Если сегодня Ильдефонса Серда считают одним из героев каталонской истории, большим человеком с большим талантом и своим видением, то для его современников правдой было совершенно противоположное. Зарождающийся каталонский модернизм был создан силами и во славу богатых людей, сколотивших свое состояние на торговле. Их амбицией было создать броский и ни на что не похожий пласт культуры, который выстрелил бы в мировом масштабе и позволил бы другим нациям и странам узнать о них – каталонцах, богатых владельцах мануфактур и всесторонне образованных людях. В качестве идеала деятели первой волны каталонского

Ренессанса[51] видели утонченный Париж, его лоск и насыщенную артистическую жизнь. Социалистический же план Серды, далекий от буржуазного Парижа, как добротный рабочий ботинок от туфельки Louboutin, его современники из каталонских элит откровенно ненавидели.

После того как Мадрид утвердил план Серды, отвергнув работу Ровиры-и-Триаса, в городе началась настоящая кампания черного пиара. Об инженере (и о, какая обида для каталонских буржуа таилась уже в этом слове – «инженер»! – ведь проектировать новый город был достоин, по их мнению, только архитектор) отзывались негативно, распускали грязные слухи и даже откровенно лгали. Одним из самых популярных обвинений в адрес Серды было то, что он «не был подлинным каталонцем», и это несмотря на именную мазию XV века и публичные выступления инженера в поддержку каталонской республики. Один из больших архитекторов своего времени Льюис Доменек-и-Монтанер, речь о котором пойдет чуть позже, говорил, что «Серда не умеет планировать расположение улиц и вообще несколько туповат». Доменек-и-Монтанер также утверждал, что из-за проектировки Серды по улицам Эшампле гуляют такие ветры, что жить в новом районе практически невозможно и уж точно «малоприятно». Другой важный архитектор смены столетий, Жозеп Пуч-и-Кадафалк, попросил своего друга-издателя сообщать ему о выходе новых книг за авторством Ильдефонса Серды. Издатель добросовестно уведомлял, после чего господин Пуч-и-Кадафалк приходил, забирал свежевышедшие тома и незамедлительно отправлял их в ближайшую канаву, чтобы избежать «заражения молодежи вредными идеями» инженера-социалиста.

Нелюбовь интеллектуалов-каталанистов к Ильде-фонсу Серде и его практичной планировке достигла таких масштабов, что в какой-то мере стала толчком к появлению столь знаменитого сегодня архитектурного стиля каталонского модернизма. Застройка Эшампле как такового (застройка историческая, а не поздняя, времен Франко) шла примерно 50 лет, с 1860-х по 1910-е. Затем политическая ситуация в регионе и стране слишком накалилась, чтобы архитектура могла занимать сколь бы то ни было привилегированное место в приоритетах общества. И хотя застроить 7,5 км² территории жилыми домами за каких-то пятьдесят лет кажется невероятными темпами строительства, в реальности за это время успели прийти и смениться несколько архитектурных эпох, а дома в престижных районах порой переживали мощную реконструкцию.

Дома первой «архитектурной волны» новой Барселоны легко узнать и сегодня: это вполне симпатичные, но не выдающиеся здания, напоминающие прохожим о Париже. Высокие потолки, большие окна, деревянные ставни, балконы с железными прутьями – таких домов до сих пор в городе сохранились десятки. Они весьма симпатичны, но обычно не приковывают к себе взгляд нарочитостью или оригинальными декорациями. В домах этой «первой волны» еще сильна эстетика классицизма, и в большинстве своем они идеально симметричны. Такого плана здания строились в Эшампле примерно до середины 1880-х годов.

А затем появился стиль каталонского модернизма. По поводу того, как именно его называть на русском, существуют разногласия: ведь «модернизм» в архитектуре сам по себе – это совсем другой стиль и совсем другая эпоха, 1970-е годы, архитектура простых линий, геометрии и практичности, максимально далекая эстетически от каталонского модернизма конца XIX века. Именно поэтому многие искусствоведы считают, что прославившую Барселону архитектуру стоит называть модерном, как близкий по духу французский ар-нуво. Я, тем не менее, с этим не согласна и считаю, что описывать этот удивительный стиль стоит именно словосочетанием «каталонский модернизм».

Во-первых, именно так его называют и сами каталонцы, и англоговорящие искусствоведы, несмотря на то что в английском слово само по себе «модернизм» означает, как и в русском, геометрический и практичный стиль конца XX века. Так что словосочетание «каталонский модернизм» облегчает перевод на другие языки и коммуникацию. Во-вторых, в случае с Каталонией речь идет не только об архитектуре: движение каталонского модернизма включало в себя также живопись, литературу, этнографию и даже лингвистику. И эти направления мысли вполне попадают в рамки определения общеевропейского модернизма. Поэтому здесь и далее для обозначения архитектуры и других искусств в Барселоне в период 1880-1920х годов я буду использовать термин «каталонский модернизм».

Задачей каталонского модернизма, как я уже объясняла выше, было прославить Каталонию, дать вновь окрепшей нации достойную идею, позволившую бы ей этой нацией быть, заявить миру о себе. Идеологами нового движения, что любопытно, были сами же творцы: в согласии с идеалами Просвещения в Барселоне конца Х1Х-го века редкий архитектор мог позволить себе быть только человеком искусства, почти все были одновременно и политиками, и критиками, и исследователями. И большие каталонские величины, такие как Луис Доменек-и-Монтанер и Жозеп Пуч-и-Кадафалк, придумали вычурный и нарочито чрезмерный стиль, эклектичный, черпающий вдохновение в прошлом, – в домах каталонского модернизма можно увидеть и отголоски романской архитектуры X века, и готику XIII, и барокко, и арабский мудехар, переосмысленные для нового времени.

В каком-то смысле этот безумный и неудержимый яркий коктейль из стилей прошлого, приправленных пастельными тонами французского импрессионизма, вдохновил не кто иной, как практичный инженер из деревни Ильдефонс Серда. Крупные архитекторы, друзья отвергнутого Мадридом Ровиры-и-Триаса и идеологи каталонского модернизма, ненавидели план Серды настолько, что решили противостоять ему действием. Модернисты считали рисунок новой Барселоны слишком монотонным и скучным, похожим на жизнь в монастыре или казармах, и они поставили себе задачу во что бы то ни стало разбить угнетающий порядок одинаковых улиц, сделав родной город все-таки буржуазным и полным искусств. В плане Ровиры-и-Триаса, например, были предусмотрены специальные площади для памятников и фонтанов, чего у радикального инженера, сторонника классового равенства, не было. Так родилась идея создать монументы там, где их по плану не было, превратив в произведения искусства сами здания. Жилые дома должны были блистать скульптурами, невероятными цветами, мозаикой, разноцветной плиткой, витражами и благородными строительными материалами, чтобы, в пику Серде, расцветить город и придать ему неоднородности.

Одним из позитивных результатов такой политики стало изобилие виртуозных народных ремесел в каждой большой работе архитекторов: руководители проектов, чьи имена до сих пор остаются закрепленными за впечатляющими зданиями, выступали в роли своеобразных «режиссеров» архитектуры, кроя финальный результат. За технику же – скульптуры, мозаики, лепнину – в абсолютном большинстве случаев отвечали другие люди, талантливые каталонские мастера, узкие специалисты своего дела. Использование их труда как нельзя лучше соответствовало идеологии времени – по максимуму продемонстрировать каталонский талант, традиции и самобытность. И многие искусствоведы, в их числе Роберт Хьюз, считают, что без базы развитого искусства ремесленников, оттачиваемого столетиями, каталонский модернизм не был бы возможен – во всяком случае, не в том виде, в котором он существует сегодня. «Чтобы понять уровень мастерства, к которому имели доступ архитекторы [каталонского модернизма], можно взглянуть для примера на семью кладчиков кирпича и плитки, каталонцев Гуаставинос, – пишет Хьюз. – Семья Гуаставинос дистиллировала опыт сотен лет работы с плиткой и кирпичами. (…) Уложенные ими кирпичи не уступают самой изысканной резьбе – тысячи идеально выложенных уровней без единой ошибки. Сложенная ими башня – это непогрешимый кристалл. И несмотря на то, что сегодня у нас есть лазеры вместо свинцового отвеса на канате, имевшегося в распоряжении сеньоров Гуаставиноса, у нас нет их рук, и столь совершенная кирпичная кладка больше никогда не будет достижима. Так же, как не будет достижим и тот уровень ковки металла, что можно видеть на фасаде Дворца Гуэля, или же тот уровень производства керамики, который сделал возможной мясистую плитку в форме рыбьей чешуи, которой выложены крыши (…) госпиталя Сан-Пау».

Благодаря этим народным искусствам лучшие дома каталонского модернизма выглядят как замершая в камне поэзия. Велением умелой руки камень загибается и замирает, как живое движение морской волны. С балконов на прохожих смотрят лесные нимфы, по фасаду бегут цветы из битой керамики, а железо балконов изгибается вьюнками. Каталонские модернисты, при всей их любви к прогрессу, природу любили больше: они отвергли симметрию классицизма, прямые линии и обязательное декоративное изображение вазы с фруктами на фасаде, заменив это все органической гармонией. Природа считалась высшим источником вдохновения и главным объектом для подражания, ведь природа почти никогда не симметрична, но при этом всегда (во всяком случае, так считали каталонцы XIX века) гармонична и совершенна в своей гармонии.