Летом 1953 года «Литературная газета» командировала меня в Киев. Там доктор медицинских наук В. Д. Янковский производил удивительные операции: оживлял «умерших» животных.

Как сейчас помню этот день — 15 июля. Все было как во время настоящей операции: обряд мытья рук, наркоз, хирургический стол, где, привязанный, лежал двухмесячный щенок. Только одно было для меня внове: в головах «оперируемого» стоял небольшой, не более чайника, аппарат, опутанный резиновыми трубками. Янковский ни на минуту не отходил от этого сооружения и, по всему было видно, серьезно волновался за его работу.

— Это стальное сердце, насос, с помощью которого мы создадим у животных искусственное кровообращение, — ответил ученый на мой недоуменный вопрос.

Аппарат запустили. Профессор еще больше засуетился вокруг своего детища. Я подумал тогда, что странной машинке меньше всего подходит звучное имя «стальное сердце». Впрочем, насосик неплохо справился со своими обязанностями. Он отсосал у щенка всю кровь, так что у животного остановилось собственное сердце. Двенадцать минут продолжалась так называемая клиническая смерть, а на тринадцатой— шумливый аппарат снова погнал кровь по сосудам «умершего». Час спустя щенок ожил и единодушно был окрещен именем «Вита» — жизнь. Интересный опыт закончился.

— Такие аппарату служат пока только нам— физиологам, — сказал на прощание Янковский. — Но очень скоро они придут в клиники, станут помощниками врача, исцеляющего больных.

Честно говоря, я не поверил тогда ученому-энтузиасту. Я узнал, что Янковский совсем не случайно взял для опыта маленького щенка: его аппарат мог снабдить кровью организм весом не более 4 килограммов. Где уж при такой «мощности» говорить о спасении людей!

В Москве, работая над очерком об опытах профессора Янковского, я описал «стальное сердце» в последней фантастической главе. «Пер снесемся мысленно в будущее. 15 июля 196... года».

Да, летом 1953 года мне казалось, что пройдет, по крайней мере, десять лет, прежде чем ученые смогут построить искусственные сердца, пригодные для клиники. Это была моя ошибка. Уже три года спустя первый советский аппарат искусственного кровообращения — АИК — был полностью готов.

А 27 ноября 1957 года профессор А. Вишневский сделал с его помощью первую в нашей стране операцию на сердце. Жизнь снова, как это не раз уже бывало, обогнала домысел литератора.

Я вспомнил сейчас свою давнюю ошибку, потому что такие, случаи стали ныне весьма частыми. Современность то и дело обгоняет самые смелые мечты фантастов. Недавно еще фантастическое «стальное сердце» превратилось в обыденность операционных. Советские аппараты АПК, открывшие возможность совершать сложные операции в грудной клетке (хирург может с их помощью надолго останавливать собственное сердце больного), стоят сейчас в 18 клиниках страны. Их начали серийно производить на заводах. Сотни человеческих сердец, недавно еще пораженных болезнью, ритмично и спокойно бьются сегодня, потому что в мире появилась новая чудесная техника.

Мы, люди 60-х годов XX столетия, современники гигантского вторжения техники во все области жизни, и не приметили, пожалуй, какое обилие новых аппаратов, приборов, инструментов возникло вдруг в кабинетах врачей. Давно ли для распознавания болезни медики обходились ничтожной техникой: стетоскоп, молоточек, ртутный термометр, ушная воронка, носовое и глазное зеркало. Да и это жалкое оборудование каких-нибудь 100 лет назад считалось многими «слишком сложным».

Учитель великого русского терапевта Сергея Петровича Боткина профессор Московского университета Н. С. Топоров публично называл перкуссию и аускультацию (выслушивание и выстукивание больного) «шарлатанскими метода* ми». Этот видный профессор, питавший также непреодолимую неприязнь к измерению температуры у своих пациентов, не без самодовольства возглашал с кафедры: «Зачем нам термометры и микроскопы, была бы только смекалка, мы и без них нажили Топоровку. (В то время «Топоровкой» в Москве называлась Малая Молчановка, где воздвигались прекрасные дома профессора Топорова).

Профессор Топоров не был одинок в своем утверждении, что врачу техника ни к чему. Весьма распространенная среди просвещенных терапевтов прошлого века точка зрения заключалась в том, что медицина — неповторимое, личное искусство. Главное в этом искусстве — наблюдательность и интуиция. Опытный медик может и должен угадывать болезнь. Техника же становится между врачом и пациентом, заслоняет медику живого человека, затемняет суть болезни. Хирурги — другое дело, пусть они терзают свои жертвы любыми инструментами. Но терапевт, носитель благородного врачебного искусства, обязан надеяться только на свои пять органов чувств плюс догадка, прозрение, интуиция.

Надо ли удивляться, что в подобной обстановке Жан Лаэнек, изобретатель стетоскопа — деревянной трубочки для выслушивания — умер осмеянный современниками, а его «аппарат» вошел в обиход медицины лишь 60 лет спустя после изобретения; что творец идеи выстукивания венский врач Ауэнбруггер был объявлен современниками сумасшедшим.

Каждому из нас десятки раз приходилось видеть на голове у врача-окулиста обруч с укрепленным на нем круглым так называемым глазным зеркальцем. По свидетельству известного физика и врача Гельмгольца в 60-х годах XIX века, видный немецкий профессор-глазник возмущенно говорил по этому поводу: «Разве можно пользоваться столь жестоким инструментом, как глазное зеркало? Ведь, направляя луч света в зрачок, мы рискуем испортить зрение пациента...»

Но вернемся в наше сегодня.

Более 2000 различных медицинских изделий выпускает отечественная медицинская промышленность. И большая часть этой продукции — новинки.

Ртутный термометр, так раздражавший когда-то профессора Топорова, не удовлетворяет уже его потомков в медицине. На вооружении врача ныне появился электротермометр с полупроводниковым датчиком. Теперь нет необходимости ожидать десять минут, пока «набежит» ртуть. Показание уровня температуры возникает на шкале мгновенно, едва датчик прикасается к коже пациента. В распоряжении врача, владеющего электротермометром, имеется также набор наконечников, позволяющих измерять температуру в полости желудка, в плевре, в сердечных сосудах, в толще опухолей и гнойников.

Глазное зеркальце тоже давно перестало быть единственным оком, позволяющим врачу заглядывать в глубь тела больного. Создан сложный «диагностический комбайн», аппарат, который объединяет в себе ряд аппаратов для регистрации пульса, дыхания, записи электрокардиограммы, давления крови, насыщения крови кислородом и других функций. «Комбайн» даст врачу исчерпывающую информацию об основных отправлениях организма, облегчит и ускорит постановку диагноза.

С каждым годом совершенствуется и такой общеизвестный аппарат, как рентген. Медик с его помощью видит сейчас несравненно больше, чем 20–30 лет назад. А теле- и киноприставки к рентгеновскому аппарату (80—100 снимков в минуту!) позволяют регистрировать некоторые физиологические процессы в недрах тела больного не только в статике, но и в динамике.

Хирурги в последнее время тоже сильно обновили свое вооружение. Инженеры-конструкторы и ученые из Научно-исследовательского института экспериментальной хирургической аппаратуры и инструментов создали за десять лет более 600 аппаратов, облегчающих труд хирурга. Электронож во многих операциях (особенно при удалении злокачественных опухолей) оказался более удобным и легким инструментом, нежели скальпель. Появились электротрепаны для черепных операций, электрофрезы для механической обработки кости во время костных операций. Электрический гипсорез помогает без труда снимать в перевязочных и операционных гипсовые повязки.

Новая техника не только меняет «технологию» многих операций. Она заставляет пересматривать некоторые «вечные», казалось бы, идеи медицины. Во времена Н. И. Пирогова считалось, что каждая операция имеет свой неизбежный коэффициент смертности. Асептика, антисептика, успешная борьба с микробами с помощью антибиотиков подорвали веру в неизбежность рокового коэффициента. Ампутация бедра, например, которая на 85 процентов кончалась смертью во времена Пирогова, в наше время совершенно не опасна для жизни пациента. Однако старое убеждение о коэффициентах в медицине сохранилось, но в несколько ином виде.

Теперь нередко можно слышать: в зависимости от опыта и таланта свой процент смерти имеется у каждого хирурга.

В какой-то степени это верно: личный опыт медика во многом решает судьбу больного. Но какое дело больному до того, успел ли хирург, который должен его оперировать, накопить нужный опыт ко времени операции? Люди хотят стать здоровыми, и только. Они считают, что любой хирург должен наилучшим образом вернуть им утраченное здоровье.

— Это недостижимо, — утверждает традиция медицины. — Все хирурги не могут одинаково хорошо оперировать.

— Но к такому идеалу можно и нужно приблизиться, — заявляют творцы современной медицинской техники.

Спор этот отнюдь не беспредметен.

— Что делает хирург? Режет и сшивает ткани. Как это ни странно звучит для неспециалистов, сшивание — наиболее сложная часть хирургического мастерства. Львиная доля операционного времени уходит именно на шитье. От того, хорошо или скверно наложен шов, зависят жизнь и здоровье больного. От того, хорошо или скверно шьет хирург, зависит его квалификация.

Тринадцать лет назад в обиход советских хирургов вошла новая, прежде неведомая техника — механические сшиватели, созданные отечественными учеными и инженерами. Открылась возможность с помощью металлических скобок почти мгновенно и, что главное, очень прочно сшивать рассеченные скальпелем хирурга внутренние органы, сосуды и нервы. Металлическая скобка, надежная и безвредная, начала вытеснять из операционной хирургическую иглу, шелк и кетгут. В руках прославленного профессора и рядового районного хирурга эти полуавтоматы одинаково добротно выполняют свою роль. А это значит, что больной, которого оперируют в районной больнице, обеспеченной сшивателями, получит помощь в значительной степени приближенную по уровню к той, которую ему могли бы оказать в университетской клинике.

Это не просто домысел автора. Цифры, приведенные в специальной литературе, лучше слов говорят о росте хирургического мастерства за счет новейшей техники.

Сейчас известно уже несколько десятков тысяч случаев, когда врачи применили металлический шов. И вот первые далеко не безразличные для медиков и больных выводы. У людей, чья оперированные органы были прошиты металлом, шок после операции наступал в три раза реже.

Есть и другая беда в работе медиков: расхождение швов. Если швы разошлись, значит вновь операция, вновь страдания для больного, труд и волнение для врача. Так вот, по новейшим данным, танталовый шов расходится от четырех до десяти раз реже, чем шов, сделанный с помощью иглы и шелка.

Но и это не все. Ежегодно в одной только Российской Федерации врачи делают 20 тысяч операций желудка (резекция). Кроме того, в 10 тысячах случаев хирургу приходится удалять ткани, пораженные раком. Тяжелые операции эти выпадают чаще всего на долю людей пожилого возраста, ослабленных, плохо переносящих вторжение скальпеля. И снова статистика торжественно провозглашает преимущества сшивающих аппаратов. Если хирург пользуется сшивателем, смертность среди его пациентов снижается в три раза. Надо ли удивляться тому, что Соединенные Штаты Америки купили у нас лицензию (право) на производство механических сшивателей по советской технологии; что Япония приобретает партии аппаратов и Франция выдает на них патенты! Теперь уже ясно, что через 5–7 лет сшивать ткани и органы вручную будет для хирургов так же дико, как начинать операцию, не вымыв предварительно руки.

Ясно и другое: роль опыта, навыков и даже личных способностей в медицине будущего будет постепенно уменьшаться. Высокая полуавтоматическая и автоматическая техника позволит каждому хирургу совершить оперативное вмешательство на достаточно высоком уровне. Может быть, некоторых «артистов скальпеля» такой процесс опечалит, но тысячи и тысячи простых людей только выиграют. Случайность, неудача, ошибка должны покинуть больничные палаты и операционные. На смену риску, вдохновению, личному искусству в медицину входят строгий расчет и точность. А подлинная точность неотделима от новейшей техники.

Заглянем же в лаборатории, клиники и институты, где несет свою службу «целительная сталь».