Позади почти полстолетия селекционного творчества. Множество выведенных сортов, многочисленные научные труды, десятки учеников. Но что во всей этой многообразной работе было главным, что стало для Виктора Евграфовича Писарева делом всей его жизни?

В 1919 году Сибирский Ревком послал агронома Писарева в Москву на Всероссийский совет по опытному делу. То была одна из первых встреч советских агрономов и ученых, и селекционер из Тулуна не без волнения отправился через всю страну в молодую столицу. Как отнесутся к нему ученые? Поймут ли, одобрят ли труд сибиряка-одиночки?

А в столице, оказывается, уже слышали о писаревских экспериментах. Блестящий молодой биолог профессор Николай Иванович Вавилов стал горячо звать Виктора Евграфовича перекочевать из Сибири в Петроград. Они быстро подружились — скромный провинциальный агроном и сын первого московского богатея, со смехом завертывавший пайковую селедку в отцовские акции. Сблизило их сходство характеров: манера быстро принимать самые серьезные решения, умение упорно доводить начатое дело до конца.

Но главным образом Писарева и Вавилова сдружила их любовь к науке и полное, безоговорочное принятие новой, рабочей власти. Оба ученые увидели в обновленной России огромные возможности для творчества, для расцвета науки и хозяйства. И не ошиблись. Едва отбившись от внутренних и внешних врагов, советское государство из скудных своих достатков нашло возможным субсидировать и ботанические по всему свету экспедиции Вавилова, и широкое научное строительство, которое с 1921 года развернул в бывшем Детском селе под Ленинградом Писарев.

В царских апартаментах, построенных на английский лад (говорят, что даже кирпич для постройки доставляли из Англии), Вавилов и Писарев принялись создавать научное учреждение, которое должно было стать центром отечественных исследований с культурными растениями. Очень скоро этот институт, получивший имя ВИР — Всесоюзный институт растениеводства, — действительно завоевал международную славу. Сюда со всего света стекались и горячо обсуждались новинки биологической мысли. В хранилища института из самых отдаленных уголков земли почта доставляла несчетные образцы семян и плодов для знаменитой коллекции ВИРа. А навстречу этому потоку в поисках родины современных сельскохозяйственных растений отправлялись многочисленные советские ботанические экспедиции в Сирию, Афганистан, Южную Америку. В ВИРе мыслили большими масштабами, решали серьезнейшие проблемы науки и практики. И не удивительно, что именно здесь у агронома Писарева зародилась мечта о том, чтобы в общегосударственном масштабе перекроить карту пшеничных посевов.

Да, страна остро нуждалась в такой «пшеничной революции», в пересмотре всех обычных представлений об этой культуре. Но только очень смелый человек мог поднять руку на то, что освящено многовековой традицией. На Дореволюционных сельскохозяйственных картах место пшеницы определено весьма четко. Яровые значились только на Востоке: Западная Сибирь, Оренбургская губерния, Поволжье. Украину, Северный Кавказ и Крым занимали озимые пшеницы. А на огромном пространстве от Петербурга до Приуралья, от Вологды до Орла оставалось «белое пятно», начисто лишенное пшеничных посевов. Здесь пшеничный белый хлеб от века был привозным. Такой порядок утвердили многие десятилетия крестьянского хозяйствования и Даже специально поставленные научные опыты. Биологи подвели под это обстоятельство Даже соответствующую теорию: яровые пшеницы-де не могут расти во влажной, сравнительно малосолнечной средней полосе, «белое пятно» навсегда останется не доступным пшеничному колосу.

Писарев первый подверг сомнению закон, по которому пшеница не может перешагнуть границ «белого пятна».

Познакомившись с судьбами северного земледелия, он убедился, что те, которые считают шестидесятую параллель не доступной для белого хлеба, не знают ни истории, ни географии. Угро-финнские племена, в далеком прошлом пересекшие нашу страну с отрогов Алтая, через Северный Урал до Скандинавии несли с собой культуру яровой пшеницы. Принесенные ими из Южной Сибири сорта и сейчас еще кое-где сохранились в Финляндии. Да и русские крестьяне, жившие по берегам Ладожского озера, хоть и понемногу, а сеяли какую-то пшеницу. Семена этого сорта, ныне утерянные, в 1887 году сотнями килограммов покупал известный канадский селекционер Саундерс.

Пшеница эта под именем Ладога в свое время резко продвинула канадское земледелие на Север, в провинции, где исконные канадские 20 сорта уже не созревали. А позднее Ладога участвовала почти во всех скрещиваниях как родоначальник новых сортов канадских пшениц. Знаменитые Прелюд и Гарнет несут в себе кровь русской пшеницы. Все это может означать только одно: белое пшеничное пятно, охватывающее, кстати сказать, огромный промышленный район нашей страны, должно быть стерто с карты. Север России может и должен сам снабжать себя белым хлебом.

Может быть, впервые Писарев задумался об этом голодной петроградской весной 1921 года. У Виктора Евграфовича до сих пор хранится кусок засохшего хлеба той поры. Грязно-серый ломоть, как инкрустацией, покрыт просяной шелухой, которую добавляли в те годы в муку. Да и такого хлеба не вдоволь имела молодая республика. По утрам, отправляясь поездом в Детское село, Писарев видел, как засыпали в вагоне измученные голодовкой петроградцы. Наверно, эти усталые люди осмеяли бы селекционера, если бы он рассказал им, что скоро здесь, на болотистых почвах Финского побережья поднимется пшеница, немногим уступающая лучшим сортам Поволжья. Да и не только люди, далекие от селекции, виднейшие ученые считали затеянные Писаревым опыты абсурдом.

А он твердо решил доказать свою правоту. И не статьями, не докладами на научных конференциях, а готовым пшеничным сортом, вполне пригодным для посева под Ленинградом. Конечно, одного сорта для средней полосы с ее бесконечным разнообразием почв и климатических условий мало. Но зато нет более веского аргумента в защиту северного белого хлеба, чем пшеница, выращенная на шестидесятом градусе северной широты.

Такой хлеб впервые был получен Писаревым в 1926 году. «Новинка» — назвал Виктор Евграфович новый сорт. Это и впрямь была новинка среднерусского земледелия. Едва появилось у селекционера достаточное количество семян, он по своему обыкновению начал рассылать любителям-опытникам, колхозам и совхозам двухкилограммовые посылки с единственным условием, сообщить ему, как поведет себя сорт на новом месте. Отклики с мест подтвердили: пшеница на севере дает неплохой урожай и хорошую муку.

Расчет ученого оказался верным. И хотя сама «Новинка» просуществовала не так уж долго, но предназначавшуюся ей роль «взрывчатки» она выполнила: рухнула теория «белого пятна», никто больше не пытался утверждать, что северный хлеб — проблема, не достойная внимания науки.

Но Виктор Евграфович не остановился на первой удаче. Теперь, когда в принципе идея его победила, следовало донести ее до всех, от кого зависит будущее «белого пятна». Статьями в газетах и журналах, выступлениями на науч* ных конференциях он принялся пропагандировать идею продвижения пшеницы на новые места. «Белый хлеб — на север» — назвал Писарев одну из своих статей, опубликованную в конце двадцатых годов в «Известиях». В ней на большом конкретном материале ученый показал, что культура яровой пшеницы может быть продвинута вплоть до северной границы земледелия.

Партия, народ поддержали инициативу ученого. С трибуны XVII съезда ВКП(б) прозвучал призыв: «...образовать в районах потребительской полосы большой массив зерновых культур». Недавнее «белое пятно» зазолотилось пшеничными нивами.

Сегодня, когда белый хлеб выращивают в Карелии и севернее Кирова, когда на советской карте сельскохозяйственных культур возникла новая пшеничная страна, простирающая свои северные границы до Архангельска, а восточные— до предгорий Урала, можно твердо сказать: главная мечта Виктора Евграфовича Писарева сбылась.

Но совсем нелегкими и небыстрыми были победы, одержанные на экспериментальных участках и в умах селекционеров. После XVII партийного съезда в так называемую среднюю полосу завезли с юга и востока два сорта пшеницы: Цезиум-111 и Лютесценс-62. Виктор Евграфович долго и строго приглядывался к этим сортам. С 1934 года поселился он в Москве, поступил работать в Институт земледелия нечерноземной полосы, и столь дорогие ему судьбы северных пшениц стали одновременно областью его служебных интересов. Не требовалось особой проницательности, чтобы увидеть, насколько привезенные в среднюю полосу сорта плохо приживаются на новом месте. У себя на родине волжанин Лютесценс и урожайный в казахских степях Цезиум составляли гордость хлеборобов, но в новых условиях их одолели многочисленные хвори. Цезиум-111 под Москвой губила пыльная головня, а Лютесценс-62 страдал от кислых среднерусских почв, на которых медленно и плохо всходили весной его семена.

Средняя полоса, сердце России, нуждалась в собственной пшенице — культуре, которая была бы специально подогнана к местным почвам и климату. Надо ли объяснять, что селекционер Писарев счел создание такого сорта своим кровным делом.

В Немчиновке, под Москвой, в Институте зернового хозяйства нечерноземной полосы, до сих пор помнят, как в первую военную осень сотрудники и дирекция настойчиво уговаривали шестидесятилетнего селекционера эвакуировать в тыл свою лабораторию. Но, несмотря даже на указания министерства, Виктор Евграфович не бросил своих делянок, не уехал. На подходе стоял тот самый новый сорт северной пшеницы, которого так ждали в селах от Урала до Прибалтики. В этот сорт селекционер вложил немало сил и души. Мерз в одинокой, нетопленой квартире (семья уехала на восток), голодал, окруженный мешками с зерном, но неотступно продолжал поднимать своих зеленых питомцев со ступени на ступень по лестнице пшеничных достоинств. И довел. К 1943 году сорт прошел испытания.

«Московка» — назвал его Виктор Евграфович в честь столицы, в несокрушимость которой он свято верил в самые тяжелые месяцы войны. Подобно десанту, брошенному на прорыв, новый сорт пшеницы прямо с институтских полей рывком вышел на поля подмосковных, владимирских, ярославских колхозов. Рожденный в военную пору, он оказался обильным хлебом победы, хлебом мира. Прославленный бригадир колхоза им. Димитрова Московской области Анна Бардеева и другие передовики получали до 40 центнеров «Московки» с гектара. В 1951 году за выведение этого сорта Виктору Евграфовичу Писареву была присуждена Сталинская премия.

Награда совпала с семидесятилетием ученого. Самое, казалось бы, время отдохнуть, передать дела ученикам. Но и 9 лет спустя, когда я навестил профессора Писарева в лаборатории, он вовсе не собирался на покой. Наоборот, я застал его захваченного множеством идей и, между прочим, мыслью, как бы скорее вытеснить с колхозных полей... свою собственную «Московку». Оказывается, уже тогда, когда ему вручали государственную премию, Виктор Евграфович подметил у своего сорта одно неприятное свойство. В годы с теплой и дождливой осенью «Московка» иногда прорастает на корню. Случается это далеко не часто и не во всех районах, но для селекционера нет мелочей. И хотя «Московка» и сегодня официально числится среди лучших (об этом так и сказано в книге «Лучшие сорта зерновых культур», изданной 2 года назад), Писарев занялся переделкой сорта.

В 1960 году государственная комиссия по сортоиспытанию районировала его новую «Краснозерную», которая сохранила абсолютно все достоинства «Московки» и потеряла ее единственный недостаток. И как когда-то боролся профессор Писарев за свою первую в средней полосе яровую пшеницу, так теперь ни одного совещания с колхозниками и агрономами не пропускает он, чтобы не посоветовать им убрать «Московку» с полей, заменить ее более совершенным сортом.

— А вам не жаль гнать собственное детище? — спросил я селекционера. — Ведь нередко еще ваши коллеги, наоборот, цепляются за свой сорт, стремятся во что бы то ни стало удержать его на полях.

— Что говорить об этих духовных старичках, — последовал ответ семидесятивосьмилетнего ученого. — Они держатся за вчерашний день, не надеясь, видимо, завтра создать что-нибудь новое.