Эта книга посвящена религиозной жизни обитателей Северного Причерноморья античной эпохи. В этот период, который был наиболее ярким этапом предыстории России, населявшие ее юг племена вступили в соприкосновение с представителями средиземноморской культуры.

Эллины появились на северных берегах Понта Эвксинского[1] в VII в. до н. э. в ходе процесса, получившего название Великой греческой колонизации. Их привлекали удобные для обработки земли, отличавшиеся исключительным плодородием, огромные рыбные ресурсы, заинтересованные в торговом обмене местные племена. Важнейшими колониями, основанными здесь греками, были Ольвия, Херсонес и города Боспора. Ольвия — крупный ионийский полис, возникший в самом начале VI в. до н. э. в низовьях Гипаниса (Южный Буг). Еще во 2-й половине VII в. до н. э. неподалеку от Ольвии в устье Борисфена (Днепра) появилось поселение на острове (тогда полуострове) Березань, которое позднее вошло в состав Ольвийского государства. Херсонес Таврический — дорийский полис, основанный во второй половине V в. до н. э. выходцами из Гераклеи Понтийской на юго-западной оконечности Крымского полуострова. В результате объединения городов и поселений, возникших в VI в. до н. э. по обоим берегам современного Керченского пролива (тогда Боспора Киммерийского), — Пантикапея, Нимфея, Феодосии, Фанагории, Гермонассы и др., - сформировалось монархическое Боспорское государство, которое, постепенно включив в свои границы земли местных племен, стало уникальным феноменом социокультурного симбиоза греков и варваров[2].

К моменту появления эллинов в Северном Причерноморье здесь, в степной зоне, безраздельно господствовали ираноязычные скифские племена, согласно Геродоту, вытеснившие отсюда родственных им киммерийцев. На Таманском полуострове и прилегающих к нему землях жили оседлые племена синдов и меотов. В горах и предгорьях Крыма обитали тавры. К западу от Днепра — фракийцы; за Танаисом (Доном) — савроматы, предки сарматов, которые с начала III в. до н. э., вытеснив скифов, на несколько веков стали владыками причерноморских степей. Мир варваров не был однороден ни в социальном, ни в культурном отношении, однако в области религии у них было много общего.

Следует отметить, что, судя по данным ДНК-генеалогии, именно Северное Причерноморье было той территорией, где произошло формирование индоевропейцев. Но и до этого времени здесь обитали племена с высокоразвитой культурой, отличительной особенностью религии которых было почитание Великой богини всего сущего. Обычно подобную богиню, образ которой практически универсален, называют Богиней-Матерью; однако данный термин может ввести в заблуждение, поскольку это божество амбивалентно, как природа, — одновременно и подательница благ, и губительница. Этот культ был столь мощен, что оказал влияние на религию всех последующих насельников данной территории. Следует отметить, что Великая богиня могла иметь разнообразные ипостаси (типологическая параллель — христианское понимание Троицы) и быть одновременно безымянной и многоименной. Именно устойчивостью пережитков культа Великой богини можно хорошо объяснить тот факт, что одним из ключевых и самых глубоких представлений в мировоззрении русского народа является образ Матери-Земли[3].

Принеся на берега Понта огонь эллинского духа, колонисты, как могли, поддерживали его горение. В то же время им приходилось не только приспосабливаться к гораздо более суровым, чем в Средиземноморье, условиям существования в новой экологической среде, но и сообразовываться с той демографической ситуацией, в которой они очутились. Поскольку отличительной чертой эллинской психологии была чрезвычайная пластичность, все эти новые факторы должны были оказывать весьма существенное влияние не только на быт, но и на менталитет греков.

Если бы греки не были столь любознательны и открыты для «чужого», то значение существования их колоний на северных берегах Понта ограничилось бы сохранением эллинства на периферии ойкумены. Однако тем фактором, который предопределил специфику существования и развития причерноморских эллинских колоний и особую важность Северного Причерноморья в истории античного мира, явилось наличие у этих колоний разноплеменного варварского окружения, с которым им волей-неволей приходилось вступать в контакты. От характера этих контактов во многом зависело даже само существование этих колоний.

Поэтому при рассмотрении религиозной жизни как греков-колонистов, так и окружавших их варваров, в период от основания северопричерноморских колоний до их запустения или разрушения в период Великого переселения народов в III–V вв. н. э., особое внимание мы уделяем фактору греко-варварских взаимовлияний в сфере религии.

Академик С. А. Жебелев справедливо заметил, что в результате этого взаимовлияния эллинов-колонистов и местного населения «должна была создаться в Северном Причерноморье та своеобразная греко-варварская культура, которая придает ему во всех отношениях такой своеобразный облик, которого мы не встречаем нигде в другом месте античного мира»[4]. Кроме того, нужно учитывать, что греки метрополии, носители «нормативной» эллинской культуры, и греки, обитавшие на окраине античного мира, при общем «греческом субстрате» весьма отличались друг от друга. Последних в археологических материалах нередко бывает трудно отличить от варваров. По образному выражению видного археолога Ю. А. Виноградова, трудно увидеть в Северном Причерноморье уголок классической Эллады, «который часто ассоциировался со светлым храмом. Светлого храма не нашли, вместо него пришлось открывать гробницы и изучать весьма своеобразный вариант античной культуры»[5].

До недавнего времени сложная проблематика религиозной жизни населения Северного Причерноморья античной эпохи не привлекала к себе должного внимания исследователей. Такое положение дел было обусловлено рядом обстоятельств. Письменных источников этого периода до нас дошло очень мало, а археологические фрагментарны и плохо изучены. Многие ценнейшие культовые памятники до сих пор недоступны для изучения. Кроме того, свободному и непредвзятому рассмотрению религиоведческой проблематики не только современности, но и древности существенно препятствовала господствовавшая в СССР идеология.

Вполне естественно, что за последние десятилетия интерес к проблемам религиозной жизни обитателей Северного Причерноморья значительно возрос. Появился целый ряд исследований, в которых нашли отражение различные аспекты данной темы. Несмотря на эту отрадную тенденцию, приходится констатировать, что в подавляющем большинстве таких работ (написанных преимущественно украинскими учеными) игнорируется или отрицается важнейший, по нашему мнению, вопрос, относящийся к культурно-исторической проблематике античного Северного Причерноморья, — вопрос о греко-варварских взаимодействиях в религиозной сфере. Во многом поэтому основное внимание в нашей книге сосредоточено на сложнейшем аспекте этой проблемы, а именно — на местных влияниях на верования и культы колонистов.

В данной книге в сжатой форме излагаются результаты многолетних размышлений автора над разными аспектами религиозной жизни населения крупнейших греческих колоний Северного Причерноморья — Ольвии, Херсонеса и городов Боспора. Книга базируется на исследовании содержащих религиозно-мифологическую информацию о Причерноморье сообщений античных авторов, вкупе с анализом северочерноморских археологических материалов: комплексов (святилищ, погребений и т. п.), наиболее представительных групп памятников (надписей на камнях и глиняных сосудах, терракот, изображений на монетах), а также отдельных произведений искусства, связанных с религиозной тематикой. Специфика религиозной жизни населения крупнейших греческих колоний Северного Причерноморья выявлялась посредством сопоставления (естественно, там, где это было возможно) данных об их культах, с одной стороны, со свидетельствами о культах их метрополий, а с другой — с соответствующими свидетельствами относительно причерноморских варваров.

Автор убежден, что религиозную жизнь греков-колонистов Северного Причерноморья и местного населения нужно рассматривать в комплексе, а не порознь, как это характерно не только для предшествующей, но и для современной историографии. Археологические материалы необходимо исследовать не только на культурно-историческом фоне античной эпохи, но и привлекать данные других гуманитарных наук — сравнительного религиоведения, этнографии, фольклористики, психологии и лингвистики. Такой подход позволяет всесторонне проследить не только сохранение и развитие эллинских религиозных традиций, но и воздействие варварской среды на верования и культы греков-колонистов.

Что касается вычленения местных элементов в религии населения северопричерноморских городов, то многие современные археологи и историки склонны исключать данную проблему из рассмотрения. Если в случае отечественных и западных исследователей это может быть обусловлено недомыслием, то яростное отстаивание «чистоты» эллинской культуры в греческих колониях Северного Причерноморья, которое характерно для работ украинских ученых, несомненно, объясняется еще и политической конъюнктурой.

У многих античных авторов встречаются упоминания о различных мифологических персонажах и народах, связанных с Северным Понтом. В отличие от сюжетов причерноморской мифологии, религиозная жизнь населения греческих государств Северного Причерноморья в сочинениях античных авторов освещена крайне скудно, особенно в отношении Ольвии и Херсонеса. Более разнообразны, хотя и весьма фрагментарны, данные, содержащиеся в античной литературе о культах Боспора.

Несравненно информативнее сведения античных авторов о религии причерноморских варваров, особенно скифов. В этом отношении основным нашим источником является Геродот, который в IV книге своей «Истории» подробно описывает обычаи и религиозные ритуалы скифов, а также называет имена скифских богов, сопоставляя их с греческими: «Богов они умилостивляют только таких: больше всего Гестию, кроме того, Зевса и Гею, полагая, что Гея — жена Зевса, после них Аполлона и Афродиту Уранию и еще Геракла и Ареса. Этих богов почитают все скифы. Скифы же, которых называют царскими, приносят жертвы также Посейдону. Гестия у скифов называется Табити, Зевс, вполне правильно, по моему мнению, зовется Папай, Гея — Апи, Аполлон — Гойтосир, Афродита Урания — Аргим-паса, Посейдон — Тагимасад» (IV, 59).

Подавляющее большинство ученых (первое место среди которых принадлежит выдающемуся скифологу Д. С. Раевскому) свято верит в то, что скифский пантеон был именно таким. Однако это явно искусственная конструкция самого «Отца истории», который, вероятно, стремился свести пантеон скифов к священному числу «7». Народ, известный из античных источников как «скифы», состоял из многих племен, представители которых, несмотря на несомненные черты сходства, в силу целого ряда факторов (среда обитания, хозяйственная деятельность, уровень духовного развития и проч.) были столь различны, что просто не могли почитать одних и тех же богов. Еще важнее следующее обстоятельство: все известные нам данные о религиозной жизни скифов времен Геродота (V в. до н. э.) позволяют уверенно предполагать, что она была весьма примитивна; у них отсутствовали четкие представления об антропоморфных богах, поэтому ни о каком подлинном «скифском пантеоне» не может быть и речи. Так было и у родственных скифам древних персов, которые, несмотря на свою достаточно развитую мифологию, по словам Геродота, «вовсе не считали богов человекоподобными существами» и первоначально поклонялись небу, светилам, огню, воде, ветрам, впоследствии заимствовав у арабов и ассирийцев культ Урании (Геродот. I, 131).

Наряду с немногочисленными свидетельствами античных авторов о религиозной жизни обитателей Северного Причерноморья основными источниками для истории их культов и религиозно-мифологических представлений являются прежде всего ритуальные и погребальные комплексы, а также посвятительные надписи божествам, высеченные на камне (лапидарная эпиграфика) или процарапанные на каком-либо материале (граффити), нумизматика, произведения коропластики (изображения из терракоты — обожженной глины), скульптуры и живописи, художественные изделия из металла, дерева, кости, произведения глиптики (резные камни), расписные и фигурные вазы.

Главным источником по истории локальных культов являются эпиграфические памятники; определенное значение могут иметь также надписи и граффити разнообразного содержания с упоминанием теофорных имен (т. е. включающих в себя имя того или иного божества). К сожалению, эпиграфические памятники религиозного характера, найденные в Северном Причерноморье, немногочисленны и весьма однообразны, причем очень часто фрагментарны. Это главным образом посвящения богам жрецов или жриц (в основном бывших), что позволяет сделать вывод о наличии святилищ соответствующих божеств. Характерное для боспорских надписей постоянное указание на правящего архонта и упоминание посвящающих или тех, за кого посвящения делались, говорит об официальном характере этих посвящений.

Если сопоставлять информативность граффити в Северном Причерноморье, то эти памятники, найденные на Боспоре, и сравнительно (например, с херсонесскими) малочисленны, и гораздо менее информативны, чем ольвийские.

Подавляющее большинство интересующих нас граффити — это фрагменты или сокращения (часто соединенные в одну композицию — лигатуру) имен божеств или теофорных имен, которые в случае аббревиации трудно отделить друг от друга; эти граффити были выполнены в основном на чернолаковых, реже — на расписных сосудах.

Видный эпиграфист В. П. Яйленко справедливо предостерегает от смешения сокращенных теофорных имен владельцев сосудов с посвятительными граффити: «Естественно, что часть граффити с сокращениями... относилась к числу сакральных, но вследствие утери их археологического контекста нет возможности выделить их из общей массы граффити с сокращениями теофорных имен. Таким образом, выделять в число сакральных граффити следует лишь те, которые имеют соответствующий чисто археологический или текстуальный контекст...»[6]

Одним из важнейших источников по истории локальных культов является нумизматика, однако изображения на монетах, выпускавшихся причерноморскими городами, допускают во многих случаев различные толкования.

Несмотря на большую работу по изучению терракот, найденных на северных берегах Понта, пока непонятно, насколько глубоко эти изделия могут характеризовать религиозные воззрения боспорцев. Как бы то ни было, терракоты, особенно местного производства, подчас позволяют не только констатировать наличие почитания того или иного божества, но и говорить о специфике его культа.

Что касается произведений культовой скульптуры, то образцов ее найдено очень мало. Вряд ли этот факт определяется только состоянием археологических объектов и степенью их изученности. Если для Херсонеса и в меньшей степени для Ольвии можно говорить об экономическом факторе, то для Боспора, учитывая его богатство, этот фактор явно несущественен. Причины, которыми видный московский археолог В. Д. Блаватский объяснял немногочисленность скульптур, украшавших столицу Боспорского царства, в значительной степени могут служить также объяснением сравнительной малочисленности и мало-информативности эпиграфических памятников, обнаруженных на Боспоре: «Экономические условия не могли быть причиной бедности Пантикапея скульптурами... Греческая скульптура теснейшим образом связана с идеологией античного полиса, мировоззрением атлета-гражданина, представлениями о калокагафии (эллинский идеал гражданина — сочетание красоты и благородства — И. Ш.). Иные условия были в Пантикапее, где правящие круги в значительной мере состояли из местной знати, хотя и эллинизированной., локальные корни склепов с уступчатыми перекрытиями являются достаточным доказательством того, как еще цепко держалась пантикапейская знать за прадедовские обычаи. Вероятно, в силу именно этих обстоятельств правящим кругам Боспора не казалось столь необходимым наполнять статуями общественные здания и площади Пантикапея. Вместе с тем на Боспоре очень большое распространение получила торевтика, в частности изготовление штампованных золотых бляшек. Обычай нашивать эти бляшки на одежду и покрывала, хотя бы только в погребальном ритуале, придавал таким облачениям полуварварский характер.

Так во вкусах боспорского общества IV в. до н. э. сказалось некоторое воздействие представлений скифо-меотского мира, заметно заслонившее мировоззрение эллинского гражданства»[7].

Ювелирное искусство, по справедливому заключению искусствоведов Х. Хоффмана и П. Дэвидсона, «не менее, чем другие виды греческого искусства, постоянно осуществляло тесную связь между человеком и теми метафизическими силами, которые насквозь пронизывали и ограничивали его существование. Ювелиры черпали из глубокого источника греческой религиозности, наполняя ювелирные изделия бесконечным рядом образов»[8]. Если на ювелирном изделии и не было изображено само божество, то на его присутствие намекали атрибуты.

Более всего относится приведенное выше соображение к такой отрасли ювелирного искусства, как торевтика, тысячи образцов которой (прежде всего нашивные бляшки) с десятками разнообразных сюжетов были найдены во многих курганах представителей греко-варварского населения Боспора.

Немаловажным свидетельством о загробных представлениях боспорцев является и такой уникальный источник, как резные и костяные украшения деревянных саркофагов, поскольку сюжеты этих украшений не могли не иметь прямого отношения к назначению саркофагов.

Импортная расписная керамика с изображениями богов, найденная в изобилии на Боспоре, не может сама по себе служить источником для характеристики тамошних культов, а только позволяет говорить, что его обитателям были знакомы те или иные мифологические представления. Однако неоднократное использование в качестве погребального (или ритуального — в тризнах) инвентаря одних и тех же сосудов с одинаковыми (или близкими) сюжетами росписи свидетельствует об их бесспорной связи с загробными представлениями боспорян. Это относится к фигурным лекифам и рельефным вазам, которые никогда не использовались в быту.

Если для истории греческой религии изобразительная традиция имеет первостепенное значение, то еще более важным источником произведения искусства становятся для изучения религиозных верований обитателей ойкумены, прежде всего, разноплеменного населения Боспора. При исследовании памятников искусства нельзя забывать, что «там, где изобразительная сила греческого искусства не имела более исключительного господства, как в Великой Греции и других окраинных областях, проявлялась догреческо-магическая символика, т. е. употребление тех мотивов, за которыми подразумевалось нечто иное, нежели их видимое содержание, в то время как чисто греческое искусство делало зримым все...»[9] При этом необходимо отметить, что скифам была присуща тенденция к переосмыслению чужого (поначалу древневосточного, затем эллинского) искусства на свой лад.

И, наконец, нельзя забывать, что рассматриваемые нами произведения искусства в подавляющем большинстве представляют собой предметы погребального инвентаря из могил представителей эллинизированной местной знати. Еще М. И. Ростовцев постулировал тот факт, что «инвентарь погребений составляет наш главный археологический материал, на основании которого мы можем изучать эволюцию... религиозных воззрений жителей городов Боспорского царства...»[10].

Если в результате многолетних и систематических раскопок в Ольвии и на ее сельской территории (хоре) обнаружены разнообразные святилища, по материалам которых можно сделать существенные выводы о религиозной жизни населения этого государства, то памятники, открытые при исследовании святилищ Боспора, являются гораздо менее информативными. Еще меньше данных об особенностях верований населения Херсонеса получено в результате изучения остатков его храмовых построек; более информативны раскопки домашних святилищ, найденных на поселениях его хоры.

Некрополь Ольвии (особенно ранний) и курганные погребения боспорской знати дают широкие возможности для реконструкции загробных представлений населения этих территорий. Материалы из херсонесских могил, опять-таки, несравненно беднее.