В первый же день нашего пребывания в Александрии мы собрались пойти в город. Прежде чем сойти на берег, заглянули к капитану. Анатолий Николаевич беседовал с черноглазым полным человеком. Тот что-то записывал в блокнот.
— Войдите! — кивнул капитан. — Хотите «Боржоми»? Только что из холодильника. Познакомьтесь с интересным человеком: Ахмед Савват — наш шипшандлер[1]. Он хорошо говорит по-русски, так что можно обойтись без переводчика. Савваты у нас, моряков, в почете, советую поближе познакомиться с их конторой, с семьей.
— Заслуживаем ли мы такой чести? — учтиво поклонился Ахмед. — Мы люди простые.
— Не скромничайте, Ахмед, мы хорошо знаем Савватов, и давно. Ведь так? Кстати, как чувствует себя ваш отец?
— Спасибо, спасибо! Просил передать поклон вам и вашему батюшке. А еще лучше, если заедете к нам в гости и расскажете ему все новости. Отец-то ваш давненько не бывал в наших краях.
— Он плавает сейчас на теплоходе «Урюпинск», — ответил Каминский, — по-прежнему коком.
Нам, понятно, очень захотелось узнать, откуда у капитана завелось такое давнее знакомство с Савватами, что даже отцы хорошо знают друг друга. Мы решили набраться терпения и ждать конца деловой беседы. Шипшандлер занес в блокнот список продуктов, необходимых экипажу, условился о времени, к которому следует прислать машину для старшего механика Бориса Игнатьевича Змерзлюка, которому нужно было показаться врачу, и, раскланявшись, уехал, заручившись нашим обещанием побывать у него в конторе.
Нам понравился этот человек. Он держался с достоинством, без присущего шипшандлерам иных портов угодничества; приятным было и его выразительное лицо с крупными чертами.
— Расскажите о нем, — попросили мы Каминского, как только гость покинул судно.
— Да что рассказывать? Ведь Савватов знают на всех советских судах. Не так ли? — обратился он к недавно вошедшему в каюту первому помощнику Маремьянину— Вот, кстати, Василий Павлович знает их историю куда лучше меня.
— Было дело, — кивнул головой помполит. — Как-то года два назад я несколько часов просидел у них в конторе и, признаюсь, не без интереса перечитал уйму добрых отзывов о деловых достоинствах этой семьи. Это, знаете ли, был своеобразный отчет о многолетней дружбе и добром сотрудничестве между русскими моряками и арабами. Ахмед, которого вы только что видели, — представитель четвертого поколения Савватов — людей, добросовестно помогающих нашим кораблям.
...История шипшандлерской конторы Савватов уходит своими корнями в середину XIX века. Приезжали в ту. пору из России в Египет состоятельные туристы, да еще иногда путешественники. Им обычно требовались проводники, и рекомендовали здесь, как правило, Мухамеда Саввата или его сына Ахмеда Саввата с другом Ахмедом Абузетом: «...людей честных и старательных, страну знающих и в языках умелых. Они верблюдов и мулов умеют обеспечить, и провиант достать хорошего качества, и показать достопримечательности страны. Савваты и по-русски изъясняются...»
Трудно сказать, кто первым из русских встретился со старшим Савватом, но к 1871 году было у него уже много знакомых из России. Этот год почитается у Савватов годом рождения шипшандлерской конторы: тогда она впервые начала снабжать русские суда.
Сохранился любопытный документ, который дает некоторое представление о связях первого Саввата с русским флотом:
«Я, араб Мухамед Савват, беру на себя смелость рекомендовать себя настоящим заявлением как поставщика не только для кают-компании, но и команды судов русского флота. Относительно моей исправности, добросовестности, аккуратности и скорости поставки могут засвидетельствовать мои аттестаты, начиная с 1872 года (клипера «Абрек» и шхуны «Ермак» и всех русских судов, бывших в Александрии с означенного по настоящее время). Кроме того, не могу умолчать про то, что во время бомбардировки Александрии английскими судами в 1882 году, когда находились здесь крейсер «Азия», клиперы «Забияка» и «Наместник» и не могли они достать с берега провизию, я и сын мой Ахмед, будучи принимаемы на этих судах как за поставщиков и переводчиков, с немалой опасностью для себя все доставляли на эти суда в продолжение времени осадного положения города, что подтверждает газета «Кронштадтский вестник» 11 июля 1882 года № 80».
Далее идет большой список русских судов, которые обслуживал Савват. Среди кораблей— фрегаты «Князь Пожарский», «Светлана», «Минин» и «Герцог Эдинбургский», корветы «Боярин», «Баян», «Витязь», крейсеры «Европа» и «Азия», клиперы «Джигит», «Пластун», «Абрек», «Стрелок», канонерские лодки «Бобр», «Сивуч», «Маньчжур» и «Кореец», шхуны «Ермак», «Алеут»...
Тут позволим себе забежать немного вперед. Когда мы вернулись из плавания, то запросили в Ленинградском архиве выписки из «Кронштадтского вестника». Вот что сообщалось в газете с борта крейсера «Азия»:
«Покуда на недостаток и дороговизну провизии, как нас пугали, по приходе сюда пожаловаться нельзя; нам, русским, доставляет все необходимое араб Ахмед (Савват), которого наверно знают все бывшие здесь суда русского флота». И далее: «...Вообще, слухи столь разнообразны, что трудно найти истину. Наш поставщик Ахметка, вот уже две недели обещает, что будут макарони, и тогда он со своей фамилией будет спасаться у нас на крейсере. Макарони, это здешнее название, равнозначащее словам: дать, ударить, убить, поколотить и пр. По его предположениям, московы, как нас называют здесь арабы и турки, пришли в Александрию защитить бедных арабов от произволов и вымогательств европейцев. «Арабам дает макарони энглиз, московы — нет, московы корош душа, араб любит москов», — говорит наш политик Ахметка».
Но вернемся к нашему рассказу.
Азиз и Ахмед Савваты у своей конторы.
Три толстые папки — это история дружбы и сотрудничества Савватов с русскими людьми. Мы тоже перелистали эти рекомендации, письма, отзывы.
Мы сидим в шипшандлерской конторе — маленькой комнате, увешанной фотографиями. В нее попадаешь, шагнув через единственную ступеньку, прямо с узенькой улочки Эль-Ламоун, что протянулась неподалеку от порта. На дверях — бронзовая дощечка с надписью «Мухамед Савват и сын — поставщики провизии и разных материалов для русских судов. Основано в 1871 году».
Сейчас дела ведет наш знакомый — Ахмед Савват. Мы пьем прохладный манговый сок, а он тем временем неторопливо рассказывает о своих предках. Их изображения красуются тут на видном месте — два овальных портрета в общей застекленной рамке. Справа — прадед Ахмеда — Мухамед Савват, в тюрбане, с лихо закрученными кверху кончиками усов, слева дед — Ахмед, с такими же усами и горделивым взглядом.
— Дед не только снабжал провиантом корабли из России, но и продолжал помогать русским путешественникам, приезжавшим в Египет, — рассказывает хозяин. — Вот сохранилась фирменная карточка. Взгляните...
Читаем: «Ахмед Савват, переводчик и проводник по всему Египту и Палестине».
Интересны также письма того времени, присланные русскими друзьями деду Ахмеду. Доктор Евгений Михайлович Бесметов, приезжавший в Египет помогать в борьбе с эпидемией какой-то болезни, благодарит друга-араба за все доброе, что тот для него сделал. А вот письмо из Коломбо, от сотрудника русской торговой компании Фирсова. Письмо относится уже к началу двадцатого столетия.
Между строк можно почувствовать беспокойство оторванного от родины русского человека, болеющего за судьбу своей страны. Он говорит о том, «что в России появились новые люди, за которыми может быть и будущее государства». Видно, что Фирсов очень доверяет своему знакомому из Александрии, что отношения у них самые дружеские. Два письма ст путешественников — Степана Кистова и Александра Каялова из Ростова-на-Дону. В них снова выражение благодарности. Аттестаты экипажей русских судов, и среди них от моряков эскадренного броненосца «Наварив»...
— Третьим продолжателем дела стал мой отец — Мухамед, — рассказывает Ахмед. — Он ждет вас наверху. Отец не пропускает случая побеседовать с моряками из Советской России. Он интересуется всеми новостями и, знаете, особенно увлекся сейчас космосом! Посмотрите, чем украсил контору мой отец. — Ахмед указал на фарфоровое блюдо с портретом розовощекого, улыбающегося Гагарина. — Этот сувенир подарил отцу кто-то из старых советских капитанов, давних его знакомых. Кстати, ведь отец и сам бывал в России, правда, это было давно. Дедушка мой посылал его в Одессу изучать русский язык и бухгалтерское дело. Но об этом, конечно, отец лучше расскажет, если вам будет интересно слушать. Есть тут одно письмо, как раз той самой поры — четырнадцатого года.
Шипшандлер порылся в папке и достал пожелтевший листок. Некий присяжный поверенный А. Бугаевский писал из Одессы в Александрию:
«Милостивый государь!
Сообщаю Вам, что Ваш сын оказался мальчиком послушным, способным, он знает много русских слов, пишет даже на машинке, и цифры. Первый день он несколько скучал, а потом освоился и теперь очень весел.
В пище очень он капризен и разборчив. Напишите ему, чтобы он ел все, что ему дают, так как пища очень здоровая, а он мало ест.
Мы несколько раз замечали, — что он курит папиросы; это может отразиться на его здоровье, так как нужно принимать во внимание, что все-таки климат другой, поэтому напишите ему, пожалуйста, чтобы он непременно бросил курить. Курит он прячась от нас. Когда ему жена моя сказала, что она Вам напишет, что он курит, он стал уверять, что это неверно, а потом я его поймал. В общем же, он мальчик хороший.
С совершенным почтением
— Сейчас Мухамеду Саввату шестьдесят пять. Годы и здоровье не позволяют ему бывать на судах, но он всегда просит сына приглашать к себе советских моряков. Иногда заходят к нему в гости старые капитаны, с которыми он познакомился еще задолго до второй мировой войны. И тогда разговорам нет конца.
И всегда вспоминает старик прекрасный черноморский город Одессу, где он многому научился, где близко познакомился с. простыми людьми России, с моряками, рабочими, рыбаками. Мухамед вспоминает школу на Троицкой улице, Ярославскую улицу, по которой ходил в гости к девочке Катюше. Он мечтал выучиться и тогда сделать Катюше предложение. Но началась империалистическая война, и Мухамед возвратился в Александрию.
Потом в России произошла революция. Корабли оттуда стали приходить редко. А в двадцатом появились в Александрии белоэмигранты. На чем свет стоит они проклинали большевиков. Поначалу кричали, что еще вернутся назад, но постепенно утихомирились. Кое-кто из бывших царских офицеров, промотав вывезенные из России драгоценности, поступил служить в полицию.
Все это происходило на глазах Мухамеда. Контора в те годы едва не прогорела, ибо не стало у Савватов постоянных заказчиков. Однако они не теряли надежды, верили, что наступит день и придут в Египет корабли из новой России. И что это, наверно, очень правильно, если народ взял власть в свои руки.
— Я хорошо помню тот радостный день, когда в порт прибыло первое судно из Советской России, — рассказывает старый Мухамед. — Отец прибежал домой взволнованный и сообщил, что на рейде — пароход из Ленинграда, что нужно тотчас брать шлюпку и плыть к нему. Я навсегда запомнил название парохода: «Красный Профинтерн». Это было в январе 1924 года...
По-русски старый Мухамед говорит хорошо, почти без акцента. Правда, выпадают порой из его памяти некоторые русские слова, он качает головой, мучительно вспоминает, сетуя на старость, и очень радуется, когда, наконец, сам находит их.
В комнату на втором этаже дома, где мы беседовали со старым Мухамедом и Ахмедом, входили люди. Это были тоже Савваты: стройный, порывистый Азиз, второй — после Ахмеда — компаньон отца, круглолицый степенный Али в очках, которые очень шли ему — чиновник городского муниципалитета. Потом заглянули еще два сына Мухамеда: робкий юноша Хамит — еще школьник, и сухопарый Самед— студент Александрийского университета. Все они, по семейной традиции, в той или иной мере знают русский язык. Во всяком случае, беседа у нас стала общей.
Старик гордится своими сыновьями и говорит о них с удовольствием. Радость отцу, когда все они идут верной дорогой и делают успехи, каждый на своем поприще. Особое внимание в беседе было уделено Самеду — как-никак, он будет первым человеком в роду, который получит высшее образование, станет агрономом. Всем сыновьям дать возможность окончить институт Мухамед был не в состоянии — это дорого, не по средствам, доходы конторы не столь велики. Но учить Самеда было решено семейным советом. Самед блестяще учился в школе, и все в доме единодушно поддержали предложение отца дать юноше университетское образование.
— Куда после университета? — спросили мы Самеда.
Он вскинул брови:
— На Нил, на новый Нил, конечно! Вот строится Асуанская плотина, расширится оросительная система, а вода у нас в стране— это урожай. Вы привезли грузы для Асуана?
— Да.
Дед Мухамед Савват с внуком Али.
Самед кивнул головой:
— Я говорил с советскими специалистами, которые приезжали отдыхать в Александрию оттуда, с юга. Говорят, что построят первую очередь раньше срока, и это случится очень скоро. Мне так хотелось побывать там, но это далеко. И там очень жарко. Не только русским, а и нам, арабам, трудно, особенно в августе. Об этом пишут в газетах. Трудно, но все работают, вот что замечательно!
— Самед после университета собирается в Асуан, — подтвердил глава семейства. — И знаете, у него есть на это свои основания. Мы с ним как-то уже говорили об этом. Ведь там, на плотине, работают люди из Советской России. И не забывайте — он — Савват...
Сказав это, старик многозначительно улыбнулся.
— Да, да, Савваты всегда вели дружбу с русскими, ей не будет конца. Самед поедет на Садд аль-Аали!
Постепенно разговор снова вернулся к делам конторы, к ее интересной истории, к той далекой поре, когда на рейде Александрии появился «Красный Профинтерн».
— Служил тут в полиции в двадцать третьем году некий Николай Николаевич по фамилии Кравченко — эмигрант, в прошлом офицер русской царской армии. Получилась у нас тогда с ним серьезная вражда, — рассказывает Мухамед. — Кравченко этот и еще несколько эмигрантов решили сделать так, чтобы кораблям из Красной России в Александрии ничем не помогали: ни воды не давали бы, ни провизии. Он через разных там чиновников добивался такого запрета. К нам в контору ходил и угрожал: только попробуйте, дескать, обслужить красное судно, тогда вам несдобровать. Держался он нахально, говорил грубо, в ту пору все это сходило ему с рук, хозяйничали на нашей земле англичане и французы. А мы — арабы. Стоит ли с нами церемониться? Вот он и свирепствовал.
Однако отец мой не послушал этого Кравченко, и поехали мы с ним на «Красный Проф-интерн». Думали — будь, что будет. Но все обошлось. Хотел того Кравченко или нет, а с Советской страной стали уже считаться. Власти покряхтели, но разрешили поставить пароход к причалу. Моряки попросили снабдить их продовольствием, мы всем их тогда и обеспечили. Вот аттестат, который советские моряки выдали тогда моему отцу.
Мухамед протянул нам маленький листочек бумаги, вырванный из тетрадки.
«Аттестат сей дан Ахмеду Саввату в том, что во время стоянки в порту Александрия парохода Государственного Балтийского пароходства «Красный Профинтерн» с 19/I по 2/II—1924 года он, Ахмед Савват, поставил на пароход провизию для всего экипажа. Все заказы выполнил аккуратно и честно, продукты давал дешево и хорошего качества, что позволяет нам рекомендовать его как добросовестного и честного человека и вполне лояльного к Советской власти».
Документ подписали: капитан (фамилия его неразборчива), старпом И. Карасев и четвертый помощник капитана Н. Прохоров.
— Ну вот, снова мы стали тогда сотрудничать с Россией, но теперь уже с Советской Россией, — сказал старик. — Пошатнувшиеся дела наши начали быстро поправляться.
— А Кравченко?
— О, он еще причинил нам немало неприятностей, наговаривая властям, угрожал. Приходилось оправдываться, защищать себя. В конце концов Кравченко понял, что ничего не может изменить, и отвязался.
Все больше советских пароходов стало приплывать в Александрию, и наша связь с ними крепла. Приходили «Эльбурус» и «Батум», «Теодор Йетте» и «Карл Либкнехт», «Леонид Красин»... Да разве всех упомнишь, — десятки кораблей, тысячи встреч!
Все почтительно молчали, когда говорил старый Мухамед. В кабинете его, чистом и скромном, стояла тишина.
Квартира у Савватов сравнительно невелика для такой большой семьи. Кроме кабинета — общая, довольно просторная столовая, две спальни, детская и кладовая. Да еще дворик на крыше, где сушится белье и бегают куры. Мебели в доме мало, а та, что есть, простая, но добротная. Во всем чувствуется привычка к строгой экономии — Савваты никогда не были богатыми людьми и копейку считали. Достаток давался немалым трудом, шипшандлеровская работа — дело хлопотливое.
Хозяева пригласили нас выпить кофе. Его подавала в маленьких чашечках дочь Ахмеда — Мервет, девушка с быстрым, пугливым взглядом больших, черных глаз.
Прибежали в столовую два курчавых круглоголовых мальчугана, сыновья Ахмеда — близнецы Мухамед и Али. Они вначале чинно, по-взрослому, представились нам, а потом забрались к деду на колени. Дед подмигнул Али, что-то шепнул ему на ухо, и малыш стремглав выбежал из комнаты. Старик поднял кверху палец, давая нам понять, что сейчас будет что-то интересное. Али через минуту вернулся и выложил на стол четыре портрета — открытки наших космонавтов Гагарина, Титова, Николаева и Поповича. Малыши с блеском продемонстрировали свое знание фамилий советских звездных братьев.
Нет, это не было инсценировкой, разыгранной специально для нас, советских моряков. Все происходило непосредственно, искренне. Просто в семье действительно интересуются нашей страной и от души гордятся дружбой с русскими людьми. А тут еще такое дело — космос! Старик Мухамед посетовал, что в его коллекции нет еще портретов Терешковой и Быковского. Скоро, однако, будут — открытки космонавтов обещали привезти одесские моряки.
...Ахмед провожает нас в порт. Это недалеко, и мы идем пешком. По дороге разговор заходит об ожидающейся национализации шипшандлерских контор и создании единой государственной фирмы, которая будет снабжать все иностранные суда.
— Что ж, это дело хорошее, — говорит Ахмед. — Будет одна крупная организация вместо десятков мелких частных контор.
— Но ведь тогда закроется и ваша контора? Вы потеряете доходы, а мы — испытанных поставщиков.
— Доходы не так уж велики, чтобы о них печалиться. Изменений больших и не произойдет, дружба останется дружбой. Савваты, как и раньше, будут встречать суда из Советского Союза. После национализации мы станем агентами государственной фирмы, и по установившейся традиции нас будут присылать на ваши корабли. Так что и в будущем непременно увидимся, если опять попадете в Александрию.
Попрощались с Ахмедом на развилке дороги. Мы возвращались на «Лермонтов», а шипшандлер направлялся на другое советское судно — «Вторая пятилетка». Тропинки расходились под острым углом. Мы шли медленно и еще долго наблюдали фигуру Саввата, видели, как ему приветственно махали рукой грузчики, погонщики мулов. Его хорошо знали все в порту и явно уважали. Как не уважать Савватов, если у них столько друзей, если они встречают корабли из России, привозящие грузы для Садд аль-Аали...
В полночь от причала отправился на юг железнодорожный состав с камнедробилками для гигантской стройки. Это были наши, советские машины, доставленные пароходом «Лермонтов».