В соответствии с укоренившейся в Московском государстве традицией, молодые аристократы заступали на государеву службу в возрасте 15 лет. Первое время малоопытные «новики» чаще всего ходили в походы и выполняли административные поручения под бдительным надзором своих старших родичей либо, в случае их отсутствия, пребывали в «товарищах» у какого-либо умудренного годами, искусного в ратном и чиновном деле вельможи. Однако, даже завоевав определенный кредит доверия, вырвавшись из-под опеки старших сослуживцев, юные сыновья князей и бояр еще некоторый период своей жизни зачастую находились на довольно-таки низких позициях. Занимали должности третьих-четвертых воевод во второстепенных «легких» ратях или же присутствовали на почетных церемониях, будучи записанными в самый «хвост» придворных чинов.
Подобные мелкие служебные назначения (и то далеко не все) возможно выявить у знатного человека XVI столетия благодаря обширнейшим материалам официальных и частных разрядных книг. Документация Разрядного приказа и частных феодальных архивов XVI–XVII вв. поистине уникальна: порой она позволяет «выловить» незначительные службы самых малоприметных членов Государева двора[10].
Для середины XV в. ситуация обстоит не столь оптимистично. Деятельность разрядной канцелярии в этот период не прослеживается и, следовательно, основной массив ранних невысоких служебных назначений попросту «выпадает» из поля зрения историков.
Летописный материал, несмотря на его большие объемы, в этом отношении куда менее благодатен. Чтобы попасть на страницы летописи, служилому человеку, пускай даже и знатного происхождения, чаще всего пришлось бы знатно потрудиться. В идеале, для этого он должен был принадлежать к верхушке Двора, лучше всего — входить в состав Боярской думы или, на худой конец, возглавить какое-нибудь мало-мальски значимое военное предприятие. В противном случае, вероятность занесения его имени в великокняжеские или митрополичьи анналы становилась крайне мала.
Несколько более информативны государственные акты. В отличие от летописей, в них мог быть упомянут не только важный сановник, но и служилый человек попроще: свидетель-послух, тиун или иной княжеский администратор средней руки. Однако и здесь не все так просто. Актов середины — второй половины XV в. в архивохранилищах и рукописных отделах сохранилось немного, едва ли более нескольких процентов от их изначального числа[11]. А это означает, что содержащиеся в них сведения о служебных карьерах представителей московской знати до крайности скупы, отрывочны и фрагментарны.
Можно с сожалением констатировать, что, приступая к реконструкции начального этапа служилой деятельности того или другого выходца из боярской аристократической среды XV в., исследователи располагают разрозненными, подчас плохо согласующимися друг с другом фактами его биографии. Иные из них несомненны, но плохо датируемы. Другие сомнительны и, возможно, являются плодом ошибки средневекового книжника или позднейшим фальсификатом. Третьи, казалось бы, можно отнести к «послужному списку» знатного человека, но — лишь по косвенным признакам.
Анализ подобных известий, способных точнее осветить первые шаги недавно заступившего на государеву службу молодого аристократа, представляет непростую источниковедческую проблему.
Ранние годы жизни и служения нашего героя, Федора Хромого, в этом отношении не составляют какого-то исключения. А потому, прежде чем приступить к описанию главных вех его зрелой военно-политической карьеры, следует несколько подробнее остановиться на некоторых «проблемных» моментах его начального жизненного пути.
Как было сказано выше, первое надежное упоминание Федора Давыдовича датируется серединой 1460-х гг. Следующая несомненная фиксация его имени в летописях относится уже к 1471 г. Между двумя обозначенными датами — шести- или восьмилетний промежуток. Какие-либо сведения о деятельности Федора Хромого в этот период или же в предшествующие ему годы относятся к области догадок и предположений. Достоверность этих сведений не всегда может быть в должной мере аргументирована, а порой и вовсе не находит подтверждения в источниках[12].
Итак, к 1463–1465 гг. Хромой, вероятнее всего, уже имеет боярский чин и находится при особе Ивана III. Он не в фаворе, но — набирает силу. Можно ли сказать что-то о более раннем периоде его жизни?
Для ответа на этот вопрос обратимся к одному из древнейших документов, возможно, донесших до нас имя Хромого.
В тексте купчей грамоты влиятельного боярина первой половины XV в. Федора Андреевича Старко Серкизова в качестве одного из свидетелей-послухов записан некий «Федор Давыдович» [Стрельников, № 4, с. 135]. Грамота эта не содержит конкретной даты. Публикатор документа петербургский исследователь С. В. Стрельников на основании косвенных признаков датирует его весьма широким временным диапазоном с 1428 по 1446 гг. и полагает, что в указанном послухе «допустимо видеть Ф. Д. Хромого» [Стрельников, с. 115].
Предложенная Стрельниковым датировка акта весьма убедительна. Не вызывает нареканий и атрибуция историком личности упомянутого в нем послуха. Действительно, вполне возможно, что в сообщении купчей грамоты нашли отражение некие факты ранней биографии Федора Давыдовича Хромого, приходившейся, в таком случае, на середину — вторую половину 1440-х гг. Это нисколько не противоречит известной нам хронологии жизни боярина. Одновременно с этим явная недостаточность источникового материала не позволяет нам считать известие купчей безусловным, заслуживающим полного доверия и не вызывающим сомнений. А потому, во избежание преждевременных выводов, мы полагаем разумным брать за начальную точку отсчета действительной служебной карьеры Федора Хромого его участие в упомянутой ранее боярской комиссии середины 1460-х гг.
С этого же времени, по всей видимости, можно отсчитывать начало воеводской деятельности Хромого. Основанием для подобного заключения может служить небезынтересная запись, относящаяся к куда более позднему периоду — началу XVI в.
В ряде разрядных книг под 1503 г. читается сообщение о местнической распре двух выдающихся русских полководцев: боярина Юрия Захарьевича Кошкина и князя Даниила Васильевича Щени. Стараясь урезонить зачинщика спора, Юрия Кошкина, великий князь Иван III решил подкрепить свои доводы обращением к схожей ситуации давно минувших дней. «Да Юрью же велел сказать <..>, что на Костроме были воеводы: в Большом полку князь Олександр Федорович, а в Передовом князь Иван Стрига, а в Сторожевом Федор Давыдович» [РК 1598, с. 30; РК 1605, с. 61–62].
По справедливым замечаниям специалистов, говоря о «Федоре Давыдовиче», Иван III несомненно имел в виду своего сподвижника Федора Хромого. Исследователи неоднократно пытались установить, о каком именно событии военной истории XV столетия шла речь в послании государя всея Руси. Несмотря на все усилия, длительное время датировка данной воеводской росписи оставалась неясной [Буганов, с. 107; Володихин 2017b, с. 193–194]. Лишь в самое недавнее время специалист по ростовским древностям С. В. Городилин убедительно показал, что упомянутый Иваном III костромской разряд следует датировать зимне-весенними месяцами 1467/68 г. В тот год, в период очередного витка русско-казанского противостояния, Федор Давыдович Хромой вместе с князьями Иваном Васильевичем Стригой Оболенским и Александром Федоровичем Ярославским прикрывали костромские «места» от возможного нападения татар, однако, судя по всему, в непосредственных боевых действиях участия не принимали [Городилин][13].
К ценному замечанию Городилина необходимо сделать уточнение. В приведенной Иваном III местнической «памяти» Федор Хромой назван воеводой Сторожевого полка («а в Сторожевом Федор Давыдович»). Упоминание так называемых «титульных» или именных полков — отражение реалий рубежа XV–XVI вв., времени, когда и было составлено послание Ивана III боярину Кошкину. Согласно разысканиям Ю. Г. Алексеева, воеводы Сторожевого полка стали эпизодически появляться в разрядах только с 1492 г., а на регулярной основе — с 1501 г. [Алексеев 2009a, с. 320, 325, 395, 397][14]. Таким образом, в привлеченных Иваном III для составления местнической справки документах военного ведомства упоминание о Сторожевом полке должно было отсутствовать. Вероятно, Федор Давыдович был в них записан как третий воевода костромской рати.
Костромское «стояние» Федора Хромого зимой-весной 1467/68 г., по всей видимости, было если не первым, то, во всяком случае, одним из наиболее ранних его воеводских назначений.
Еще одно предположение в отношении начального этапа воеводской карьеры Хромого высказал Н. С. Борисов. По замечанию ученого, в списке И. Н. Царского Софийской I летописи сообщается об участии Федора Давыдовича в походе великокняжеского войска на Казань в весенне-летние месяцы 1469 г., спустя год после его предполагаемой службы на Костроме [Борисов 2016, с. 381].
Согласно летописному известию, Федор Хромой вместе с князем Даниилом Холмским в казанской экспедиции руководил Передовым полком конной рати [ПСРЛ, т. 39, с. 148]. Однако привлеченная Борисовым запись летописца, по всей видимости, неверна. Свидетельство летописи об отправке к Казани не только судовой, но и конной рати не подтверждается другими источниками — на это, разбирая сходное сообщение Устюжской летописи, обратил внимание Ю. Г. Алексеев [Алексеев 2009a, с. 81–82]. Кроме того, фраза летописца о воеводах Передового полка, Хромом и Холмском, содержится не в основном тексте списка Царского, а в приписке, помещенной на нижнем поле листа, написанной другим почерком. Эта, а также ряд других интерполяций, были привнесены в текст поздним редактором летописи, вероятнее всего, в XVI столетии[15]. Запись имеет позднее происхождение и не отражает реального положения дел.
Таким образом, гипотеза Н. С. Борисова об участии Федора Хромого в походе на Казань весной-летом 1469 г. представляется нам необоснованной.
Настоящая боевая служба Федора Хромого едва ли началась на казанском «фронте» в конце шестидесятых годов XV в. Однако в самом скором времени его воинское дарование и незаурядные дипломатические способности стали востребованы на других направлениях вооруженной экспансии молодого Московского государства.