А тут ещё

утром студёным

злость на Маруську-вертуху

до помутнения…

После сивухи вчерашней

мозги топором разрубило.

После жары двуштофной

в холод бросает, сосёт.

В виске – волдырь.

– Эй, сейчас же, сегодня, сегодня.

Завтра забуду.

Завтра хоть в прорубь. —

Занудил,

от злости зубами зацокал:

– Отец, эй, тятька.

Делитца хоцу.

Нынце – и дело концу.

Завтра мне поздно,

завтра хоть в омут…

Со злости

холодным зубом цок…

А меньшой – коротыш

Тимошка-повторыш

братнину дудку воротит:

– Делицца хоцу. —

Большак Гаврила,

злыдень заматерелый,

З Н У Д И Т,

рука сама скачет по столу:

– Избу, зеребца – пца-пца-пца,

да телёноцка зирненького.

А исцо хоцу постельное лопотьё,

да матрацное.

Зы-ни-ца пора молодцу —

цу-цу-цу.

Заноза Гаврила

аж почернел,

облупленным глазом

из-под бурьяна водит.

Отец-землероб,

серячок[47] середняцкого звания.

Щупленький,

усы седенькие

с бородёнкой мохнатенькой —

как крылышки трепыхаются.

– Ой! сыночек мой,

стой.

Не враз – поломается.

Дай помереть покойно,

дай обрядиться покойнику.

Я разделу не помеха.

Я что?

Голубчики мои,

голуби сизокрылые.

Я разве могу?

Летайте по воле,

я всей душой.

Да вот… деньжатишечки слабышат —

сами знаете.

Ох, кабы вот Галька,

Гальку, сестриху вашу, говорю, её —

толстосумиху, её,

кабы раздобрить её,

а сам я – пустель-пустельга, —

сами знаете.

Что ты сказал – ась?

Как будто кто постучал? —

Старичок-мякишан вышел.

…

Гаврила сам не свой —

всё червонцы сердце зимят[48].

– Вот и Маруськи третий день не видать.

Распушила хвост —

не хотит лыки драть

с бедняком.

Ей бы Фёдор Толстогуб —

у него новёшенькая,

по-господскому —

в колхозном

новом

дому

толем крытая изба. —

Пальтишко с лавки сгрёб,

а оттуда

неведомо как

на ноги грохнул топор, —

новенький сапожок порезал.

– У-у. Всё через тебя, стервь.

Ужо, погоди.

Тимоха, слышь:

Галька третьева дни

в городе лаковые туфли со скрипом

за 4 цервяка купила —

мне не могла помоць?

Ишь, трепохвостка.

Всё пойдёт прахом.

Я ей не запобуду,

цто без Маруськи

вцера просидел,

цервонец профукал.

Слышь, Тимоха,

ты у меня смотри.

Возьми нож и тряпицу.

Цуть цто —

я ей молоцкое горло рас-кра-сю.

Пулей плюну

в ейное вшивое темя.

Как псица,

будет она по полу

кровь жлокотать…

Живо, Тимоха, пошли.

Цыц. —

Злой, как сто голодущих крыс,

всю дорогу Гаврила цюцюкал,

за ним Тимошка

дадакал со страху.

А вот и изба.

У забора куры чернухи

в мусоре копошатся, кудахтают,

кукают.

– Кыш на забор,

Сирин кура зловещая – кэгу-у. —

Гаврила задрожал.

– Сгинь, окаянная.

Я тебе голову сверну,

горло заверцу узлом.

Цур меня, цур…

– —

А у Гальки на перинах

сухота мяхкота —

в избёнке вдовихиной.

– Кура, кишь.

Утя-тя-тя,

тега-тега – гусынька,

цыпляточки – цив-цив,

звяк-звяк – замочек

с бала-ла-ечкой…

А у Гальки вдовихи-молочницы

в сундуке

с серебряными ложками

да кавказскими застёжками

аккуратно червяки

белобумажненькие

притулилися…

Девочка-пятизимовочка

на лавочке,

чулочки да бареточки

коричневые, новёшенькие.

– Кушай, дочуша, сладкий кусочек мой.

Вот молочко да пеночка,

на булочку – сметаночку,

яичко, огурчик.

Да репочку с медком

не хочешь ли? —

Девочка кушала. Лучший кусок —

рыжему Мишке плюшевому слюнявила.

…

– Здравствуй, сестриха. —

Сапогами в четыре ноги

по полу об лавку бот-бот-бут.

– Здравствуй, сестрица,

принимай гостей. —

сбуркнул Гаврила.

– Здравствуй, сестриха,

мамай гостей. —

поддакнул Тимоха.

Сели.

А за пазухой,

под колодою тёплой,

самопал-машинка у старшего.

А за поясом у гашника

широкий нож

у меньшóго.

– А ну, садитесь, присаживайтесь.

Что-й так рано? Что за дела?

Молочка не налить ли парного аль топлёного?

Калитушки-ватрушки тёплые

с творожком —

за заедкой веселее

разговоры разговаривать. —

Гаврилу аж возмутило —

сивуха с молоком не сестрицы,

сразу потянуло его на отрыжку.

– Спасибо, пасибочки.

Кушать – сыты.

За делом пришли. —

– Делом пришли. —

дадакнул поддака.

– Слысь, сестрица, говори по-цестному:

тоцно ли, цто у тебя

полон цундук цервяков —

ась?

– Тоцно цундуцок, ась? —

– Мы к тебе за помосцью присли. —

– Помосцью пришли. —

Галька словно учухала,

извнутри затрепыхалася:

– Да что вы, расчумелися?

Чего выдумали?

Что за деньги?

Что за сундучок?

Грех тебе, братинька,

ах, тех, тех,

и тебе, Тимоша,

грех, грех, грех.

Меня? Вдовочку? Бедняжечку?

Под поклёп подводить?

Я? Богачиха. Я. – Вот смех.

Грех тебе, братик,

грех, грех, грех. —

А в голове лихорадкой:

– Бумажечки – хруст, хруст,

кура – кыш.

Утя-тя-тя,

тега-тега – гусынька,

звяк-цвяк замочек

пустола-ла-лаечка. —

Гаврила-большак талдычит:

– Слышь, сестрица, цто говорю, —

Я тебя попросцу:

Денег дай,

делицца охота.

Добром говорю… не серди.

А не то… жисть свою

ах-ахнем —

– Ях-ахнем. —

Девочка

с лавочки

вертьком:

– Ай, боюсь, боюсь.

Мамынька-а-а-а. —

Под подушку забилась.

А Галька не своя-то,

тычется, затравленная,

лихорадит дрожь.

Глянула в окно,

глянула на гостя —

а в нём пулька блестит.

– Да, бра-ти-ти-ки-ки.

Ро-ди-ди-ди-мень-ки-ки.

Лихорадка – трень трень.

Ой, винюсь,

ой, трясусь.

В кладовушке

боковушке

сутёмненькой

200 последних рублей,

сами посмотрите. —

Вся дробью рассыпалась.

– Сундучок мой в коморе

укромненький.

Коли так – берите сами,

Вот вам клю-чи-ки-ки. —

Встали враз.

В ногу ступили.

Тупо протопали

4 сапожища.

Щёлк. Звяк. Спёртый дух,

ух, ух.

Галька за братьями

дубовый засов задвинула,

накинула платок —

и – айда

бегом

за ми-ли-ци-оне-ром.

Девочка растерялася,

под подушку головой:

– Ой, мамонька-а-а. —

Хрипотком-шепотком:

– Ой, родименькая,

О—, страшно…

…

Отец-старичок ждёт,

ожидает старичок,

трепыхаются старые крылышки —

заждался старикашечка.

Подпоясал зипунок,

тихонечко идёт.

Осторожненько

порожек дочкин

пе-ре-сту-па-ет.

Глазки-блудяшки

зырк-зырк.

Внучка из-под подушки,

от слёз распухшая:

– Ой, дединька-а-а.

О—, мамонька-а-а.

Боюсь. —

Ящеркой под одеяло

верть.

– Здравствуй, вну-че-чка.

Лапочка, птичечка – хи-хи-хи,

девочка, – угу-гуменьки —

ну, что ты прячешься.

Чего. —

Пушехвостым котом

замурлыкал любячный дед

с любопытинкой:

– Мур-мур-мур.

Лю-лю-шеньки.

Ай чего содеялось,

Машенька.

Мамонька где.

– Ой, боюсь.

Дя-дя-дя-деньки

ма-ма-монь-ку-у

у-у-у-вели.

Ой, боюсь…

На столе

белёсым ребром,

хлебным мякишем

испачканный,

выщербленный

старый нож —

ж-ж-ж-ш-ш.

Старые руки неловкие, тряские,

пушиночку из-под подушки тащут.

В голове мысли болотом пучатся:

– Увели Гальку, убили,

а тут ещё свидетелька.

Доносчица.

Пропадут мои парни,

ребятишечки —

чур-чур-чур. —

Крутится девочка, только пищит,

ножик боком скользит по горлышку,

тычется в спинку, царапает грудь —

будь не будь.

– Уть-уть-уть,

тега-тега-тег,

куда-куда-куда. —

Во дворе кура кричит

с перепугу…

За стенкой

в скрыне-кладовке

вздох, хрррип, бряк…

А старикан разводит

по белой кожице липкий ручеёк,

мочит коричневый чулок и башмачок,

тонок комарий несносный крик —

старается старик

ик-ик-ик…

В горле захлюпало

и перегнул внучку —

куйк, крух…

Шептун-трясун приборматывает:

– Для души…

Угоднички, угоднички…

Глуши, глуши…

Господи, бывало всяко.

Господи, помилуй.

Душный нож…

Яко Исаака… —

Проскулил пакостник…

Рукомойник заржавел от рыжей жижи.

Вымытый ножик на стол аккуратненько.

Вздохнул,

потряс бородёнкой,

слезою летучею брызнул,

на иконы перекрестился,

огонёк поправил.

– Ныне отпущаеши

новопреставленную

младенца Марию. —

Незаметно вышел.

А баран – бэ, бэ, бэх.

Кура – кыш, – кыш,

Утя-тя, тя.

Цыпляточки —

цив, цив, цив…

Старик утомлённый

согнулся, подобрался,

с крыльца спускается,

мёдом-известью забелённый.

…

– Где? Куда? Посветите, гражданочка.

Так говорите и заявляете – покушение

на ограбление с угрозами жизни.

Расследуем по порядку. —

А Галька возле кровати:

– А-а-а-а-ах.

Дочка моя, кровнушка,

Не ды-шит.

О.-О.-о.-о.-о. —

Милиционер встрепенулся:

– Ого-го-го. Убийство налицо…

Зверское преступление уголовного характера —

не менее, как на десять с изоляцией.

При всех смягчающих вину… —

А Галька к дочке припала,

свежий трупик тетешкает, заливается:

– Ох ты, дочка моя.

Кровнушка, отзовися.

О-о-о —

Исполнительный милиционер бумажный портфель положил.

– Вещественное доказательство на месте преступления и, так сказать, орудие убийства – со следами крови, вымытый столовый нож, – за-пи-шем.

Галька над дочкой задухается:

– Цветочек мой,

птичка ласкова,

кровиночка.

Уби-ли-и-и-и…

Они, они, лиходеи мои.

Сама заперла их,

ворог их выпустил.

Сила окаянная засов отворила…

Но строго глядит протокольщик:

– Гражданка, засов цел,

задвинут, на месте.

Что вы скажете? —

Галька выпучилась.

– Как, как. Ка-а-а-к. —

– Так вы утверждаете, гражданочка, что убийцы, будучи вами заперты на засов и, тем не менее, не повредя такового, всё же привели в исполнение преступные свои намерения. – Запишем.

– Ох, не пойму.

В толк не возьму.

Всё нутро оборвалось —

умираю.

Дочка моя

ясненькая…

А в кладовочке за стеной

сапожный дух скрыт,

мышиный стук, скрип,

туп-тук-туп —

мышата в мешке вертятся.

«Хотя по букве закона не разрешается изменение обстановки преступления впредь до прибытия следственных властей, но за всем тем полагаю, что странное положение непотревоженного, ненарушенного, неповреждённо-сохранного засова, с одной стороны, не говорит в пользу правильности предварительных показаний матери потерпевшей жертвы, а потому полага…

Эй, граждане,

Выходи и приступай как понятые.

Именем закона РСФСР.

Я, нижеподписавшийся милиционер

Н-ского участка – Н-ского района

Р-ского округа,

засов от-кры-ваю-у».

– У-у-ух, ух-ух. —

На двух крюках

от окороков

(срезав верёвки прокопчённые широким ножом меньшего, Тимошки) смирно висели братаны,

сапогами по-кру-чи-ваясь,

каблуками по стенке постукиваясь.

– Ась?

– Гражданка, по обвинению в тройном убийстве, как, с одной стороны, ваших единокровных братьев через повешение, так, и с другой – единоутробной дочери вашей, а также, за ложное показание и введение в заблуждение местной власти путём заведомого оговора покойных своих родственников, якобы покушавшихся на вас, а также зверски зарезавших вашу жертву, т. е. малолетнего единоутробного ребёнка, —

по совокупности,

объявляю

вас

ар-ре-сто-ван-ной.

Райсуд всё разберёт,

Вяжите. —

А братаны,

уже посиневшие,

мутно-белёсыми глазами

на помертвевшую Гальку

пучатся…

От ворот

за двором

по селу

гуд идёт:

– Гу-у-у!

…Всё-то он,

он – о-о-он, шептун, кислослов,

потаённый злодей,

подстрекала.

Он сыночков, и дочку, и внучку

в гроб вколотил —

о-о-он!..

Возле трупов охал народ.

Из толпы замертво

бескровный старик вывалился,

об пол

дрожью

закотыхался.

– Сыны мои.

Внучка.

Дочка.

Всех-то я пережил,

окаянный.

Темнота ты наша колючая,

Слепень забирущая…

А я не могу, не могу

– схороните меня тут… —

Когтями за сынков вцепился,

дёготь с сапог сдирает.

А Галька

бескровным платком

над дочкиным тельцем

белеется,

никнет…