Сегодня с самого утра я отправился искать в городе мастерскую, которую уже искал безуспешно на заливаемых вешними водами улицах заречной слободы. Оказалось, что мастерская дымковской игрушки расположена в самом центре города, на улице Свободы, в пяти минутах ходьбы от гостиницы.

Вот и окрашенное в темно-красный цвет каменное здание кировского Дома художника, куда перебрался промысел из приземистых избушек Дымкова.

Дверь мастерской открыта, и я вхожу беспрепятственно. За двумя длинными столами десяток молодых женщин и девушек расписывают игрушки. Вот одна из них подняла голову: у нее совсем еще девчачье лицо с пышными волосами и удивительными серыми глазами.

А на столе — веселое буйство красок. Кучей лежат пестрые коники и желтые уточки. Поблескивают поталью рожки оленей, чернеют только что окрашенные копытца. Индюки распушили фантастической раскраски хвосты. Пестрые яркие козелки в штанишках воинственно выставили бороды. Смешное сборище это играет всеми красками, переливается и словно бы ликует в светлой комнате мастерской.

Вот так лучше всего смотреть дымковскую игрушку, вот так она показалась мне особенно красивой, нарядной, выразительной. Именно так, когда она кучей навалена на столах, всего ярче и ощутимей ее необъяснимое воздействие: радостно становится и как-то совсем беззаботно на душе. Вроде как в те минуты, когда глядишь снизу вверх на веселое буйство бесчисленных куполов старинных деревянных церквей русского Севера — в Кижах или у Вытегры.

Я говорю об этом скульптору Михаилу Михайловичу Кошкину, чья мастерская находится здесь же по соседству.

— Да, это, знаете, материал для психологов, — говорит он. — Вы бы посмотрели, что тут делается, когда школьники на экскурсию приходят: их просто унять невозможно.

Мне вспомнился рассказ вятского писателя Всеволода Лебедева о том, как сестра его принесла домой дымковскую куклу-«кормилку» и как сидевшая у них в гостях деревенская старуха, увидев куклу, взяла ее в руки и пустилась с ней в пляс. Что уж тут говорить о городских школьниках, попадающих в мастерскую...

И еще одно отмечаешь, видя дымковскую игрушку в массе: разнообразие этих, казалось бы, одинаковых игрушек. Они одинаковы и в то же время очень разные, все эти козелки, коники, кормилки, наездники, барыни, курочки. У них разная осанка и, конечно, разная, разнообразная до бесконечности, раскраска, также определяющая характер фигурок, характер бесхитростных зверушек или, как не раз уже отмечалось любителями игрушки, «разнообразие оттенков женского характера, которое появляется в раскрашенных вятских бабах, когда они стоят друг около друга».

Вместе со скульптором Кошкиным мы любуемся безудержной яркостью дымковской росписи, и Михаил Михайлович рассказывает о том, как один из его знакомых художников, писавший натюрморт, поставил как-то на стол рядом с цветком дымковскую игрушку...

— И понимаете — цветок поблек, проиграл в окраске.

Потом Михаил Михайлович представляет мне здешнего мастера — Евгению Алексеевну Окишеву, выпускницу художественного училища. Знакомимся и с другими игрушечницами. Большинство из них девчата, пришедшие в мастерскую во время набора 1958 года — четвертое поколение мастериц. До прихода в мастерскую почти всем им уже пришлось поработать, но судьба у них складывалась по-разному.

Людмила Фокина училась в восьмом классе, когда началась война. Пришлось пойти работать. Людмила работала электромонтером на кожевенном комбинате, потом прядильщицей на кордной фабрике. Потом вышла замуж, родился сын. Интерес к искусству, особенно скульптуре, всегда жил в ее душе. В свободную минуту она любила бродить по залам местного художественного музея, а бывая в Москве, в гостях у дяди, часами пропадала в Третьяковской галерее и Пушкинском музее. Людмиле было уже тридцать два года, когда она прочитала в газете о наборе учениц в мастерскую игрушек. И тогда она решила переменить профессию. Муж, работавший в автопарке, поддержал ее. Вместе с подругами по мастерской Люда проходила конкурсный экзамен. Они лепили коня, простую барыньку. Двадцать человек, победительниц конкурса, было принято тогда в мастерскую. Среди них была и Людмила Фокина.

Учили новеньких Зоя Васильевна Пенкина, покойная Лидия Николаевна Никулина и Евдокия Захаровна Кошкина. Постепенно девушки овладевали всеми приемами работы. Школы одного мастера здесь не было, но в процессе ученичества и потом в процессе работы вырабатывались симпатии девушек, складывался их индивидуальный стиль. И надо сказать, чем дальше, тем отчетливее становятся эти различия в стиле.

Вот, скажем, работы Людмилы Фокиной. У нее в росписи преобладают мягкие теплые тона, нежные и женственные. Игрушки Фокиной выделяются большим разнообразием орнамента.

У Нади Максимовой самое заметное — контрастность цвета. У нее много несмешанных тонов, предпочитает она темные. Надя — красивая девушка, подтянутая, энергичная. Еще со школьных времен она занимается спортом. После семилетки закончила педучилище, преподавала физкультуру, потом, увидев объявление в газете, поступила в мастерскую. Последовательно прошла через увлечение игрушками З. В. Пенкиной, Е. З. Кошкиной, З. Ф. Безденежных (оказавшей, как мне показалось, наибольшее влияние на молодых мастериц). Работая здесь, Надя окончила десятилетку и теперь мечтает поступить в художественное училище. Об этом мечтают, кажется, и Люда Фокина, и многие другие мастерицы последнего набора. Надя не бросает спорт, играет в теннис, много читает, любит исторические романы и книжки о художниках. Я не раз видел на полках московских магазинов игрушки Нади — некоторые из ее индюков сделаны с фантастичной затейливостью, составляющей традицию кошкинского дома.

Высокая, миловидная Люда Иванова окончила железнодорожную школу, работала старшим кондуктором, потом тоже случайно увидела объявление в газете и пришла в мастерскую.

— А теперь без этой работы просто скучаю, — говорит Люда. — К концу отпуска, бывает, не дождусь, когда снова за игрушку сяду. Нравится мне лепить.

Самая молодая из мастериц сероглазая красивая Светлана Шаляпина — всеобщая любимица. Свету любят подруги, о ней за глаза с теплотой говорят старые мастерицы — ее учителя.

На полке одной из мастериц я заинтересовался пестрыми, гордыми кониками. Здесь было также много кур, петушков и индюков, но больше всего коней, затейливых и толстоногих дымковских коников.

— Чьи это кони? — спросил я.

— Да Светкины. Она любит, наша Светка, четвероногих лепить. Птиц тоже любит, и петухов.

В работах Светланы Шаляпиной, учителями которой были Е. 3. Кошкина, 3. В. Пенкина и Л. Н. Никулина, тем не менее явно заметно и влияние О. И. Коноваловой. Светлана уже сегодня неплохая мастерица. У меня дома в маленьком музее моих путешествий, рядом с блюдом из Хивы, деревянным памирским блюдом и бухарским ножом в пестрых ножнах стоит Светин всадник на коне. И всякий новый гость непременно останавливает взгляд на этом расписном глиняном чуде, созданном двадцатилетней сероглазой девочкой из Кирова.

Света мало чем напоминает мастерицу из старого Дымкова. Она окончила десятилетку, еще в школе любила рисовать, оформляла стенгазету. Как у всякой современной девушки, у Светы множество увлечений — музыка, книжки, театр, кино. Но как и в ту пору, когда она пришла в мастерскую, ее главным увлечением остается глиняная игрушка — древнее вятское ремесло.

Игрушка не сразу далась Светлане. И сейчас еще иногда девушку можно увидеть в мастерской после смены. За широким окном тускнеет закат. Подруги разбежались по домам: у одних свидание, у других семья, у третьих учеба, развлечения, спорт. А Света бьется над своими коняшками и курочками, радуясь каждому новому сочетанию цветов или удачному повороту головы у глупой пестрохвостой сороки.

Мне показалось, что у этой молодой мастерицы — большое будущее.

Среди лучших мастериц можно назвать и других молодых игрушечниц, таких, как Валя Племянникова или Валя Нечаева.

Конечно же, этим девушкам не удалось еще выработать своего, только им присущего стиля. На бирочке, приклеенной к готовой игрушке, принято ставить имя мастера: потому что это не только ремесло, это искусство. К сожалению, без бирочек работы разных мастериц еще не всегда различимы. Сделанные ими игрушки девчата ставят на разные полки. Без полок игрушки, да и то не всегда, отличает одну от другой пока еще, пожалуй, одна Евгения Алексеевна Окишева, мастер.

— Вот посмотрите, как у фокинских козелков бороды задорно торчат, — говорит она, — их сразу отличишь.

— Да, действительно, — соглашаюсь я.

И вспоминаю, что работы лучших мастериц Дымкова, корифеев промысла, можно было различать и без полочек...

Процесс изготовления игрушки в принципе не изменился. Правда, глину в последнее время привозят не из дымковского оврага, а из-под деревни Булдаки, что в километрах тридцати от Кирова по Московскому тракту.

— Там хорошая глина под Булдаками, — рассказывает Евгения Алексеевна. — Когда-то там было много знаменитых гончаров. И теперь часто подходят к нам старики, когда за глиной приедешь, говорят, что хорошо бы промысел возродить. Мы бы, говорят, такого поналепили из глины! А уж, кажется, что-что, а на керамику спрос у нас большой. Неужели это невозможно? И неужели для возрождения каждого из вятских, да и не только вятских, исконных русских промыслов нужен свой Деньшин?

Вопрос, подобный тому, что задала мне Евгения Алексеевна, я уже не раз задавал самому себе, посещая тихие уголки России, где некогда процветали промыслы и где они заглохли без всякой другой на то причины, кроме равнодушия местных властей. Ну почему бы, например, не возродить резьбу по дереву в тихой северной Тотьме, где и сейчас нет никакой промышленности и где есть свободные руки, много лесу и живы еще традиции и мастера «русского Нюрнберга», как называли еще полстолетия назад этот центр изготовления резной деревянной игрушки и игрушки из папье-маше?

...Евгения Алексеевна продолжала между тем посвящать меня в тайны технологии дымковского промысла:

— Глину теперь размешивают, конечно, не вручную, а машинами. Однако процесс лепки почти не изменился. Деревянная лопаточка да мокрая тряпка по-прежнему остаются в обиходе игрушечницы. Так же, как и раньше — раствор мела на молоке, темпера на яйце, как в русской иконописи, — на желтке или на белке, в зависимости от цвета. А вот с обжигом теперь все по-иному: в мастерской стоят электрические муфельные печурки, дающие ровный обжиг. Перед обжигом игрушку по-прежнему сушат при комнатной температуре. После обжига — побелка и роспись. Потом раскраска и сушка. Потом худсовет.

Худсовет возглавляет замечательная мастерица — З. Ф. Безденежных. И все же мне показалось, если бы худсовет был еще шире и представительней, было бы лучше: слишком многие работы молодых являются сегодня подражанием стилю Безденежных. А ведь у промысла накопилось много традиций. Есть разные стили.

После худсовета игрушка поступает в продажу. Заказов множество. Однако всегда получить по своим заказам игрушку удается, пожалуй, только Москве и Ленинграду. Может, еще Кирову да Лондону. Почему же? А потому что мало игрушки. И дело не только в том, что мало еще мастериц. Не хватает, например, и печей для обжига. Муфельные электрические печи, что стоят в мастерской, — это печи лабораторные. В них помещается до смешного мало. И в них совсем не входят крупные игрушки — кормилки З. Ф. Безденежных или, скажем, композиции. Екатерина Иосифовна Косс-Деньшина жаловалась, что ей хотелось бы попробовать сделать несколько тарелок с дымковским орнаментом (представляете себе такие тарелки!), а также плитки для больших фризов. Но обжигать их негде. Гнездо электропечи слишком мало.

Перед мастерской стоит немало и других чисто технологических проблем. Игрушка хрупка. Она часто трескается при обжиге, бьется при пересылке. Добавлю от себя, что бьется она и потом, после покупки. Одна из причин в том, что глина, которой пользуется мастерская, некондиционна. Ее следует очищать, добавлять в нее шамот. Следует, видимо, добавлять туда и мелкий, просеянный песок. В общем, это все проблемы легко разрешимые, но пока еще не разрешаемые.

Вероятно, можно было бы механизировать все процессы, не связанные с творчеством, разгрузить мастериц. Так, Михаил Михайлович Кошкин, кировский скульптор, который отдает игрушке немало сил и времени, считает, что можно было бы, например, механизировать даже процесс побелки.

Игрушка нужна. У промысла большие перспективы. Дымка прекрасно смотрится в современном интерьере, приносит людям радость, украшает жилье. Нет, наверное, в Советском Союзе города, в котором бы не было своих Черемушек, не было бы уютных, хотя и тесноватых современных квартир. В Кирове тоже есть такой район, такие дома и такие квартиры. Так вот в их украшениях, где чаще всего еще царят грустные васнецовские Аленушки дурной репродукции, лебеди у замка, мраморные слоники, котята из фольги или те же умилительные котята, но уже из гипса, — дымковская игрушка могла бы сыграть не последнюю роль. Однако помехой этому, к сожалению, не только дороговизна игрушки или ее дефицитность. Дело еще и во вкусах.