Мы ехали тогда от Мандалгови — центра Среднегобийского аймака — по песчаным холмам среди причудливо выветренных оранжево-фиолетовых скал, напоминающих центральноамериканские ландшафты. Вокруг — ни души, лишь изредка встречались колодцы с корытами для водопоя, еще реже — юрты. Чтобы узнать дорогу, остановились у стойбища — айла. К вбитым в землю колышкам привязаны были две оседланные лошади. Мое внимание привлекло одно из седел, окованное серебром. Эта окантовка была изукрашена стилизованными изображениями верблюжьих голов на длинных косматых шеях. Тот же мотив — на стременах и удилах. И на восьми серебряных бляхах седла выбиты замысловато перевитые шеи и взлохмаченные верблюжьи головы. От изображений повеяло ветром тысячелетий. Неужели это седло сделано недавно?

Из юрты степенно выходит хозяин. В Гоби всегда радуются гостям, а кочевнику еще приятно и то, что его седло оценили по достоинству.

— Да, седло это во много раз дороже самого коня. А сделал его известный мастер — дархан Гочоосурэн-гуай, что живет в соседнем сомоне Ульзит, к северу от длинной гряды скалистых гор. Спросите, и вам любой скажет, как найти Гочоосурэна.

Посовещавшись, мы дали крюк в нашем маршруте, чтобы найти удивительного мастера. И правда, отыскать его оказалось несложно, ибо в огромной пустыне след таланта обнаружить легче, чем отыскать табун коней или отару овец. Мы ехали по следам работы Гочоосурэна. На следующий день остановились на ночлег у одинокой юрты. Хозяин ее — Даваацэрэн — ждал нас у входа, и мы зашли поговорить за чашкой чая. Хозяйка подала ароматный чай с молоком и солью в дорогой серебряной пиале, предназначенной для самых торжественных случаев.

Когда в Монголии угощают дорогих гостей чаем или молочной водкой, то обычно подносят напиток в серебряной пиале, ибо чистота серебра и его цвета символизируют чистоту чувств хозяев. И подносящий и принимающий держат пиалу двумя руками. Я беру пиалу двумя руками, с удовольствием утоляя жажду. На донышке пиалы между деревянной основой и серебряной окантовкой была вставлена круглая вращающаяся серебряная же бляха с орнаментом из голов верблюдов, свившихся шеями. Так мы заочно встретились с Гочоосурэном во второй раз. А наутро хозяин показал нам кратчайший путь в сомон, где живет мастер. Он и сам поехал бы с нами, но готовился к осенней кочевке. Дело в том, что гобийский айл к зиме обычно перебирается на юг, где меньше снега и скоту легче прокормиться. Тщательно, по строгим законам, унаследованным от дедов и прадедов, снаряжается караван.

Даваацэрэн поясняет:

— Очень важно, чтобы тюки были строго уравновешены. Да верблюд и сам не сдвинется с места, если его навьючить неправильно.

Уже говорилось, что, встречая в пути караван верблюдов, в качестве приветствия монголы говорят: «Хорошо ли уравновешены ваши вьюки?»

Каждый раз, когда я вижу сборы каравана, удивляюсь: как можно помнить столько видов вьюков! А неторопливые и немногословные монголы справляются с этой работой легко и быстро: ведь большую часть жизни арат проводит в седле и в пути. Гочоосурэн, по следу которого мы едем, тоже кочует. Еще вчера он был дома, а сегодня уехал из сомонного центра. Это мы узнали от его соседа-старика, что сидел, раскуривая длинную трубку. Чубук трубки был украшен затейливыми фигурами и золотыми насечками. Внимательно прислушиваясь к моим вопросам, старик чистил трубку серебряным сэтгуром — специальным массивным крючком в виде птичьего когтя с глазом у основания. Нет сомнений, перед нами опять работа того же мастера. Те же символы и ту же стилистическую манеру мы видели в музеях на древних мечах и трехтысячелетней давности кинжалах эпохи бронзы. И те же сюжеты были выбиты на каменных монументах, высящихся в монгольских степях две с половиной тысячи — а может, и больше — лет.

В стороне от дороги, на краю широкой пустынной долины, у подножия сиреневых гор стоит юрта. У ее входа, скрестив ноги, сидит худощавый стройный старик в бобровой шапке. На коленях у него седло, и, сжав в руке какой-то замысловатый инструмент, он колдует над ним. Это и есть Гочоосурэн. После всех принятых в таких случаях приветствий мы наперебой рассказываем, что едем по его следу, что нас интересует искусство Монголии, что очень хотим посмотреть его работы.

— Я-то здесь в гостях у брата, и все мои работы, трафареты и инструмент остались дома. Засиделся я в гостях. Поеду-ка с вами, а по дороге покажу вам интересные рисунки на скалах — без проводника вам их не найти.

Мы с Гочоосурэном сели без лишних слов в машину и направились в горы, чтобы поспеть засветло.

В безлюдной гобийской степи лучшего проводника, чем Гочоосурэн, трудно и пожелать. У него вдвойне зоркий глаз — скотовода и художника.

— Смотри! Куланы! Сейчас они спустятся нам наперерез. Вот так их и надо рисовать!

Любимые образы старика: верблюды, кони, дикие козлы, наверное, потому, что этот мир животных окружает его семь десятков лет. Может, потому, что так же рисовал и резал по дереву и кости еще его дед. А может быть, потому, что, как и все скотоводы, часто видел он борьбу зверей, и сцены эти, живые и динамичные, так и просятся на рисунок или орнамент.

У Гочоосурэна тоже немало вопросов к нам. Ему давно хотелось узнать, кто и когда выбил на скалах изображения летящих оленей с птичьими клювами вместо морд. Оказывается, он и раньше подолгу сиживал у «писаных скал» (а их в Гоби не перечесть). И все же он очень удивился, когда узнал, что эти кони, олени, куланы, барсы и рыси, пожирающие куланов, высечены на скалах более двух с половиной тысяч лет назад. Этот стиль был характерен для искусства древних. Рассказываю Гочо-осурэну, что сложилось это направление в — искусстве в начале I тысячелетия до н. э., почти одновременно с формированием кочевых обществ в степных и горно-степных зонах Европы и Азии. От гобийских полупустынь через Тибет, Туву и Алтай до Иранского нагорья, Казахстана, Средней Азии вплоть до калмыкских и южнорусских степей и Дуная распространилось это искусство, так же органично связанное с просторами, как протяжная песня кочевника. И само искусство старого мастера, простого скотовода-арата, — серебряные бляхи, орнаменты в виде оленьих рогов, тисненные по коже, кованые стремена и удила — впитало в себя традиции глубокой древности.