По витой каменной лестнице храма взбираются двое. Темно и сыро. Чтобы не споткнуться и не упасть, приходится держаться друг за друга.

Но вот откуда-то возникает робкий луч света. Он становится все шире и шире. Он струится из узкого стрельчатого окошка. Друзья заглядывают в него.

Картина несказанной красоты открывается перед ними.

Замоскворечье, отделенное от города широкой серебристой лентой реки, нежится в лучах солнца, как пробудившаяся красавица. Оно тонет в изумрудах садов и, как драгоценными каменьями, расцвечено разноцветными крышами.

— А вон там, Илья, должна быть галерея Павла Михайловича Третьякова.

Высокий худощавый человек указывает рукой куда-то, а его спутник, курчавый и темноволосый, замечает:

— Пожалуй, что и так, Виктор.

И немного помолчав, добавляет:

— А представь себе, какой вид расстилался отсюда в те годы, когда только что построили храм Василия Блаженного. Если память мне не изменяет, он был построен в честь взятия Иваном Грозным Казани.

— Да, тогда вон там, наверно, виднелись беспорядочно рассыпанные, как грибы, избы и избушки с островерхими кровлями. Грозный властелин медлительно спускался по этой лестнице, опираясь на посох, и нередко в очах его сверкали молнии гнева... Что, что с тобой?!

Курчавоволосый человек, вздрогнув и схватившись за сердце, кинулся вниз по лестнице. На травяной площадке у храма он взволнованно объяснял обеспокоенному товарищу:

— Ты так реально обрисовал фигуру Ивана Грозного, что я и в самом деле представил себе государя, и именно в тот момент, когда он задумал расправиться с заговорщиками. Жестокая картина этой расправы тоже на какое-то мгновение мелькнула у меня перед глазами. До меня откуда-то донесся запах крови, мне стало жутко и душно, и я не мог больше оставаться в храме.

Через несколько лет Илья Ефимович Репин создал свое знаменитое полотно «Иван Грозный и сын его Иван». Рассказывая об истории этой картины, он вспоминал, что первые, еще неясные замыслы полотна возникли у него во время посещения с Васнецовым храма Василия Блаженного.

Описанный случай произошел с Репиным летом 1878 года. Его спутник, Виктор Васнецов, которому только что исполнилось тридцать лет, переехал в Москву из Петербурга весной того же года. «Когда я приехал в Москву, — писал он художественному критику В. В. Стасову, — то почувствовал, что приехал домой и больше ехать уже некуда».

Как зачарованный бродит он по Москве, и старинный величавый русский город, так гостеприимно принявший его, не спеша показывает ему свои изумительные красоты.

Часами любовался Виктор Михайлович белоснежными громадами московского Кремля, стройной колокольней Ивана Великого, увенчанной, как шлемом богатыря, золотым куполом. Восхищение вызывали у Васнецова изумительные творения народных мастеров — Царь-колокол и Царь-пушка.

Перед Васнецовым развертывалась живая летопись героической русской истории, созданная доблестным талантливым трудом и высоким духом народа.

...Постепенно меркли краски. Голубоватые тени вечера падали на белые стены Кремля, тусклой медью отсвечивали купола. А художник все стоял и стоял на кремлевской площади, пытаясь представить себе эпизоды давно ушедшей жизни, что некогда развертывалась здесь.

Возвращаясь, он взволнованно говорил жене:

— Сколько, Саша, я чудес перевидел!

В те же годы из богатейшей сокровищницы старинного московского искусства щедро черпали и другие художники. И каждый из них находил в ней свое, сумел передать зрителю увиденное зорким глазом и услышанное чутким ухом.

Репин в московском Новодевичьем монастыре писал картину «Царевна Софья». В основу картины был положен исторический факт. Петр I, узнав о заговоре московских стрельцов, жестоко подавил его и заточил в монастырь свою сестру, царевну Софью, связанную с крамольниками. Художник с потрясающей силой передал душевную драму Софьи, ее бессильную злобу, ее взгляд, устремленный мимо решетки монастырского окна, за которым виднеется силуэт повешенного стрельца.

Репин выступил здесь мастером психологической картины. Этого великого русского художника больше всего занимали душевное переживание, душевная трагедия человека.

Блистательно по мастерству и психологической глубине другое репинское полотно «Иван Грозный и сын его Иван».

Убийство Иваном Грозным сына Ивана не составляет значительного явления в истории России и связано больше с личной жизнью царя, чем с политическими событиями времени.

Но художник с потрясающей силой показал переживания отца, убившего сына, и запоздалое сожаление о содеянном.

Историческим живописцем, то есть художником, поставившим своей целью прежде всего правдиво запечатлеть страницы истории и реакцию народа на происходящее, выступил в те же годы Василий Иванович Суриков. Сибиряк по происхождению, он провел детство и юность в Красноярске, где в его время еще до известной степени уцелели старинные нравы и обычаи русского народа.

Сибиряки бережно сохранили красоту национальной одежды и многие красочные обряды своих прадедов. Когда Суриков попал в Москву, где на каждом шагу встречал памятники древности, в нем ожили его красноярские впечатления. И вот на его картинах «Утро стрелецкой казни» и «Боярыня Морозова» словно зашумела пестрая разноголосая народная масса.

А на долю Виктора Васнецова выпала честь воплотить в своем творчестве образы древней Руси в таком виде, в каком они рисуются народному воображению и бытуют в фольклоре — былинах, песнях, сказках.

Труд его был нов, огромен и прекрасен, но дался ему нелегко.

Виктор Михайлович родился в глухом углу Вятской губернии. По заведенному в семье обычаю, его отдали в Вятскую семинарию, а потом в духовное училище. Но почувствовав в себе способности художника, он смело отказался от предстоящей карьеры и почти без денег уехал в Петербург для поступления в Академию художеств.

В годы петербургской жизни Васнецов завоевал известность как жанрист, автор картин на бытовые темы. Про его полотно «С квартиры на квартиру», попавшее на 5-ю выставку Товарищества передвижников, Стасов говорил:

«Господин Васнецов поставил на выставку решительно лучшую до сих пор картину свою: «С квартиры на квартиру». Петербургские Филимон и Бавкида переселяются с Петербургской на Выборгскую. Я думаю, каждый из нас таких встречал. Что за бедные люди, что за печальная порода человеческая! Два узелка да кофейник — вот все их имущество; истасканный печальный солопишко, протертое до нитки пальтишко, платочек на голове у одной, поднятая вверх ушами шапка на голове у другого — вот весь их гардероб. Но какая тоска и унылость вокруг! Они идут, согнувшись и прижавшись друг к другу, бедняги, через Неву. Белая степь кругом, стая галок или ворон позади их спускается с неба и собирается рассесться на снегу. Но впереди у бедных стариков есть и верный друг, утеха старости: разжиревшая на объедках и обгрызках моська на низеньких ножках. Она тоже переезжает, она тоже состарилась и теперь только на секунду остановилась перед своими господами на снегу: куда же, мол, еще идти? Прекрасная картинка! И написана она прекрасно. Желтый, мутный колорит как раз в «препорцию» пришелся по унылой теме».

Однако, как ни значительны казались успехи Васнецова в жанре, его не оставляло чувство неудовлетворенности. Он настойчиво стремился к выражению исконных черт народного характера, а не отдельных, случайных эпизодов из его жизни.

Это тягостное состояние неудовлетворенности и неопределенности первое время продолжалось у него и после переезда в Москву. Жизнь осложнялась материальной нуждой. Если в Петербурге он благодаря старым знакомствам и связям имел заказы, то здесь их почти не было. Его младший брат Аполлинарий потом вспоминал:

«Трудно было в это время брату. Разные штуки мы придумывали, чтобы кормиться. Работал главным образом он, а я был у него как бы заведующим хозяйством, поскольку и на одного заказы едва удавалось получать».

Скрывая от жены свое настоящее положение, Васнецов в то же время писал в Петербург старшему другу, художнику Ивану Николаевичу Крамскому:

«Как я нынче извернусь — не знаю, работы нет и не предвидится».

В те трудные дни Васнецов находил душевное успокоение не только в созерцании великолепных памятников Москвы. Другим, не менее вдохновенным источником, служил для него дом Третьяковых.

С собирателем галереи Павлом Михайловичем Третьяковым художник заочно был знаком еще по Петербургу. Третьяков приобрел у него тогда несколько произведений.

Репин и Поленов познакомили его с Павлом Михайловичем лично. Васнецов по своей застенчивости сходился с людьми трудно, но с Третьяковым и его семьей сблизился сразу. В этом молчаливом человеке Третьяковых привлекали внутреннее богатство его нерастраченной души, серьезность и собранность, обещавшие многое в будущем.

А Васнецова влекло в этот дом не только уникальное собрание картин, где были представлены лучшие образцы русского изобразительного искусства. Его привлекала и музыкальная одаренность жены Третьякова и его дочерей.

Часто после работы он заходил в этот ставший для него родным дом и просил женщин играть на фортепиано. Ему никогда не отказывали. Васнецов безмолвно проводил час или два, упиваясь божественными звуками Бетховена и Баха, и переполненный впечатлениями, «зарядившись», так же молча и бесшумно уходил к себе в 3-й Ушаковский.

...Однажды Виктор Михайлович долго сидел у себя в тесной комнатке, служившей ему мастерской. Он перебирал прежние наброски, и внезапно взгляд его остановился на карандашных эскизах, сделанных когда-то под впечатлением оперы Бородина «Князь Игорь». Случилось так, что лишь несколько дней назад ему вновь довелось слушать эту музыку. Теперь она зазвучала в его памяти особенно задушевно и отчетливо, и он подумал, что произведение, которое вдохновило Бородина, могло бы послужить и для него отличной темой. А виденная недавно в одном из собраний летопись, упоминавшая о походе в XII веке Игоря Святославича против половцев, помогла представить страшное поле боя. И вот, выбрав наиболее удачные наброски, он стал работать над композицией картины.

Теперь время летело незаметно. Не страшила даже нужда, все настойчивее стучавшаяся к Васнецовым. Вся вторая половина 1878 года и весь последующий год ушли на вдохновенный труд.

Никого, кроме самых близких, не пускал Васнецов в мастерскую, пока не положил последний мазок. Наконец, он приоткрыл двери для друзей-художников.

Они входили и замирали. Никто до Васнецова не нашел таких звучных и сокровенных красок, никто еще так поэтично и музыкально не поведал о беспредельном мужестве русского народа.

Художник показал не битву, а глубокий покой, наступивший после нее. Конечно, было бы куда более соблазнительно решить эту тему в батальном плане, изобразить само сражение, воинов, обезумевших от жажды мести, их стремительные движения, взмахи копий и обнаженных мечей, летящие стрелы, блеск оружия, раны, кровь, ужас смерти. Но талант художника, его такт и чувство меры, воспитанные на лучших образцах родного искусства, его историческое чутье подсказали ему совершенно новое, неожиданное решение.

В его картине «После побоища Игоря Святославича с половцами» (1878–1880) сказалась вся поэзия «Слова о полку Игореве». Поэтическая скорбь неведомого автора «Слова», печаль, разлитая по поэме, воплотились в образы удивительной музыкальной силы.

Были тут претворены и раздумья художника о современных событиях. Ведь только закончилась русско-турецкая война. Наши войска, защищая честь и независимость славянских братьев, сербов и болгар, помогли им освободиться от турецкой агрессии. Все передовое общество волновали события войны.

Сам Васнецов на тему войны выполнил несколько произведений: картины «Чтение военной телеграммы», «Карс взяли», рисунок «Ночью на улицах Петербурга в день взятия Плевны».

Эскизы к ним он писал на петербургских улицах с натуры. Эти картины и рисунок — яркие и выразительные документы времени, живое доказательство того, как народ воспринимал известия с далекого фронта.

Художник не погрешил против правды. В обеих картинах, отображавших первоначальные этапы войны, он передал не столько радость толпы, сколько скорбь народной массы по поводу тяжких жертв войны. И только рисунок, созданный в день получения столицей вести о взятии русскими Плевны, показывал общее ликование народа, торжественную иллюминацию в Петербурге.

Создавая полотно «После побоища Игоря Святославича с половцами», представляя себе героев «Слова о полку Игореве», сложивших головы за честь Руси, художник, конечно, думал и о своих современниках, героях Плевны и Шипки, прямых потомках древних воинов, о преемственности подвигов русского народа. Он вполне сознавал незыблемость закона искусства: историческая картина может вызвать интерес лишь тогда, когда идея полотна близка зрителям, когда изображенное художником находится в органической связи с событиями современности.

Перед зрителями предстало поле сечи с павшими воинами, и скорбное чувство острой жалостью подступало к сердцу. Вслед за пушкинским Русланом, воплощенным гениальным Глинкой в сценический образ, хотелось воскликнуть:

...Нежные полевые цветы — голубые колокольчики и белоснежные ромашки словно убаюкивают павших воинов, навевают им сладостные сны.

...Кто этот, пронзенный стрелой, прекрасный юноша в богатом, светлом, княжеском одеянии? Кто этот отважный, окровавленный воин, широко распластавший руки? Чье это лицо наглухо затянуто серпянкой? Чья эта поднятая, напрягшая лук рука окостенела вдруг в воздухе?..

Нет ответа. И только хлопанье орлиных крыльев нарушает безмолвие, да бесстрастная луна озаряет поле.

В картину было вложено много труда, вдохновенного и кропотливого, страстного и продуманного. Как тщательно нужно было изучить историю, летопись, народное творчество, одежду и оружие того времени, и чего это изучение стоило автору...

Все слилось здесь в одно гармоничное целое — и светлая печаль автора «Слова», и пушкинско-глинкинский образ Руслана, и музыка, слышанная Васнецовым у Третьяковых, и многое, многое другое.

Автор, представивший картину на очередную выставку передвижников, теперь ждал отзывов. И вскоре они последовали. Большинство художественных критиков не поняло новаторского значения картины, резко отличающейся от обычного батального полотна. Они отрицательно и недоброжелательно отозвались о картине.

Но особенно больно переживал Васнецов молчание Стасова. Между тем, в письме к Репину Стасов уже дал оценку. Илья Ефимович тотчас же написал ему ответ:

«Меня поразило Ваше молчание о картине Васнецова «После побоища». Слона-то вы и не приметили, говоря: «ничего тузового, капитального». Нет, я вижу теперь, что совершенно расхожусь с Вами во вкусах. Для меня это необыкновенно замечательная, новая и глубоко поэтическая вещь. Таких еще не было в русской школе. Если наша художественная критика такие действительно художественные вещи проходит молчанием, — я скажу ей, что она варвар, мнение которого для меня более не интересно. И не стоит художнику слушать, что о нем пишут и говорят, а надобно работать, в себе запершись. Даже и выставлять не стоит. Вы меня ужасно расстроили Вашим письмом и Вашим непониманием картины Васнецова, так что я решительно ничего писать более не могу».

Трудно описать тогдашнее состояние Васнецова. Он сердцем ощущал несправедливость критики, но чем он мог доказать свою правоту? «А может быть, — начинал думать он, — и Репин хвалит картину только из сочувствия...»

Но однажды Васнецов получил ничем не примечательный конверт из Петербурга. Это писал профессор Академии художеств и руководитель Васнецова в классе живописи, человек необычайно прозорливый, Павел Петрович Чистяков. Как забилось сердце художника, когда он узнал, от кого письмо! Неужели и он разругает? Тогда, пожалуй, все кончено.

Но что это? Неужели и впрямь существуют на свете эти торопливые строки:

«Вы, благороднейший Виктор Михайлович, поэт-художник! Таким далеким, таким грандиозным и по-своему самобытным русским духом пахнуло на меня... Я бродил по городу весь день, и потянулись вереницей картины знакомые, и увидел я Русь родную мою, и тихо прошли один за другим и реки широкие, и поля бесконечные... и Вы, русский по духу и смыслу, родной для меня! Спасибо, душевное Вам спасибо...

В цвете, в характере рисунка талантливость большущая и натуральность. Фигура мужа, лежащего прямо в ракурсе, выше всей картины. Глаза его и губы глубокие думы наводят на душу. Я насквозь вижу этого человека, я его знал и живым: ветер не смел колыхнуть полы его платья; он и умирая-то встать хотел и глядел далеким, туманным взглядом».

Словно мрачная завеса упала с глаз художника. Ему страстно хотелось жить и творить.

Проходят годы. Один за другим появляются шедевры васнецовской кисти. Дивный мир образов возникает перед зрителями, и каждая новая картина — это вдохновенный гимн художника русскому человеку, его мощи и отваге, душевной красоте.

Около 25 лет писал Васнецов картину «Богатыри». В. В. Стасов, давно уже с восторгом принимавший каждое новое полотно художника, передал случайно услышанное им суждение молодых людей о васнецовских «Богатырях» и картине Репина «Бурлаки на Волге»:

«И тут и там сила и могучая мощь русского народа. Только эта сила у «Бурлаков» угнетенная и еще затоптанная, обращенная на службу скотинную или машинную. А в «Богатырях» — сила торжествующая, спокойная и важная, она никого не боится и выполняет по своей воле то, что ей нравится, что ей представляется потребным для всех, для народа».

Богатырем русской живописи назвал Виктора Михайловича Васнецова А. М. Горький.

Васнецов всегда считал главной задачей художника борьбу за большое, обогащающее зрителя содержание произведений. Сейчас обнаружено его замечательное письмо к Стасову по поводу искусства декадентов, среди которых были и предшественники современных формалистов и абстракционистов:

«Ваша статья о наших декадентах отличная— что другого про них скажешь? Если, например, господам Милиотти угодно писать каким-то, с позволения сказать, гноем вместо красок и нарывы, язвы вместо картин, то ничего с ними не поделаешь, а смотреть их я не согласен. О без-дарностях особенно жалеть, конечно, нечего. А вот когда талантливые художники заражаются декадентским сифилисом, то жаль это и больно».

Слова эти — в них так и звучит тревога за судьбы родного искусства — были сказаны выдающимся мастером реалистического искусства. Подвигом своей творческой жизни он доказал, что к сердцу зрителя нет другого пути, кроме вдохновенного творчества во имя высокой и светлой правды.