заслужила свой черепаховый гребень.

Когда я показалась на тропинке, Саюри едва не накинулась на меня с объятиями и остановилась в самый последний момент, все же вспомнив о приличиях. Я тоже была безумно рада ее видеть. Те минуты дичайшего страха, когда я ждала, что вот-вот над моей головой разойдутся ветви кустов, и я услышу громовой голос Такеши Минамото, которым он вынесет мне приговор, перевернули в моем сознании все с ног на голову. Только тогда я по-настоящему осознала, что задумала и чем это могло для меня обернуться. Все же порой мне было трудно поверить в происходящее, и я словно относилась к жизни, как к игре.

Чудовищная, чудовищная ошибка.

В этой игре травят и убивают людей. В этой игре мне снесут голову одним ударом катаны, и самурай, занесший меч, даже не поморщится, если будет на то приказ его господина.

— Госпожа! — Саюри сжала мои руки, что было против всяких правил, и решительно потянула меня за собой: подальше от темного, мрачного сада; подальше от онсэна и опасности.

— Я думала, что умру от страха, госпожа, — пожаловалась она, когда впереди показались знакомые очертания главного дома поместья.

К тому моменту сердце уже перестало бешено колотиться, и я вернула себе зачатки хладнокровия.

— Все закончилось хорошо, — неуверенно утешила я служанку, сцепив в замок пальцы.

А я так и не узнала самого важного. Что собирался рассказать отцу Таро? Что со мной не так?..

Самым неприятным во всей ситуации было то, что я сама могла бы назвать с десяток своих проблем, которые могли бы заставить Таро насторожиться. Их было немало, и ни одна не осталась для него незамеченной.

Тут я была уверена, Таро не был ни слепцом, ни глупцом.

Боже мой!.. Ко мне внезапно пришло четкое осознание, что моя жизнь висит на волоске, на тонкой нитке, которую я самостоятельно зачем-то пытаюсь разорвать последние дни…

Ночью, конечно же, я почти не спала. После испытанного страха не могла заснуть ни я, ни Саюри, и потому я решительно поднялась с футона прямо с восходом солнца. Впрочем, многие слуги и самураи также не спали в столь ранний час: заканчивали последние приготовления перед скорым отъездом.

Завтракала я, как и ужинала, в своей комнате в одиночестве. Я бы вознесла молитву богам за такой подарок, если бы знала, какую. Мне предстоял долгий путь до дворца сёгуна в Камакуре вместе с семьей и Минамото, я еще успею сполна насладиться компанией братца и двоюродной сестры.

Вскоре после завтрака мы собрались снаружи главного дома поместья, где официально попрощались с Наоми Минамото: она не будет сопровождать в пути мужа и сына. Женщина выглядела бледной, но ничего больше не выдавало в ней волнения, которое она, я была уверена, испытывала.

Она поклонилась сёгуну, который вскоре после этого ушел, чтобы отдать самураям приказы, и обменялась ледяными взглядами с Акико. От двух женщин веяло лютым холодом, и даже яркое солнце на безоблачном небе не могло согреть воздух вокруг них.

Когда пришел мой черед, Наоми вручила мне небольшой, почти невесомый сверток: вытянутый шелковый мешочек. Она накрыла мои ладони своими, и ее взгляд немного потеплел.

— Открой в дороге, Йоко-химэ, — сказала она, невозмутимо игнорируя взгляды, которые на нее бросала Акико. — И не сочти мой подарок за насмешку. Когда-то очень давно я полагалась на эту вещь, как на свое спасение.

Ее губ коснулась слабая улыбка, и Наоми заставила меня наклонить голову, чтобы оставить на макушке едва ощутимый поцелуй.

— Береги себя, Йоко-химэ. Мы увидимся весной, — и, сжав мое запястье чуть сильнее, она ступила назад.

После этого по мощеной дорожке через сад мы направились к воротам, возле которых всего лишь два дня назад встречали вернувшихся мужчин. Теперь на том же самом месте вновь выстроились самураи: но уже с другой целью.

Сосредоточенный, хмурый Таро ходил между мужчинами, что носили на куртках герб Минамото, и о чем-то негромко с ними переговаривался. Такеши и сёгун, хоть и стояли рядом, но друг на друга не смотрели. Мой безумный брат уже красовался верхом: благо на этот раз вдали от всех, в конце строя самураев Татибана.

Таро повернулся, когда мы вышли из сада, и впился меня взглядом, из-за которого я на секунду потеряла равновесие. Пошатнувшись, я выпрямилась, но страх вернулся ко мне со стократной силой. Он так смотрел на меня…

Он знает, знает, знает. Каким-то образом он заметил меня вчера.

Погрузившись в пучину тревоги, я пропустила мимо и прощальные речи, и напутственные слова. Очнулась, когда Акико подтолкнула меня в спину — в сторону роскошного паланкина Норимоно, сплетенного из крепчайшего бамбука каштанового цвета.

Я успела обернуться и заметить, как Таро порывисто обнял мать и поспешил придержать для отца поводья жеребца, пока тот взбирался в седло.

Хорошо, что Саюри утром рассказала мне, на чем совершали путешествия благородные дамы в Японии, и я успела подготовиться к тому, что увижу.

Слуга отодвинул в сторону часть боковой стены паланкина Норимоно, как в домах отодвигали двери-фусума, и, склонившись едва ли не до земли, я залезла внутрь. По бокам от меня были небольшие оконные проемы, идущие в ряд и затемненные плетеными бамбуковыми циновками-судари. Те, в свою очередь, крепились к стенам медными крючками.

Я сидела на циновке, напоминающей татами, и для удобства под ноги полагалась небольшая подушка, похожая на те, которые использовались во время трапез за низкими столами. Справа и слева я нашла подлокотники, а когда откинулась чуть назад, то уперлась в спинку, которая была прикреплена также к задней стенке.

Свободного пространства было чудовищно мало. Я не могла не выпрямиться в полный рост, ни вытянуть толком ноги. Все время полагалось сидеть в традиционной позе: на коленях, сложив руки на бедрах, но я никак не могла к ней привыкнуть.

Рядом с подлокотниками я нашла небольшую шкатулку и досочку, напоминавшую поднос. О боже мой, надеюсь, нас не заставят есть внутри на ходу, и мы сможем изредка выходить наружу!

Самым варварским в Норимоно было то, что его несли слуги, держа в руках длинные шесты из древесины-каяки. Шестеро человек будут задействованы в переноске одного паланкина, а таких было три: мой, Акико и Юкико.

Прозвучавший звук рога вырвал меня из терзаний. Паланкин дернулся, зашатался, и я закрыла рот ладонями, чтобы не взвизгнуть. Я услышала счет, с которым слуги отбивали шаги, и постепенно движение стало более плавным. Меня больше не трясло, словно на дороге, полной кочек и ям.

Я успела обернуться напоследок и сквозь тонкую циновку на окнах разглядела одинокий силуэт женщины, неподвижно застывшей прямо в середине распахнутых ворот. Сердце сжалось, и я вспомнила о подарке Наоми.

Когда я откинула шелковую ткань, то увидела у себя в руке пять длинных спиц, заострённых с обеих сторон. Секунду я смотрела, ничего не соображая, пока не поняла, что Наоми подарила мне сен-боны.

Металлические, обоюдоострые иглы, которые женщины прятали в прическу для своей защиты. С их помощью можно было убить человека, нанеся лишь один, смертоносный удар по болевой точке.

Что это значит, госпожа Наоми?

Это предостережение или поддержка?

* * *

Дорога оказалась ровно настолько ужасной, какой я ее себе и представляла. Медленной, изнуряющей, тоскливой. Слуги не могли быстро нести палантины, в которых путешествовали женщины, и весь отряд был вынужден подстраиваться под их невысокий темп. По моим самым оптимистичным прикидкам получалось, что за день мы преодолевали максимум сорок километров, и это было чудовищно маленькое расстояние.

Я не понимала, как это вяжется с разговором между Такеши и Таро, который я подслушала: про грозящую опасность, каких-то мятежников, восстание и желание сёгуна как можно скорее вернуться в Камакуру.

И при этом мы двигались со скоростью черепахи, и, разумеется, не могли разделиться.

Под конец уже первого дня я, которая никогда в жизни не сидела на лошади в прошлой жизни, начала мечтать о поездке верхом. По крайней мере, меня не будет укачивать от неровных, рваных движений, с которыми несчастные слуги тащили палантин.

Я возблагодарила всех богов, когда вечером мы, наконец, остановились на привал. Оказавшись снаружи палантина, первые несколько минут я не могла ступить и шага: тысячи иголок кололи мои затекшие ноги. Настоящим благословением было больше не качаться, будучи подвешенной в воздухе, и чувствовать, как свежий, прохладный ветер ласкает лицо. Внутри Норимоно стояла липкая духота, ведь все окна были намеренно прикрыты циновками, чтобы никто не мог подглядывать за женой или дочерью сёгуна.

Тем временем слуги и самураи начали разбивать лагерь, обустраивая ночлег. Саюри помогла мне освежить руки и лицо прохладной водой и проводила в шатер, который поставили одним из первых. Его мне предстояло делить с Юкико.

Прекрасно.

Шатер был небольшим и довольно примитивным сооружением: ткань, похожая на современную парусину, крепилась и натягивалась на деревянные жерди, создавая подобие купола в две трети человеческого роста. Землю спрятали под бамбуковыми циновками, и Саюри ловко и быстро разложила поверх них два футона и прочие спальные принадлежности.

Так получилось, что самураи двух кланов держались друг от друга в стороне, и единого лагеря у нас не было. Я надеялась на совместный ужин и компанию Минамото, но вместо этого пришлось делить трапезу со своей семьей.

— Терпеть не могу поездки, — Акико скривилась, стояло нам всем рассесться на подушки, уложенные поверх циновок, которые постлали на землю.

— И я, тетушка, — в такт ей покивала Юкико.

И я не могла не согласиться с ними! Пожалуй, такие путешествия я тоже теперь ненавидела.

— Видишь, матушка, не стоило выдавать сестренку замуж так далеко. Не пришлось бы ездить, — Кёсукэ, который намеренно уселся напротив меня, улыбнулся лживой, неискренней улыбкой.

— Довольно, сын, — но Акико, пребывающую в отвратительном настроении, не смог развлечь даже этот подлец. — Мы не будем обсуждать решения нашего сёгуна.

— Как скажешь, матушка, — Кёсукэ легко согласился.

— Почему ты не ешь, Йоко?

Я вздрогнула, ведь вопрос прозвучал из уст Юкико. Он мгновенно приковал ко мне внимание матери, и теперь меня раздирали взглядами они втроем одновременно.

Я посмотрела на пиалу с рисом, которую крутила в своих руках.

— Укачало в палантине. Не хочу пока есть, — что было наполовину правдой.

— Оставь ее в покое, Юкико. Захочет — поест, — мать в очередной раз отмахнулась от меня, словно от мухи, но я начала находить в ее обращении со мной свою определенную прелесть.

Чем меньше внимания со стороны Акико, тем мне спокойнее.

— И почему мы не можем скакать верхом, как мужчины, — пробормотала я себе под нос, чем вызвала волну негодования матери.

— Йоко, думай, прежде чем говорить! — резко бросила она и осуждающе покачала головой. — Благовоспитанные, благородные женщины не путешествуют верхом. Они используют для этого Норимоно!

… чем задерживают весь отряд, вдобавок во всему претерпевая различные лишения…

— Едва ли твоему жениху понравятся такие своевольные мысли, сестра.

— Я думаю, своего жениха я знаю лучше, чем ты, сестра, — острым как скальпель голосом я осадила Юкико, которая напрасно решила, что Йоко — ее вечная девочка для битья.

Больше нет. С тех пор, как я попала в ее тело.

— Юкико, Йоко, помолчите! И без ваших перепалок голова болит, — мать недовольно на нас покосилась, и моей двоюродной сестре пришлось прикусить свой острый язычок.

Солнце медленно опускалась за горизонт, уже коснувшись желтым ободком высоких макушек деревьев, на опушке возле которых мы остановились. Его последние, насыщенно-золотые лучи косыми мазками легли на разбитый лагерь, особенно густо подсветив сочную зелень травы и оружие и воинские пояса самураев. Позолоченные или серебряные вставки то и дело ловили на себе солнечные лучи и вспыхивали ярким, ослепляющим пламенем.

Залюбовавшись на одну из таких вспышек, я слишком поздно осознала, что неприлично долго задерживала взгляд на своем женихе. Он делил трапезу вместе с самураями, ел с ними из одного котла с рисом. Таро жмурился на солнце и заслонял рукой лицо, а люди вокруг него смеялись и намеренно отодвигались так, чтобы на него падало как можно больше лучей.

К ним со спины, неслышно ступая, подошел Такеши Минамото, и самураи, сперва не заметившие его, порывисто вскочили на ноги, но он махнул им единственной рукой и сел рядом с сыном. Кто-то протянул ему самую обычную плошку с рисом — такую же, как у всех…

— Любуешься своим женишком, сестра? — от Кёсукэ не укрылось мое внимание, и я поморщилась.

Нужно быть аккуратней. К сожалению, мой брат больше не заперт в отдельной комнате подальше от всех… К сожалению.

Я не ответила, но его это не остановило. Отбросив пиалу с остатками риса на землю, Кёсукэ поднялся со своего места и опустился рядом со мной. Я тяжело вздохнула и поежилась. Сидеть стало сразу же неуютно. Брат был бешено зол: еще бы, ведь из-за меня его прилюдно наказали, заперли в комнате под охраной, словно провинившегося мальчишку. Он стал посмешищем в поместье Минамото, и самураи еще нескоро это забудут.

И все из-за меня. Из-за того, что я выбрала своего жениха.

— Ты будешь жить вместе с нами до весны, милая сестрица, — склонившись ко мне, ласково пропел Кёсукэ, расплываясь в притворной улыбке. — На твоем месте я бы уже начал возносить молитвы Богам и умолять их о прощении.

Брат сидел ко мне вплотную, плечом касаясь плеча. Казалось, исходившую от него злость можно потрогать — настолько она была ощутимой, оголенной.

Безумной.

Я побоялась заглядывать ему в глаза, но я знала, что там увижу. Огромный черный зрачок почти без радужки, неестественно расширенный. Я слышала возбужденное, частое дыхание Кёсукэ, видела его нервные, рваные движения. Он явно вновь принял то, что принимал в ночь злополучной встречи с Таро в коридоре поместья.

Местные наркотики.

Ох, Кёсукэ был действительно безумцем, и от мысли, что мне предстоит прожить с ним в одном дворце больше полугода, мне захотелось по-настоящему взвыть.

Зачем нам дожидаться цветения сакуры? Уверена, свадьбы играют и зимой.

— Молчишь? И правильно. Наконец-то занятие, достойное женщины. Лучше бы тебе и в тот раз промолчать, Йоко, — Кёсукэ склонился вплотную ко мне и дыханием обжигал шею. — Но об этом мы с тобой поговорим дома.

Поморщившись, я отодвинулась от него и перехватила чужой взгляд. Не только я подсматривала за Таро. Теперь он внимательно наблюдал за мной и за Кёсукэ, держа ладонь на рукояти катаны. Он по-прежнему сидел в окружении самураев за трапезой, но я чувствовала, что он был готов вскочить в любую секунду — даже издалека он казался напряженным.

Когда я еще дальше отодвинулась от Кёсукэ и его жаркого, противного дыхания, Таро вопросительно вскинул брови. Я заколебалась, но все же едва заметно качнула головой. Мне не нужна была помощь с братом. Справлюсь с ним сама — по меньшей мере, сейчас справлюсь.

Таро улыбнулся — быстро, мимолетно — пожал плечами и вернулся к разговору с самураями. Но все время, которое Кёсукэ провел рядом со мной, я постоянно ловила на себе взгляд жениха, и это придавало мне уверенности.

После трапезы, к которой я так и не притронулась, вместе с Саюри я отправилась к ручью: хотелось освежиться после долгого, душного дня, пусть даже и в ледяной воде. Служанка покорно последовала за мной, сохраняя на лице тревожное выражение, которое прилипло к ней еще с позапрошлой ночи, когда мы в темноте крались по поместью Минамото к онсэну.

На половине пути дорогу нам преградил Таро, появившийся словно из неоткуда. Я не успела толком удивиться: никак не ожидала его встретить, когда он произнес, насмешливо и одновременно сурово.

— А ты знала, Йоко-химэ, что подслушивать — нехорошо?

Меня выдала Саюри. Не зря в моем прежнем мире говорили, что благими намерениями вымощена дорога в Ад. Стремясь уберечь меня, служанка лишь сильнее все усложнила, подтвердив слова моего жениха.

— Госпожа не подслушивала, господин! Это была я! — воскликнула она и рухнула на колени прямо на землю.

Я закусила изнутри щеку, встретившись с насмешливым взглядом Таро. Теперь отрицать что-либо было уже бесполезно. Вздохнув, я наклонилась к Саюри и сжала ее плечи, заставив подняться. Она не на шутку испугалась: плакала и дрожала от страха так, что зуб на зуб не попадал.

Может, мне стоило поучиться у нее страху. Очевидно, из нас двоих именно она представляла, к каким последствиям могла привести моя глупая выходка.

— Саюри, ступай обратно. Скажи самураям, которые нас охраняют, что я скоро приду.

— Н-н-н-но, г-г-госпожа, — непрестанно клацая зубами, кое-как вытолкнула из себя служанка, двумя руками вцепившись мне в локти.

Кажется, оставить нас наедине она боялась так же сильно, как и простоять подле Таро еще хотя бы пару минут.

— Ступай, — повторила я с нажимом и, развернув ее безвольное тело, слегка подтолкнула в спину. — Не бойся, я скоро вернусь.

Она сделала неуверенный шаг вперед и обернулась, и я кивнула ей, и тогда она сделала второй. Оборачиваясь почти после каждого, она все же ушла по тропинке, ведущей к лагерю, откуда сквозь густой лес до нас долетали лишь бледные отсветы горящих факелов.

— Похвальная преданность, — сказал Таро то ли с восхищение, то ли с осуждением, когда Саюри окончательно скрылась с глаз — Сейчас мой через нести дозор. Я должен вернуться к дальней окраине лагеря. Составишь компанию? — его взгляд говорил, что это не было вопросом.

Я пожала плечами, сделав вид, что все же раздумываю над ответом. Он не узнает, что на самом деле я боялась ничуть не меньше, чем Саюри.

— А это будет пристойно? Гулять нам вдвоем по лагерю на глазах у всех?

— И даже более пристойно, чем подглядывать за людьми в онсэне, Йоко.

— Но не на глазах у всех, — я нажимом пояснила я.

Наши взгляды скрестились, но, как я ни старалась, свой я отвела первой. Таро унаследовал от матери удивительную способность смотреть прямо в душу.

— Идем, — мне ничего не оставалось, кроме как кивнуть.

Он — явно насмехаясь! — учтиво склонил голову и повел вперед рукой, пропуская меня. Я прошла мимо, даже на него не взглянув и вскинув повыше подбородок. Но в кимоно было чертовски неудобно ходить, гордо задрав нос, и потому вскоре мне пришлось опустить голову и начать внимательно смотреть себе под ноги.

— Зачем ты подслушивала? — спросил Таро, когда мы вышли к той части лагеря, в которой разместились солдаты Татибана, и медленно направились в противоположную от них сторону, естественно притянув к себе десятки чужих взглядов.

Я сразу же забыла про его вопрос, чувствуя себя невероятно уязвимой из-за столько пристального внимания людей.

— Что ты делаешь? — зашипела я, постаравшись скрыть злость за натянутой улыбкой. — На нас все смотрят!

— Пусть смотрят, — он равнодушно пожал плечами, и моя фальшивая ухмылка стала еще шире.

— Прекрати немедленно, давай поговорим в другом месте! — я повернулась, чтобы шагнуть в сторону от него, но хлесткий, как удар хлыста, рассерженный шепот Таро меня остановил.

— Замри! — велел он, едва разжав губы. — Когда тайком кралась к онсэну, так сильно, наверное, не смущалась? А, Йоко?

Ох. Я скосила на него взгляд. Я шла как раз со стороны шрама, что пересекал его левую щеку, и потому видела, как давно заживший рубец уплотнился и потемнел, медленно наливаясь кровью.

На сразу найдясь с ответом, я осторожно обернулась через плечо, притворившись, что поправляю прическу: на нас, прогуливающихся, смотрели все. Не только самураи, но и слуги, и некоторые советники глав обоих кланов, еще не разошедшиеся по своим шатрам. Я почему-то была уверена, что там, среди чужих взглядов, притаился и мой сумасшедший брат.

— Ты моя невеста, — Таро заговорил, заметив то, как я оглядывалась. — Пусть никто об этом не забывает.

Имел ли он в виду Кёсукэ?.. Мою мать? Или неизвестного мне человека?..

Я не знала.

Но я поняла, что он делал. Заявлял свои права. Демонстрировал свою власть. Самоутверждался за мной счет.

— Зачем ты это делаешь?

— Ты слышала, что я скоро уеду. По приказу отца.

Признаюсь, тут я впервые по-настоящему смутилась и вполне искренне опустила взгляд в землю, сосредоточившись на сером подоле простенького, дорожного кимоно.

Таро ждал от меня ответа, явно наслаждаясь и забавляясь, и я с трудом, но заставила себя кивнуть.

— Так вот ни здесь, ни в Камакуре никто не должен забывать, чья ты невеста.

Я едва не взбрыкнула, подобно норовистой кобыле, почувствовав огромную долю собственничества в том, как прозвучали его слова.

— Я еще и дочь сёгуна, — сухо процедила я, отвернувшись. — Этот статус меня защитит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Его тихий, искренний смех рассердил и задел меня гораздо сильнее, чем попытка перед всеми заклеймить.

— Ты ведь родилась и прожила в Камакуре всю жизнь, Йоко-химэ. Ты лучше меня должна знать, что быть дочерью сёгуна — величайшее наказание.

Раздраженно цокнув языком, я смолчала. Ведь он был прав — в этом я уже успела убедиться на собственной шкуре. Стал бы кто травить дочь министра и советника? С гораздо меньшей вероятностью, чем меня — единственную дочь сёгуна.

Мы прошли еще немного, уже по половине, где расположились самураи Минамото, когда Таро вдруг остановился и повернулся ко мне, чтобы мы оказались лицом к лицу.

— Знаешь, ведь мой отец был против нашего союза. Еще сильнее сопротивлялась моя мать.

Его слова не удивили меня, хотя изрядно задели.

Иррациональная, глупая обида, но она так сильно захватила меня, что потребовалось несколько минут, чтобы совладать с чувствами. Конечно, разумом я понимала, что Минамото возражали не против меня самой как человека, как женщины, как Йоко — а против моего статуса.

Но я все равно ощущала горечь, осевшую на языке после того, как в воздухе отзвенели его слова. Горечь и детскую обиду, а я ведь давно не была ребенком.

Родная мать смотрела на меня, как на таракана; отец использовал в качестве орудия в своих планах; один из старших братьев плевался лютой злобой, едва завидев. И даже Минамото я оказалась не нужна…

— После войны с Тайра отец отказался от всех должностей, которые предлагал ему сёгун, и вернулся в поместье, чтобы восстановить наш клан. Это была его цель с того дня, когда вся семья была вырезана, и выжили только он и дедушка, которого я никогда не видел, — Таро, если и уловил мою горечь, то не подал вида.

Выждал время и заговорил как ни в чем не бывало, пока я спешно смаргивала слезы.

— Он не хотел больше ни власти, ни влияния. Лишь покоя. Моя старшая сестра была выдана замуж согласно договоренностям, которые отец не мог изменить, но Томоэ — его приемной дочери — он позволил найти мужа самой. И для меня он не искал амбициозного союза.

— Но амбициозный союз нашел его сам, — я грустно усмехнулась и услышала его тихий смешок.

— Да, — он кивнул. — Отказать сёгуну отец, конечно, не мог.

— И вот я здесь.

— И вот ты здесь, — эхом повторил он. — Моя дерзкая, красивая невеста, — он поднял руку и мимолетно погладил меня по щеке костяшками пальцев, и вновь от этой простой ласки меня словно ударило током.

Таро резко втянул носом воздух, и я облизала пересохшие губы.

— Тебе грозит опасность в Камакуре, — шепотом выдохнул он, невольно сжав кулаки. — Но ты теперь не только дочь сёгуна. Ты — часть моего клана, а Минамото всегда защищают своих женщин.

После его слов по моей спине пробежали мурашки.

Так он не просто хотел продемонстрировать всем мою принадлежность? Он еще пытался таким образом меня защитить?.. Намекнуть кому-то, что, хоть и навязанная, но я теперь невеста наследника клана Минамото?..

Я сразу же вспомнила попытку Юкико меня отравить и горько улыбнулась. Беда приходит оттуда, откуда никогда не ждешь.

— Когда ты уедешь? — таким же шепотом спросила я.

— Через три дня. Когда мы покинем наши земли, — его глаза вдруг расширились, и Таро столько резко вскинул руку, что я невольно отшатнулась назад, словно он пытался меня ударить.

Эта инстинктивная реакция Йоко так поразила меня, что я замерла на месте, повергнув своего жениха в еще большее замешательство. Он посмотрел сперва на свою поднятую руку, потом на меня и скривился в болезненной усмешке.

— Я заметил у тебя в прическе сенбоны.

— Подарок твоей матушки перед отъездом.

Улыбнувшись, я встретила его взгляд и почему-то забыла, как дышать. Он так смотрел на меня… Я никогда не видела у него такого мягкого выражения глаз, как в ту секунду. Что-то толкнуло меня вперед, и я буквально налетела на его широкую, крепкую грудь, и Таро сжал ладонями мои плечи, слегка отстранив от себя. Он склонился, чтобы снова заглянуть мне в глаза, и оказался так близко… Его губы накрыли мои, и мой удивленный вздох погас в нашем поцелуе. Горячая волна пронеслась через все тело, зародившись внизу живота, и заставила сердце биться чаще. Я прикрыла глаза, почувствовав, как закружилась голова, но спустя несколько секунд все закончилось, и я не смогла сдержать разочарованный стон.

Самоконтроль Таро оказался гораздо лучше моего. Он разорвал наш поцелуй и шагнул назад, но я заметила его сбившиеся дыхание и удовлетворённо улыбнулась.

— Я отведу тебя к шатру, Йоко-химэ, — сказал он тихо.

Я лишь кивнула, слушая, как колотилось сердце. Больше мы не сказали друг друга ни слова. Лишь на прощание, когда мы подошли к шатру, где меня дожидалась верная Саюри, Таро вновь заговорил со мной. Он уже полностью восстановил утраченный контроль и вернулся к серьезному тону.

— Больше не подглядывай за мной, Йоко. В следующий раз я не промолчу, — сказал он без улыбки.

Но я уже знала, с каким напором и натиском он может целоваться. Знала, как может вздрагивать от моих прикосновений.

— Следующего раза не будет, — я улыбнулась прозвучавшей двойственности и поспешила шагнуть в шатер под неустанным взором бедняжки-Саюри.

И как бы ни была забита моя голова глупыми мыслями о поцелуе, заснула я, думая совсем о другом.

Кицунэ сказала мне, что союз между мной и Таро нужен для того, чтобы спасти Такеши Минамото и весь его клан.

Но что, если она соврала?

Из рассказа Таро совсем не следовало, что Минамото невероятно нуждались в этом браке. Напротив, они возражали, и лишь благодаря настойчивости сёгуна помолвка все же состоялось.

Как-то это совсем не вязалось с тем, что рассказала мне Кицунэ.

Так кто же из них врет?