Пролог



Несмотря на все тщательные расчеты отца, несмотря на жертву, которую он и мать принесли ради ее спасения, долгий сон Равенны оказался вовсе не таким уж долгим.

Ей говорили, что этот сон — мирный, лишенный сновидений покой. Что спящему фэйри нет дела до времени и внешнего мира. Телу не понадобятся ни еда, ни питье, а разум не заметит бега часов.

Но Равенна не была чистокровной фэйри. Полукровка, дочь человеческой женщины и отца-фэйри, она обладала магией, которая никогда не подчинялась прогнозам Максима. Дитя двух миров, она несла в себе непредсказуемую, дикую силу. Потребовались годы изнурительной работы, чтобы Максим научил ее хоть как-то управлять этим даром.

И все же магия пошла наперекор его воле. В последний раз.

Равенна очнулась гораздо раньше, чем он рассчитывал. И сон ее не был пустым — его наполняли яркие, бессвязные образы. Так часто случалось с ее даром предвидения. Стоило привычной защите ослабнуть, как калейдоскоп разрозненных видений хлынул наружу, запутавшись в памяти комом нитей, который еще предстояло распутать.

…жжение соленой воды в глазах… прикосновение теплой зеленой кожи… белые ресницы, вспыхивающие на солнце… истошное ржание единорогов… фэйри… славься, славься, все…

Равенна с трудом разомкнула веки, зрение затуманилось от долгого бездействия. Разум почти сразу успокоился — дар привычно отступил за возведенные бастионы.

Реальность пробила защитный кокон, созданный отцом, и Равенна почувствовала лишь облегчение.

Когда зрение сфокусировалось, она принялась пробуждать тело — по чуть-чуть. Сначала шевельнула пальцами ног, размяла лодыжки. Поднимаясь выше, проверяла каждый сустав, осторожно возвращая чувствительность плоти.

К тому времени как она решилась сесть в постели, тело оставалось лишь слегка онемевшим. Хотя ей было всего пятьдесят два года — по меркам фэйри едва ли конец отрочества — Равенне потребовалось немало времени, чтобы почувствовать в себе силы встать. Пока она ждала, пальцы ощупывали текстуру постели, а нос ловил теплые ароматы лета, доносившиеся снаружи.

Рука нащупала старое детское одеяло и притянула его на колени. Набивка давно свалялась, вышивка обтрепалась и выцвела, но когда Равенна прижала ткань к лицу, она все еще чувствовала запах детства: морской бриз с привкусом соли, аромат сахара и лимона в миске, сохнущие на подоконнике тимьян и розмарин.

Это одеяло было воплощением мягкости и уюта — совсем как ее мать, Эйн.

Нож реальности вонзился глубже, задев живое. Она тут же отложила одеяло, отбросив нежность.

Мама мертва.

Овца, ведомая на убой.

Злость вышибла слезы, застилая глаза, и Равенна быстро их смахнула. Слез было выплакано достаточно, новые мать не вернут.

Собравшись с духом, она поднялась. Колени лишь слегка подкашивались. Дверь убежища, вырубленного отцом в склоне травянистого холма, скрипнула несмазанными петлями, открываясь навстречу тихому летнему дню. Воздух был теплым и ароматным — разительный контраст с ледяным дыханием поздней зимы, когда она погрузилась в сон.

Равенна замерла в нескольких шагах от порога, приходя в себя. Мир казался слишком ярким: каждый луч света слепил, каждый запах оглушал. Кончики пальцев покалывало от прилившей крови, а крылья за спиной медленно расправлялись, ловя свет.

Вместе с чувствами вернулись и воспоминания. Стук сердца в ушах во время бега. Крик матери:

— Беги! Беги, Воронёнок¹!

И Равенна бежала так быстро, как только могла. Всю жизнь она прожила в страхе перед злой Королевой Фэйри, но когда та наконец пришла, все казалось нереальным. Поверить невозможно, что жизнь рухнула из-за нелепой случайности, из-за простого невезения. Они с матерью всего лишь вышли на прогулку в лес — собрать грибов, трюфелей и дикого лука.

Мама хотела сварить трюфельный суп, любимое блюдо отца. К его возвращению.

Но возвращаться было некому. Бросив корзины, они бросились наутек, едва завидев рыцарей фэйри, чьи призрачно-бледные доспехи мелькали меж деревьев. На мгновение Равенна понадеялась, что их не заметили. Что они спаслись.

— Беги! Беги, Воронёнок!

Равенна неслась к их коттеджу у моря, защищенному целой стеной отцовских чар. Она вернулась одна. Слишком поздно поняла, что мать увела погоню за собой. Слишком поздно осознала, что участь, которой она так боялась, настигла их.

Лишь спустя недели судьба родителей подтвердилась. Друг отца, Алларион Мерингор, пришел за ней, как и было уговорено. Он принес страшные вести — финал мрачного пророчества Максима. Родители погибли, защищая Равенну, отказавшись выдать ее местонахождение.

Теперь пришел черед Равенны и Аллариона исполнять свою часть плана: скрыться в неведомых землях в надежде на безвестность и безопасность. Это был последний подарок родителей — и Равенна его не хотела.

Она была неблагодарной, злой, изъеденной виной дочерью.

Мамина кровь на руках у нас обоих, папа.

Звук поспешных шагов прервал ее мысли, и из-за восточной кромки леса вылетело серебристое пятно.

— Упрямая девчонка, — проворчал Оберон, — ты почему не спишь?

Равенна прищурилась. Хороший вопрос. Она изначально хотела проснуться до того, как Алларион придет за ней, но не знала точно, когда и как это случится.

Однако Оберон, боевой единорог ее отца, связанный с ним магическими узами, еще не закончил:

— Живо спать, Воронёнок. Здесь небезопасно.

Его серебристая голова повернулась, а бархатистые уши, которые она так любила гладить в детстве, прижались к затылку. По коже Равенны побежали мурашки. Ветер шевельнул сухую листву в роще, и холодок тревоги коснулся ее щеки.

Максим наложил на убежище слой за слоем защитных чар. Только Алларион со своим скакуном Белларандом и Оберон со своим стадом могли пройти сквозь них.

И все же кто-то был рядом.

— Что там? — прошептала она Оберону.

Обычно жеребцы единорогов привязывались только к своим всадникам, образуя ментальную связь, но иногда эти узы распространялись и на членов семьи. Так было у Оберона с ее матерью. С женщинами-фэйри у единорогов вообще были особые отношения. Кобылицы были слишком дикими и темпераментными, чтобы на них ездить верхом — черта, которой Равенна искренне восхищалась, — но они часто говорили с женщинами-фэйри даже без магических уз.

Так было и с матерью Оберона, которая как раз выбежала из рощи. Каллистикс когда-то была такой же серой в яблоках, как и сын, но с годами стала почти белой — лишь россыпь серебристых пятен на холке напоминала о прежней масти.

— Они близко, — фыркнула Каллистикс, встряхнув гривой. Она с недоумением уставилась свирепым взглядом золотых глаз на Равенну. — Почему ты не спишь?

— Вот и я о том же, — поддакнул Оберон.

— Кто близко? — спросила Равенна, хотя в глубине души уже знала ответ.

Годами одно и то же видение преследовало ее.

…отряд зеленокожих воинов… лагерь из темно-красных шатров… горящие синие глаза вождя…

Равенна не зналa, как объяснить свое знание. Отец всегда говорил, что дар, подобный ее, часто не поддается логике. Он понятен лишь тому, кто его несет. Она сомневалась, что единороги оценят такой ответ, но знала одно: она должна была проснуться. Видение шло за ней, и ей оставалось только выйти ему навстречу.

Ее предсказания никогда не лгали. Она не видела тысячи вероятностей, как другие провидцы из легенд, и была этому рада. Подобное зрение часто уводит разум в бездну возможностей, откуда нет возврата к реальности. Равенна же видела фрагменты, образы, которые нужно было сшивать воедино, чтобы обрести смысл. Многие видения еще не сбылись или вовсе не касались ее.

Она жалела, что когда-то спросила отца об их значении. Будучи ребенком, она поинтересовалась, что значит ее сон о беловолосой королеве, отдыхающей на прибрежных скалах. То видение, одно из первых, напугало ее — детский разум не мог осознать, что королева не отдыхала, а висела, насаженная на пики. Она искала утешения у отца, но ей следовало держать язык за зубами.

Отец и многие родственники услышали ее рыдания и лепет о том, что она видела. В тот день все изменилось. Максим запустил в действие план, который нельзя было остановить. Он увез Равенну и Эйн из земель фэйри, спрятал их за крепостью из чар. Семью заставили поклясться в верности тайне, но шепотки о смерти королевы все равно разлетелись по Фаллориану.

Из-за своего дара, из-за того, что не смогла промолчать, Равенна всю жизнь была целью для королевы Амаранты. Из-за нее родители принесли себя в жертву, унеся тайну ее убежища в могилу. Из-за нее Алларион покинул родные края в поисках пристанища, где Максим мечтал спрятать ее — в тишине и покое, подальше от Амаранты и собственных видений.

Поэтому Равенна научилась молчать о том, что видит. Она не сказала отцу, что не проспит их жертву, покорно дожидаясь спасения. Не сказала, что десятилетиями знала: однажды она проснется и пойдет своим путем.

И путь этот начинался с орочьего лагеря и темно-красных шатров.

Каллистикс раздраженно ударила копытом о землю.

— Орки близко. Валят деревья для своих проклятых костров.

Сердце Равенны пропустило удар. Словно рука судьбы подтолкнула ее в спину.

Она не станет ждать спасения. Она не будет жить той жизнью, которую наметил для нее отец.

Равенна была дочерью убитых родителей, женщиной, у которой украли жизнь, и она жаждала мести. Спущенной с тетивы стреле плевать, расколется ли она при ударе, так и Равенне было плевать, выживет ли она. Главное, чтобы не выжила Амаранта.

Ветер ли это был, ее видения или рука безликой богини — неважно, что именно разбудило ее. Шанс найти врага сам шел в руки, и она должна была им воспользоваться.

Посмотрев на Оберона и Каллистикс, она произнесла:

— Ведите меня к ним.

Хотя у нее было длинное имя, подразумевавшее множество ветвей древнего рода, Равенна Брох-Иллиния выехала навстречу орочьему лагерю и своей судьбе в одиночку. У ее матери была огромная шумная семья — кузены, праправнучатые племянники и племянницы, — но их теплота мгновенно сменялась холодом, стоило Эйн появиться в гостях с мужем-фэйри и ребенком-полукровкой. У Равенны осталось мало воспоминаний о властном клане Иллиния, хотя раннее детство она провела среди них. Лишь обрывки впечатлений, которых не хватило, чтобы кровные узы стали крепче воды.

Так что она ехала одна. Не к остаткам родни. Ее семья была мертва. Она теперь была кланом из одного, сиротой и…

— Пожалуйста, — фыркнул Оберон, — избавь меня от этой напускной меланхолии. Ты не одна.

Равенна невольно улыбнулась. Наклонившись, она осторожно погладила его бархатистое ухо. Потребовался долгий спор — и пара угроз, — чтобы единорог согласился. Она не собиралась брать его с собой, а уж тем более все его стадо, но он наотрез отказался отпускать ее одну к банде кровожадных идиотов с топорами, как он выразился.

Он обещал ее отцу. Обещал матери. А потому соизволил позволить ей перекинуть через спину седельные сумки с припасами и дорогими сердцу вещицами, после чего она взобралась на его широкую спину.

Они оставили убежище позади. Каллистикс и ее табун растворились в тенях деревьев, следуя за ними. Равенна не знала, как ей спрятать или объяснить присутствие целого стада единорогов — в конце концов, у них с орками давняя вражда. Но об этом она подумает позже. Сейчас нужно найти лагерь и вождя.

Потрепав коня по шее, Равенна ответила:

— Твоя правда. У меня есть мой старый друг Оберон.

— Именно. Но назовешь меня старым еще раз и пойдешь к этим оркам пешком.