Мои поэмы будут бесконечны,

как самая изменщица игра,

и предаюся им легко, беспечно,

дымя до бледного утра.

Но, может быть, совсем не ладно?

Не надо делать так,

и, может быть, в награду

промолвят: он – большой чудак!

Наверно шутка очень остра…

Ещё не кончена игра,

и всем желаю я добра.

Опять[45] небрежно трепля дролю,

разятся чёрные средь склепов-зал,

сердца поют под канифолью,

азартом пышен карнавал.

Здесь дышат известью, горчицей,

нависли гроздья жаб, мокриц,

зверьё с железною ключицей,

венки из привидений, ведьм и небылиц.

Нетопыри торчат взамен гвоздей,

растёт крапива вместо роз,

и средь карбункулов-углей

коптят двух демонов всерьёз.

Чавкали залы сотней зубов

во всю ширину челюстей,

жевали одетых и без пиджаков —

косматых, горячих и жирных гостей…

Сама игра – не очень многословна,

игра – почти для дураков,

но режет быстро, поголовно:

«Даю – беру» – и труп готов.

Для страсти нет препон и грязи,

убийства кажутся добром,

слизь, вонь и ругань – праздник,

ребёнок ставится ребром.

^{Зел-драк}/_дракон тут смеялся

над всякими клятвами,

готовя старинный

весёлый сюрприз —

клятвопреступника лапой

за тонкие лядвия

шершавою цапнул

и долго внимательно грыз.

Глянь – ведьма старая, как плесень,

и слизь по ней скользит змеёй,

но всё ж она – партнёр прелестный,

она игрок желанный и лихой.

Обман и шулерство взяла от мужа,

а ложь и глупость – от сестёр.

Противник всё же лезет в лужу,

хотя давно лицо и зубы стёр.

Пищит микроб, ещё ребёнок,

и голосок, как паутинка, тонок:

– Пылинки пыль, тень тени я,

а всё ж хочу лихой добычи,

иначе как, когда кругом землетрясение

и золото мешками в ноздри тычут.

Пускай микроб, пускай ребёнок,

хочу вина, хочу девчонок,

глаза мои – колючие растения! —

И рассмеялись старики —

клокочут чрева бурдюки,

микроба

в чан

упрятали щелчки.

Тут нищий предлагал свою собаку,

полушки, кружку, костыли,

чтобы нюхнуть поближе драку

и слышать, как трещат рубли.

Не удалась желанная нюхара,

как кастаньет щемят плевки,

и отпихнули прочь нахала —

упал он в лужу, окунув очки.

У всех занятие одно —

тащить червонцы из хриплого горла,

другие промыслы заброшены давно,

тащить упорно, с мясом, с кровью.

Самим себе признаются едва ль —

уйди ты, звонких рыжиков коваль, —

одно роднее золота и ближе:

обман и ложь, отсюда до Парижа.

Блудница жалобней мышонка:

– Меня в залог за три рубля —

но все молчат… Зачем дешёвка?!

Кровавых беркутов не тянет конопля.

Не надо им сиропных наслаждений,

не надо пудры и помады на лице,

горят подагрою колени,

а сердце – плавится в свинце.

Стихи не посланы прекрасной даме,

духи же с нефтью плавают в канаве…

Здесь дети продают отца,

любовники – верную подругу,

горят два обручальные кольца —

супруг на карту тащит тёщу и супругу.

Жена у мужа утащила брюки

и самые нежные части,

в тоске предсмертной затрещали руки,

и всё она поставила на счастье.

Всех ослепил стоверстный крик,

он эхом растерзал Содом Гоморру —

жене отрезали язык,

хребет и руки – на дрова в комору.

Толстел усмешкой ростовщик:

– Вот дурачьё, всё верит в случай! —

Но через час к столу прилип,

а через три – торчит на крючьях.

Вопил он, как предсмертный лебедь:

– Ещё, ещё разок по банку!

Ещё силён мой дебет-кредит! —

Увы! Огонь поджаривал поганку.

Он весь загажен нечистотами,

клоаку Цербер растворил —

моча и желчь летят потоками,

как в половодье щедрый Нил…

Игра нервней, чем скарлатина,

нарывы в ней и сто укусов,

мильоны жизней проглотила,

она страшнее всех турусов, —

Пахали землю, сеяли овёс,

с тоскою ждали урожая,

а тут циклон, шипя, пронёсся

и ниву вмиг в корню похаял…

Кряхтит старик: иду на всё!

Съедает всех гниющим взглядом,

но вот фортуны колесо

пред ним вильнуло плоским задом.

По раскалённой сковородке

идёт с улыбкой крысьей Чаплин.

О, как мила его походка —

текут небрежно крови капли.

Пиджак давно он проиграл,

усы, манишку, трость,

и сквозь разодранный рукав

торчит искусанная кость.

Его не встретит бывшая слепая —

её купил лихой кудряш-арап,

а неудачник, в уголку рыдая,

напрасно изучает карты крап…

На воздухе проточном

сидит мудрец в обличии восточном,

мечтает жадно под кусточком:

Я б поверил – веры нет,

я б играл – монеты нет,

я б любил – охоты нет,

я бы умер – смерти нет, —

Так живу совсем пустой,

говорят, что я святой.

Мот проиграл все деньги и здоровье,

смеясь, идёт на страшный суд —

пускай их благородья

овцу плешивую стригут.

Он приготовился к ответу,

пускай там говорит чёрт-сын и чёрт-отец:

– Скажи, подлец, где спрятал ты монету? —

Он плюнет в рожу – и конец!

«Нет, я не божий муравей,

ищите дураков, да посмирней!»

…

На возвышенье, посредине залы,

играли три купца-миллиардера

и молча долго наслаждались —

им не страшны фортуна и химера.

Но вдруг пришли мгновения тугие —

пузанчику отпиливают пятки.

– Вот пустяки, куплю другие,

и – никакого беспорядка! —

В минуту проиграешь тыщу,

в секунду подработаешь мильон,

пускай бедняк со страху свищет,

навек застыл купец-наполеон.

От этих идолов

игроцкая толпа

бежит в испарине

испугана, слепа…

Проклятая игра, крапива, карты,

не помогал ни тот, ни этот амулет,

кой чёрт вчера накаркал —

уплыли нос и глаз

под хохот всех примет.

Гусар, скорей лети на пику —

в том горькое твоё житьё, —

не выручал ни тот, ни этот прикуп,

гусар, лети, сквозь грудь копьё…

Бессонница сожгла разбухшие глаза,

давно не охлаждал их ливень и роса,

рот развёрст и дышит тяжко,

придавит грудь колючая упряжка…

Сквозь выстрел, визги пьяных крыс,

под скрежет ножниц, шелест бритвы,

ты станешь быстро гол и лыс

под вздохи зависти палитры.

С проклятьем, визгами и стоном

банкир со злости подавился грыжею,

уже он в внутренностях тонет,

кряхтя: – Прощай, прощай, мой милый рыжик! —

Здесь бессильны тигр и лев,

всех губит гаденький обман,

напрасно лев, побагровев,

как тюря рушится всей тушею в капкан.

Ему обрежут хвост и гриву

под хохот слизистый гиен,

а тело выкинут в крапиву,

сие – труха, шикарный тлен.

В углу сидел монах-тихоня,

он изучал капризный крап

и думал, что его никто не тронет,

вдруг все загоготали: – Вот арап!

Тащи сюда свиную тушу,

она пригодна на обед! —

Мольбы и слёз никто не слушал —

Прекрасный вышел из него рулет.

Четыре хари по углам

козой весёлой строят рожи,

забыты Чаплин и бедлам,

удар смертельный не тревожит.

И пошла пыхтеть кривая,

себя песней подгоняя:

– Что-то в доме заскользило

и пошло переть волной —

дама пик торчит на вилах,

то в кек-вок пошёл святой.

Ты игрушка, слаще яда,

нам не надо лимонада,

так что аду очень рады —

он нам вроде водопада.

Выпал с тучи снова взлёт —

так живёт тут весь народ.

Говорят, что этот номер

Лучше всяких самогонов.

Часто в щепы позвоночник,

сердце в судоргах – капут!

Ты не бойся мой дружочек,

хоть со смертью, но живут…

Поёт задумчивый философ,

на длинный опершися посох:

– Рукою дамы пик

стрелялся десять раз

и снова оживал.

О, ярость игр,

о, смерти карнавал,

о, бирюзовый ножик!

Я опущусь в страстей подвал,

пойду поставлю свою кожу! —

…

Глядишь: от счастья – прямо в яму,

мелькает рябью тошный свет,

судьба зубастая наяривает,

впотьмах хихикает скелет.

Ужимки нежные – идите к шуту!

Два игрока всех прытью поразили:

схватились за ножи, через минуту

их головы кусаются в корзине.

Эй, смотри: над денег кучею

завопил игрок падучею,

всех, как люэсом, потрёс,

откусил соседу нос.

Лезут в ставень, точно воры,

хохот, слёзы, кутерьма,

край ума, трещат заборы,

выстрел быстро сник впотьмах.

– Мы – цари тут, мы – бароны,

кто нам может здесь грозить?! —

И закаркали вороны:

– Пляска Вита, ливизит! —

Завопило в печке глухо,

по углам раздался кряк,

с визгом замерла краюха:

среди них

стоит

С Т О Л Б Н Я К.