Все началось с того самого лета, когда на далекой Аляске проснулся вдруг и взревел вулкан Катмай. Теперь, пожалуй, в Сибири мало кто помнит это событие полувековой давности. А в 1912 году извержение Катмая взволновало миллионы людей от Канады до Уральского каменного пояса.

Еще бы! Из кратера вулкана взлетел такой грандиозный сноп пепла, что на тысячи верст вокруг помутился солнечный свет и по всей Сибири прокатились в июле небывалые заморозки. Начисто вымерзли тогда в Восточной Сибири яровые хлеба. Впервые за многие годы на посев пришлось завозить с Запада более миллиона пудов семян. Но в 1913 году неурожай обрушился на сибиряков снова: пшеница, прибывшая из более теплых мест, на Востоке недозрела.

Пепел Катмая еще года два напоминал о себе сибирякам белыми зорями и светящимися поднятыми в стратосферу облаками. Но Виктору Евграфовичу Писареву причуды аляскинского вулкана памятны доныне, ибо именно в тот год, глядя на опустошенные поля родной Иркутской губернии, понял он, наконец, что истинное его призвание — быть селекционером.

Призвание... Оно долго, очень долго не давалось ему. Шесть поколений Писаревых, коренных сибирских интеллигентов, были учителями, врачами, бухгалтерами. Виктору эти профессии казались слишком обычными. Самые различные интересы влекли к себе пылкого юношу: фотография и охота, любовь к путешествиям и астрономия. На чем остановиться? Сначала верх взял интерес к небесной механике. В Казанском университете на первом курсе физико-математического факультета Писарев даже сделал собственное наблюдение: обнаружил на небосклоне новую звезду. Но пока из Международного астрономического центра в Казань дошло официальное подтверждение его открытия, новоявленный астроном охладел к небесным проблемам и перешел на естественный факультет, чтобы стать химиком.

Россия, только что вступившая в двадцатое столетие, не имела своей химической промышленности. Сидеть в качестве чиновника на спиртовых заводах и следить, чтобы мастера не слишком разбавляли водой государеву водку? Стоило ради такой, с позволения сказать, «деятельности» оканчивать высшее учебное заведение! Единственным местом, куда пригласили выпускника университета, было «предприятие» казанского фабриканта Крестовникова, где из бараньего сала варили довольно скверное мыло.

Революционные события 1905 года дали новый поворот мыслям студента-сибиряка. В Орловской и Саратовской губерниях прокатились восстания крестьян. В иностранных газетах появились фотографии, изображавшие расстрел мужиков, требующих землю. И тогда вместе с группой товарищей Писарев принялся размножать крамольные снимки и распространять их в городе. Не обошлось без допроса в жандармском управлении, но этот первый жизненный экзамен он выдержал с честью.

О бедственном положении русской деревни, об отсутствии в селе элементарной культуры земледелия писали тогда даже русские газеты. Писарева увлекла мысль о помощи крестьянам, и в 1906 году, разочаровавшись в химии, он подал документы в Петровку (ныне Тимирязевская сельскохозяйственная академия).

Агроном! Сейчас, 55 лет спустя, нам трудно даже представить себе хозяйственную жизнь страны без людей этой важнейшей профессии. А ведь в годы юности нашего героя, когда по всей России едва насчитывалось несколько сот специалистов сельского хозяйства, знаменитую Петровку чуть было не закрыли. Великий князь Сергей Александрович считал более уместным разместить в стенах института кавалерийское училище. Только революция 1905 года спасла старейшее учебное заведение от разгрома.

В своей новой профессии Виктор Писарев не разочаровался, хотя долгое время заниматься ему пришлось не совсем обычным для агронома делом. Царский министр Столыпин, надеясь ослабить недовольство в деревне, предпринял широкое переселение крестьян в Сибирь. Там, на востоке, безземельным мужикам обещали множество благ. Поддавшись столыпинской пропаганде, в Сибирь повалили сотни тысяч обнищавших хлеборобов. Однако новые места встречали переселенцев сурово. Никто прежде не изучал толком сибирских почв, никто не мог объяснить приезжим, как вести хозяйство в новых климатических условиях. Гибли на сибирской земле семена хлебов, завезенные из-под Воронежа и Саратова, вымерзали плодовые деревья, доставленные из среднерусских садов.

Метались переселенцы в поисках доброго совета. А где его получишь: в Сибири агрономов всего-то было раз-два — и обчелся. Вот почему, окончив Петровку, агроном Писарев поспешил на родину.

Несколько лет пришлось ему с топографами делать съемки новых районов, землеустраивать крестьян, как тогда говорили, на «казенных впусте лежащих землях», руководить почвенно-ботаническими экспедициями. Неделями не заходя в жилище, шагая глухими лесными тропами, по долинам мало кому ведомых рек, агроном Писарев чувствовал, что труд его поистине необходим народу.

Не без труда во вновь заселяемом районе севернее Иркутска Виктору Евграфовичу удалось основать первое Баяндайское опытное поле, а позже в большом селе Тулун, что раскинулось вдоль Великого Сибирского тракта, возглавил он Тулунскую опытную ферму.

С чего начать? На картах того времени гигантский богатейший край — Восточная Сибирь — лежал в сельскохозяйственном отношении почти неисследованным. Посевы, как и поселения, теснились по рекам и ниточке тракта. Да и что это были за посевы! Яровая пшеница, рожь да овес — вот и все злаки, какие знал сибирский крестьянин. Пахали самодельными плугами «сабанами», пахали мелко, плохо. Заводских железных плугов в селах почти не было. Никто не занимался семеноводством. Завезенные с Запада семена то и дело подводили: хлеба не успевали дозревать к началу ранних сибирских заморозков.

Но вместе с тем кое-где на лесных заимках умные, опытные хозяева снимали неплохие урожаи пшеницы, приспособившейся к здешнему климату. Надо было разобраться во всем этом, разыскать и оценить лучшее, что накопил народ.

И вот, прежде чем начать опыты в лабораториях и на экспериментальных делянках, молодой ученый сел в седло и предпринял нелегкое путешествие верхом по отдаленным заимкам и селам в поисках образцов пшеничных семян.

Невысокого, но кряжистого, на редкость подвижного агронома из Тулуна повидали в ту осень и на севере Иркутской губернии, под Киренском, и на юге, в бурятских селениях. Везде выпрашивал он у сельских хозяев горсть-другую посевных семян и, получив подарок, аккуратно ссыпал его в специальные мешочки, не забывая записать, откуда взят образец.

Но не только это интересовало Писарева. Не раз заводил он с хлеборобами разговоры о судьбах сибирской пшеницы: почему все меньше ее там, где в прошлые годы сеяли вполне достаточно, куда подевалась с базаров белая и ароматная «каменская» мука?

Поначалу ответы получал он скупые, сдержанные, что-нибудь вроде: «Земля не подымат» или «Плохо стала родить — вот и сеять стали мене». Но приветливый агроном умел расположить к себе земляков, и тогда за чашкой чая, а то и за чаркой водки развязывались языки, и мужики начинали жаловаться: с пшеницей творится что-то неладное. Один видел, как у него на поле крупнозерная красноколоска превратилась в мелкую, другой рассказывал, что голоколосая без остей пшеница на глазах у него выродилась р «русскую», красную с остями. И всегда перерождение вело к тому, что зерно становилось мельче, а главное — снижалось качество муки.

То, что казалось неграмотным крестьянам наваждением, агроном Писарев и сам много раз видел у себя на опытном поле. Объяснялось это просто. Не очень чистосортные крестьянские семена всегда содержат некоторое количество примесей, в том числе часть зерна мелкого, но зато более скороспелого. Местные условия благоприятствуют именно этим, худшим в хозяйственном отношении растениям. Заморозки выбивают крупнозерную и высококачественную пшеницу, и в поле год от года становится все больше растений мелкозерной формы. А хозяин, который видит только окончательный результат — понижение рыночного достоинства своей пшеницы, винит во всем мифический «перерод».

Но как бы там ни было, за всеми этими разговорами вставала перед Писаревым большая народная беда, ибо в Восточной Сибири неуклонно во многих хозяйствах происходило одно и то же: более ценную (и, конечно, более прихотливую) пшеницу вытесняла менее ценная по хлебопекарным качествам, хотя и менее требовательная к условиям жизни, культура. Новых с хорошей мукой пшеничных сортов, стойких к морозам и засухам, — вот чего всей душой жаждало сибирское село. И Писарев взялся за создание новых сортов, вложив в этот труд всю присущую ему страсть.

Виктор Евграфович вспоминает, что даже во сне тогда виделась ему его желанная пшеница. Да что там во сне! Когда в бурятском селе, заразившись тифом, агроном лежал с высокой температурой в деревенской хате, то и тогда, теряя сознание, в бреду твердил он о каких-то утерянных семенах, о каких-то новых удивительных сортах пшеницы. Селекция яровых пшениц, начатая Писаревым в 1913 году, на многие десятилетия стала важнейшим делом его жизни.

С незапамятных времен переплелись судьбы человека и пшеницы, и столь же давно бесконечные поколения недипломированных селекционеров отбирают все лучшее, что порождает на полях природа. Когда археологи исследовали в Швейцарии свайные постройки, возведенные в эпоху каменных орудий, то рядом с кремневыми топорами и стрелами обнаружили обуглившиеся зерна пшеницы и первые примитивные приспособления для размола. Свайные поселения у швейцарских озер существовали примерно тогда, когда в древнем Египте еще был додинастический период. Египет переживал время высокой культуры, культуры, вскормленной нильским хлебом. Примерно тогда же, за три-четыре-пять тысяч лет до нашей эры, пшеница становится известной в Китае. А на северных берегах Средиземного моря, как утверждают ученые, люди начали возделывать злаки еще прежде, чем возникла членораздельная речь. И, может быть, многие тысячи лет прошли, прежде чем древний земледелец дал имя тому, над чем так тяжко трудился.

Но наиболее замечательное в тысячелетней дружбе человека и пшеницы то, что даже самые отдаленные наши предки сеяли уже не дикую пшеницу, какую и сейчас еще можно встретить в горных районах Кавказа и Передней Азии, а хлеба культурные, полученные в результате упорной селекционной работы.

Сначала единственным орудием человека в его попытках улучшить свой хлеб был отбор. Бессознательно, а потом все более целенаправленно люди начали отбирать колосья крупные, быстро созревающие, дающие особенно вкусный хлеб. Отбирали и высевали отдельно. Так возникали многочисленные народные сорта.

Но даже среди лучших народных сортов можно было найти колосья с красным и белым зерном, усатые и безусые, растения разных форм, с разным качеством семян, стебля, колоса. Такая смесь не могла быть ни очень урожайной, ни очень стойкой против засух и холодов.

Народному творению не хватало общности, единства качества. И когда на смену безымянным сельским селекционерам явились селекционеры-ученые, они прежде всего приступили к выведению чистых сортов. Отбирая и размножая растения единой формы и строго определенных хозяйственных качеств, селекционеры-ученые поистине выводили свои сорта, выводили их из смеси, из толпы других сортов, рядом с которыми они произрастали на крестьянских полях. Чистые сорта были крупным достижением науки, они дали сельским хозяевам миллионы пудов дополнительного хлеба.

Однако скоро стало ясно, что одного отбора мало. С его помощью нельзя придать растению такие качества, которые не существовали раньше у сорта-родителя. Породить совершенно новое — небывалую засухоустойчивость, урожайность или высокие хлебопекарные качества можно только в том случае, если удастся скрестить между собой растения с разными свойствами. Скрещивание, гибридизация было уже более трудным и длительным путем в селекции, но и более плодотворным.

Именно к нему обратился Виктор Евграфович Писарев, когда полстолетия назад решил создать сорта сибирской яровой пшеницы. Им следовало придать те качества, которыми они прежде не обладали. Но где эти свойства сыскать?

Писарев вступил в переписку с зарубежными учеными, и вскоре в ответ на его просьбу в далекое сибирское село пришла посылка из Индии. В ней были семена яровых пшениц с гималайских предгорий и холмов. Богатые белком индийские пшеницы славятся на весь мир. Но мыслимо ли качества, зарожденные в верховьях Ганга, передать питомцам Прибайкалья? Если даже такие скрещивания возможны, то придется, видимо, затратить годы на то, чтобы размножить семена «индийцев» и обновить с их помощью «сибиряков».

Писарев не испугался возникших перед ним «но». Было в его селекционной работе качество, которое резко отличало его от селекционеров-искателей прошлого. Молодой сибиряк с самого начала своей творческой работы избрал путь наступательный, активный, основанный на научных расчетах.

Едва прибыли семена из Индии, Виктор Евграфович начал строить специальную теплицу, которая должна была ускорить выращивание гибридов. В Сибири солнце, начиная с января, стоит довольно высоко и солнечных дней вполне достаточно. Поэтому Писарев организовал своеобразный конвейер. В своей теплице он успевал посеять урожай в декабре, скрестить их в марте, а в мае уже высевать первое поколение гибридов. Заставляя природу поторопиться, он в некоторые годы получал по три поколения зеленых питомцев. Селекционер не обманулся в методе гибридизации. Индийская пшеница обогатила сибирские сорта белком, подняла их товарные качества.

Скрещивание сибирских пшениц с индийскими продолжалось с успехом и после того, как в 1921 году Виктор Евграфович покинул родные места и переселился в Ленинград.

Добрую память оставил он о себе на родине. В крупное научное учреждение выросла Тулунская станция и основанное Писаревым опытное хозяйство в Баяндае. А главное, до сих пор не потеряли для Сибири значения многочисленные сорта селекции Писарева, такие, как пшеница Балаганка, овес Тулунский, ячмень Червонец, Тулунская зеленозерная рожь и другие.

Почти полвека минуло с тех пор. Но вот недавно в Москву из Вашингтона пришло письмо, которое добавляет еще один штрих в первые страницы творческой биографии советского ученого. Автор письма, агроном доктор Бесиль Бенсин из министерства сельского хозяйства США, несколько лет работал на опытных станциях Аляски. Некоторыми впечатлениями этого времени он решил поделиться с советским коллегой. «Я хорошо знаю о Вашем большом вкладе в сельское хозяйство Аляски, который Вы сделали в 1914 году своей Хоготской пшеницей, — пишет Бенсин. — Во время золотой горячки в долине Танана, где расположен Фербенкс, эта пшеница имела буквально историческое значение». С 1918 по 1935 год, утверждает американский агроном, пшеница, присланная Писаревым, была главным источником питания большого количества золотоискателей, наводнивших «золотое сердце Аляски». Но и значительно позже русский сорт в этом районе Америки не был утерян. «Во время моей агрономической работы в 1945/51 гг. на сельскохозяйственных станциях Аляски я имел возможность провести испытание сортов пшеницы, завезенных из США, Швеции, Канады, Финляндии, — пишет Бенсин. — Оказалось, что Хогот наиболее надежный сорт для Аляски. Таким образом, Ваша Хогот была пионером культуры пшеницы на Аляске и основой для дальнейшей селекционной работы американских ученых».

Так русского селекционера, разбуженного к творчеству извержением аляскинского вулкана, благодарят ученые Америки за созданный им сорт. Кстати, Хогот — название сибирского села, на полях которого Виктор Евграфович собрал образцы этой наредкость скороспелой пшеницы.