В жизни человека бывают события, память о которых сохраняется на долгие годы.

Изморозью седины покрывается голова, паутинка морщин проступает возле глаз, а человек помнит, будто случилось вчера, а не двадцать, тридцать лет назад, что-то очень большое, непроходящее, незабываемое.

Ночной разговор с замполитом вошел в жизнь Самсона Корытко именно как такое событие. А ведь сказано было немного, да и слова майора казались обычными, простыми. И даже прощаясь, он ничего не обещал, только вновь повторил, что очень тяжелый проступок совершил Самсон — воин Советской Армии.

И все же на сердце было легче, когда возвращался Корытко в казарму.

Удивительное дело! Он не испытывал тревоги и боязни за свою дальнейшую судьбу. И это не было пассивным безразличием — будь, что будет — столь близким и знакомым за годы пребывания в секте пятидесятников; и не слепая вера в божескую помощь вселяла в Самсона спокойствие и надежду.

Нет! Проходя по безлюдному военному городку, следя за облаками на светлеющем предутреннем небе, Корытко ощущал, как и из его сердца уплывает, словно ночное облако, тяжелое, давящее чувство, не покидавшее, его почти всю жизнь.

...В трудах и учебе солдатской незаметно пролетело пять дней. За это время Самсона никуда не вызывали, никто «по делу» с ним не разговаривал. Зато изо дня в день дружный коллектив третьей роты с радостью и удивлением подмечал перемены, происходившие в Корытко.

Будто подменили парня. На занятиях Самсон внимательно слушал, старался не пропустить ни одного объяснения. А однажды даже обратился к Горбушину:

— Ты бы мне с карабином помог... Поотстал я малость.

Если бы в этом момент Самсон поднял голову и посмотрел на Кирилла, он увидел бы как посветлело лицо комсомольского секретаря, как радостно блеснули его глаза. Еще бы! Значит, прав Арсеньев. Значит, не зря боролись за парня. Вот они, первые результаты большого, трудного дела, к которому и он, Кирилл Горбушин, причастен.

— Ну что ж, помогу. Завтра начнем.

И все же иногда на Самсона нападала тоска. Примостившись на любимом месте возле окна, он вел с самим собой тревожный разговор. «Что-то будет? — сверлила тревожная мысль. — Не может быть, чтобы такое мимо прошло, не затронуло меня. Ведь я преступление совершил, расположение части выдал».

И вот в субботу вестовой из штаба вызвал рядового Корытко к командиру полка. Самсон шел, понурив голову. Ему казалось, что теперь уже никогда, ни сегодня, ни завтра, он не вернется обратно.

Первым, кого Корытко увидел, войдя в штаб, был майор Арсеньев. Замполит быстро подошел к солдату, ответил на приветствие и негромко посоветовал:

— Не волнуйтесь. Разговор предстоит серьезный, но вы обо всем расскажите откровенно, без утайки. Все будет хорошо. Понятно?

— Понятно, товарищ майор, — так же негромко ответил Самсон и неожиданно, совсем по-детски, спросил:

— А вы?..

Арсеньев понял его состояние. Улыбнувшись, он кивнул головой и шагнул к двери кабинета полковника Северцева.

Разговор действительно состоялся серьезный, без скидок. Самсону почти не задавали вопросов. Только вначале командир полка предупредил:

— Рядовой Корытко, имейте в виду, совершенный вами проступок отвратителен и подсуден. К тому же службу вы несете из рук вон плохо. Рассказывайте все. Я не поп, или как он у вас называется, но требую подробной, чистосердечной исповеди. От нее многое зависит.

Последние слова Северцева прозвучали не только как предостережение, но и как надежда.

Кроме полковника в кабинете находились еще четыре офицера: подполковник Бережной, капитан Прядченко, майор Арсеньев и незнакомый Самсону капитан.

Корытко поправил ремень и заговорил. Бесхитростно, просто поведал он о всей своей жизни, небольшой, но путаной, поломанной фанатизмом матери. Рассказал об осужденном отце, любовь к которому носил в сердце и по сей день.

Не таясь, не оправдываясь, все как было, рассказал Самсон о встрече с Афанасием в Доме культуры, о последних днях, когда «будто мозги у меня в голове повернулись».

Непривычно длинная речь утомила Самсона. Капельки носа увлажнили лоб, раскраснелось лицо, а слова все рвались и рвались из сердца, и в глазах не было ни тревоги, ни беспокойства. Глаза солдата блестели, лучились, и Арсеньев, лучше остальных знавший Корытко, сейчас окончательно поверил в то, что бой за человека выигран. Поняли это и остальные офицеры. Поэтому, когда Самсон кончил свою исповедь, наступило долгое молчание. Потом полковник Северцев деловито, со сдержанной, чуть приметной теплотой в голосе, сказал:

— Имейте в виду, пора опеки и уговоров кончилась. Хватит вам путаться под ногами у товарищей, плестись в хвосте у жизни. Выходите в первые ряды. Только так вы сможете искупить вину перед Родиной.

Северцев поглядел в сторону Арсеньева и добавил, что вообще-то за разглашение военной тайны виновного должен судить трибунал, но, учитывая чистосердечное признание Корытко, командование решило ограничиться строгим' внушением.

Когда офицеры вышли, незнакомый капитан попросил Самсона ненадолго остаться.

Они сели возле письменного стола полковника, капитан вытащил из кармана измятый листок и протянул его Самсону.

— Держите. Это иеговистская листовка, которую вам передал «сноповязальщик».

— Зачем она мне? — испуганно отдернул руку Самсон.

— Сгодится, как говорят у нас на Киевщине. Сгодится, хлопец. — Капитан усмехнулся и неожиданно спросил: — Что-нибудь о иеговистах читали?

— Нет.

— Зря. Почитайте. Увидите, как враг, прикрываясь божьим именем, ведет антисоветскую работу.

— Товарищ капитан, я прочел эту... — Самсон показал на листовку. — Прочел и враз все понял.

— Все?

— Все.

— Ой ли? — недоверчиво усмехнулся капитан. — Не торопись, солдат. Я, пожалуй, больше знаю о сектах и то во многом разобраться не могу. Так вот, слушайте внимательно. Завтра, в воскресенье, в двенадцать дня, как вы и договорились с Афанасием, встретитесь с ним на Костричной у дома десять. Встретитесь и вернете листовку...

Без малого час разговаривал капитан с солдатом, а уходя крепко пожал ему руку и пожелал удачи.

В тот же день Корытко передали письмо от Хижнякова. Несколько раз перечитал Самсон письмо. Перечитал, загрустил, а потом два часа пел и вздыхал баян в искусных руках солдата. Вечером Самсон сел писать ответ Геннадию. Описал все, как было, желал ему и Кате большого счастья и обещал по приезде в Льняной по-солдатски поговорить с клеветниками и провокаторами.

В воскресенье с утра шел дождь. По небу ползли тяжелые тучи, и не было им ни конца, ни края. Мелкие, дробные дождевые капли стучали в окна, и казалось, что кто-то горстями бросает их в стекла.

Корытко, получив увольнительную с вечера, уехал в город незадолго до утреннего подъема. Так посоветовал капитан.

— Будет меньше расспросов, меньше разговоров, — сказал он.

В вагоне пригородного поезда пассажиров было немного. За окном мелькали поля. Над небольшим леском прозрачной волной колыхалась пелена дождя.

До двенадцати в распоряжении Самсона оставалось еще три часа.

Томительно тянулось время. Он побывал на почте, написал большое сердитое письмо матери, дважды принимался за письмо к Кате и рвал недописанные листки. Ничего не получалось.

Самсон подолгу стоял у витрин магазинов, у фотоателье, от корки до корки прочитал вчерашние газеты, вывешенные на стендах. Первым зашел в открывшийся универмаг, откуда скоро вышел с небольшим свертком под мышкой.

Наконец, пришло время идти на свидание. Костричная оказалась небольшой улочкой. Возле приземистого двухэтажного дома номер десять стояла очередь. Самсон с удивлением прочел вывеску: «Городские бани». Что же дальше? Но солдату не пришлось ни раздумывать, ни ждать. Почти тут же около него появился Афанасий. В кургузом пиджачке, с узелком в руках «сноповязальщик» вынырнул из толпы и вплотную подошел к Самсону.

— Помыться решил, солдатик? От грехов очиститься? Идем.

Не ожидая ответа, Афанасий протиснулся в дверь, и Корытко молча двинулся за ним.

Пройдя узкий коридор, Афанасий повернул не влево, к старушке, сидевшей на контроле, а вправо, толкнул ногой маленькую дверку, и они оказались в комнате, уставленной бельевыми шкафами.

— Наша сестра здесь работает, — пояснил Афанасий и деловито осведомился: — Как у тебя?

— Все в порядке.

— Прочел?

— Прочел. Страшновато.

— Страшновато? То ли еще будет, когда придет Иегова, когда Армагеддон забушует на оскверненной сатаною земле, когда люди в огне гореть будут и останутся одни избранники божьи. Ну, а ты-то готов войти в братство наше, принять испытание и очиститься от скверны?

— Готов, — чуть слышно прошептал Самсон и опустил голову, «Сноповязальщик» не отрывал от Корытко пристального взгляда.

— Как в город ушел?

— Сказал, что скоро именины у матери. Подарок купить надо.

— Купил?.. Покажи!

Корытко развернул сверток и показал купленную им в универмаге косынку.

— Молодец, толковый парень, — одобрил «сноповязальщик», — но сегодня мы с тобой никуда не пойдем. Еще не время тебя к нашим приводить. Обождать надо.

— А я и не могу сегодня. Мне скоро возвращаться.

Самсон полез в карман, вытащил измятую листовку и протянул ее Афанасию:

— Возьмите. Боязно мне. Увидят — пропаду.

— Хорошо сделал, что принес. И впредь храни в тайне все, что увидишь и услышишь у нас. И мы твою военную тайну беречь будем... Солдат двести семнадцатого стрелкового, что на сорок первом километре возле леса.

Слова Афанасия словно ножом по сердцу резанули Самсона. Он даже сжал кулаки. Если бы Афанасий прочел его мысли, то понял бы, что в эту минуту мог неожиданно вознестись на небо, так и не дождавшись прихода Иеговы.

Но Самсон промолчал. Расценив его молчание как испуг и согласие, Афанасий подобревшим голосом сказал:

— В следующие воскресенья, и первое и второе, буду ждать тебя. Опять здесь. Подходящее место. Приходи, послушаешь большого брата, слугу божьего, тайно, издалека прибывающего сюда к нам.

— Издалека? — как эхо повторил Самсон.

— А ты что думаешь? Для слуг божьих границ нет. Если надо, наш брат может ужом переползти, птицей перелететь, рыбой переплыть.

— Через границу?

— Еще раз повторяю: для бога и его слуг человеческие границы — ничто. Да ты не смущайся, все узнаешь. А мы не только глаза тебе откроем, но и деньжатами поможем. Пригодятся, парень ты молодой. Мы друг дружке во всем помогать обязаны. А теперь иди. И молчи. Пытать будут, все одно — молчи, иначе проклянет тебя Иегова, страшной смертью накажет.

Самсон выходил первым. Он был так занят своими мыслями, что не заметил двух мужчин в штатской одежде, но с военной выправкой. Мужчины проводили взглядом солдата, дождались, когда выйдет Афанасий, и двинулись за ним.

* * *

На этом можно было бы и закончить рассказ о религиозных заблуждениях бывшего сектанта-пятидесятника Самсона Корытко. Теперь началась новая страница, новая глава в его биографии. Этих страниц будет еще много-много, и каждая из них расскажет о том, как шел по жизни, как делал жизнь советский молодой человек, которому армия помогла снять повязку с глаз и стать настоящим гражданином социалистического общества.

Быстро, будто наперегонки, пробежали недели, месяцы.

Приближалась очередная годовщина Великой Октябрьской революции. В третьей роте подводились итоги социалистического соревнования. Редколлегия стенной газеты «На посту» готовила праздничный номер.

В эти осенние дни рано темнело, и Самсон любил наблюдать, как вспыхивают электрические лампочки, как сумеречная темнота, таившаяся во всех углах, мгновенно растворяется, исчезает.

Раньше, бывало, все свободное время он проводил в тоскливом уединении или бесцельно бродил по коридорам. А теперь сразу же спешил в Ленинскую комнату — к друзьям-, товарищам, которых появилось немало.

И сегодня тоже. Войдя в Ленинскую комнату, Самсон сразу же оказался в кругу солдат. Его встретили приветливые, веселые голоса:

— Молодец, не подкачал!

— Он теперь самого снайперского бога за бороду ухватил!

— Лучшему стрелку нашей эпохи — привет и поздравления!

— Пойди, погляди на свой портрет, — предложил редактор стенгазеты Сергийчук. — Ты выглядишь маршалом.

— Самсоша, ты теперь понял, что на одном молоке жить трудновато? — протиснулся вперед Огурцов. — Ведь с того молочка, что из пропащих патронов выдаивается, не очень-то разжиреешь.

Самсон подошел к стенду, на котором был вывешен свежий, предпраздничный номер стенгазеты, и увидел фотокарточку. Он, Корытко, почти в центре небольшой группы солдат. Внизу подпись: «Наши отличные стрелки».

Если бы мать, Катя или кто другой из земляков посмотрели на фотоснимок, никто не узнал бы прежнего Самсона. Чуть сдвинутая набок пилотка лихо сидела на голове. Ворот гимнастерки, из-под которого виднелся белый подворотничок, плотно облегал шею. Глаза под длинными густыми бровями глядели весело и слегка горделиво. В уголках губ угадывалась улыбка. От детской припухлости щек и постного вида не осталось и следа.

— Ну как, браток? — не выдержал Огурцов. — Нравится тебе этот парень?

Самсон был смущен и не находил слов для ответа. Такое он переживал впервые. От внезапно нахлынувшей радости захотелось пуститься в пляс, обнять и расцеловать каждого, даже этого зубоскала Огурцова. Но сейчас надо было выглядеть солидным, уравновешенным, и Самсон пробормотал:

— Ишь ты... Да...

— Люблю содержательные речи! — Огурцов захлопал в ладоши. — Вы только вдумайтесь в глубокий смысл этих замечательных слов: «Ишь ты... Да...».

Солдаты расхохотались, и Корытко вместе со всеми.

В эту ночь снова не мог уснуть Самсон. Все думал о жизни — прошлой, нынешней, будущей.

Через два года, отслужив срок, он вернется в родной поселок Льняной, и не узнают его люди. Вроде тот и не тот. Открытый взгляд, твердая поступь, крепкие руки, а на гимнастерке будет гореть комсомольский значок. Член ВЛКСМ! И не в молельный дом пойдет он, а в мастерскую, на фабрику, в райком, в клуб — к людям!

Катя... Знает Самсон, что при встрече с ней заколотится, защемит его сердце, но все равно — он не опустит глаз, не склонит головы, а протянет руку для дружеского рукопожатия: «Здравствуй, Катя, вот я и вернулся!».

Впрочем, кто знает... Может и не вернется Самсон в Льняной, а уедет вместе с Кириллом Горбушиным на целинные земли Казахстана или укатит на новостройки Сибири, промыслы Дальнего Востока. Правильно сказал майор Арсеньев:

— Вас, демобилизованных воинов, везде ждут и принимают с распростертыми объятиями, как самых близких и желанных друзей. Везде услышите: добро пожаловать!

И начнет работать, учиться, растить детей бывший солдат, а может и сержант Самсон Корытко.

Так будет. Обязательно будет!

Самсон широко улыбнулся, зажмурил глаза и неожиданно сразу уснул. Это был крепкий сон молодого, здорового парня, которого завтра ожидал новый день новой жизни.