Пожалуй, из всех прижизненных портретов Пушкина этот, что экспонируется в Ленинграде, в Музее-квартире поэта на Мойке, тревожил меня и занимал воображение более всего. Здесь был изображен не гений, вознесенный Кипренским на недосягаемый Олимп бессмертной Славы и Величия и отвлеченный от мирских дрязг и суеты; не баловень судьбы и необыкновенно яркого таланта, что столь живо запечатлел Тропинин, не отчужденно успокоенный акварелью Соколова, нет! То был Пушкин последних, несчастных месяцев жизни своей, Пушкин, словно предчувствующий трагический свой рок, Пушкин, измученный злобой завистников, подозрениями, предательством и клеветою.

Вспоминаются сразу:

«Усталый раб» — осунувшееся, поблекшее, печальное лицо, потухшие глаза, в которых застыла навязчивая, нерадостная дума. И губы — будто бы в горестной гримасе, и черные уже поредевшие волосы дополняли последний портрет Александра Сергеевича, написанный в 1836 году, незадолго до его гибели.

Занимал портрет меня сильно. Может быть, потому я так заинтересовался обстоятельствами его создания. Ну, об этом несколько позже...

А впервые о портрете сенсационно оповестил Сигизмунд Либрович в 1890 году в книге «Пушкин в портретах». «Этот портрет, — сообщал он, — остававшийся до последнего времени совершенно неизвестным, весьма интересен в том отношении, что на нем Пушкин представлен совершенно натурально, без всяких прикрас... Невольно является предположение, что это едва ли не единственный портрет Пушкина, внушающий полнейшее доверие сходства, полнейшее убеждение, что таким именно был в действительности Пушкин. Что касается самого письма, то оно отличается силой, смелой лепкой, сочностью и вместе с тем большой жизненностью. Жаль, что до сих пор портрет этот ни разу не был еще воспроизведен и для публики остается совершенно неизвестным».

Произведение было обнаружено совсем неожиданно. Библиотекарь Александровского лицея Я. Г. Северский в разговоре с артистом балета Т. А. Стуколкиным случайно узнал, что в семействе его жены, дочери танцовщика Н. О, Гольца, раньше хранился неизвестно как туда попавший портрет Пушкина, но после он перешел к артисту Л. Л. Леонидову в числе других вещей в качестве приданого его жены — свояченицы Стуколкина. Сам Леонидов не придавал никакого значения полотну. Да и что было приятного в этой грязной, сильно потускневшей, пострадавшей от времени и плохой сохранности картине, на которой еле-еле различались черты лица! Поэтому и посчитали ее плохой копией с Кипренского, поэтому и находилась она в полной заброшенности.

Портрет осмотрел директор Александровского лицея Н. Н. Гартман, нашел его оригинальным. Захотел его приобрести, но Леонидов передал полотно в дар. Когда живопись отмыли, отчистили, то увидели прекрасную работу. Тогда-то и открылись на холсте инициалы автора «И. Л.».

Но кто скрывался за ними? Кто так глубоко, взволнованно понял душевную боль поэта и верно передал ее? Кто оставил нам последний его прижизненный портрет, «едва ли не единственный, внушающий полнейшее доверие сходства»? Обратились в Эрмитаж, и работники его признали автором картины И. Л. Линева. Определенно признали.

Вот здесь бы Либровичу по свежим-то следам обратиться в Эрмитаж и допытаться, кто же непосредственно из эрмитажных специалистов установил имя автора (и, как мне кажется, назвал его сравнительно легко, словно знаком был с художником, а с его произведениями — так наверняка!), как это он, неизвестный нам искусствовед, достиг и на основе каких материалов? Эти чрезвычайно нужные сведения почему-то не заслужили внимания Либровича, он лишь сохранил для нас суждение Эрмитажа — и не более того! И приберег для будущих поколений одну из самых глухих, самых трудных и разноречивых загадок пушкинской иконографии. Ее решением более восьмидесяти лет занимались ученые — признанные пушкинисты, авторитетные знатоки иконографии поэта. Высказано было много утверждений, гипотез, догадок. Как, пожалуй, ни об одном пушкинском изображении. Но об авторе спорного произведения, отмеченного, по словам Игоря Эммануиловича Грабаря, «дурной славою», — ни единого нового достоверного факта! Линев как будто в воду канул! Да и вообще, существовал ли такой художник? Поэтому некоторые ученые с сомнением говорили о «так называемом линевском портрете...».

Кстати, сомневающихся можно было понять. Имя Линева не было найдено ни в каких списках художников того времени, ни в перечне выпускников Академии художеств. Не встречается оно, к удивлению, среди знакомых, даже случайных знакомых Пушкина и его близких друзей, не упоминается в воспоминаниях, мемуарах или рассказах современников. Линев не обнаружился в пушкинских материалах или в материалах его друзей. А ведь для того, чтобы написать с натуры вполне законченный живописный портрет, необходимо знать портретируемого, видеться с ним, притом не один раз! Все это бесспорно, но тем не менее следов таинственного художника не нашли.

Но Линев весьма занимал воображение ученых, ибо он оставил подлинный пушкинский документ, «убедительность и правдоподобие» которого, по утверждению искусствоведа Э. Ф. Голлербаха, «несомненны»! Добавлял он еще: «Всего правдивее, без прикрас и без всякой идеализации передает внешность Пушкина.,» И этим бесценен, этим страстно привлекателен для исследователей, ибо прижизненная иконография поэта — самый важный материал для изучения его образа, его облика.

Литературовед Н. Н. Вышеславцев считает линевский портрет «замечательным иконографическим документом». Согласен с ним и И. С. Зильберштейн, который писал еще: «Это Пушкин накануне смерти, изображенный не слишком искусной, но искренней и любящей кистью, наименее приукрашенный из всех изображений поэта, он по своей иконографической значительности не уступает портретам Кипренского и Тропинина. Он стал известен сравнительно недавно, происхождение его темно, но правдивость и подлинность говорят сами за себя...» Но далее вынужден был констатировать: «...до сих пор остается почти полной загадкой... Ни история его создания, ни время его написания, ни его происхождение до сих пор, по существу, нам неведомы, как равно ничего не известно об его авторе. И никто из современных исследователей иконографии Пушкина ничего не прибавил к тому, что ровно пятьдесят лет назад (эти строки относятся к 1938 году. — Е. К.) впервые сообщил об этом портрете С. Либрович, впервые его изучивший. К сожалению, и у нас нет никаких данных, которые помогли бы окончательно поднять завесу загадочности с этого портрета...»

А здесь еще такая путаница произошла: после очередной реставрации картины, по-видимому, в конце 30-х годов, вместо буквы «И.» на живописи появилась невесть как буква «А.», и автором, таким образом, стал «А. Л.». Ошибку не заметили или же посчитали определение авторства портрета настолько безнадежным, что все равно от таковой неточности ничего ровным счетом не изменится — и самозваная буква «А» твердо вошла в некоторые последние пушкинские издания.

Попытался открыть тайну портрета и, пожалуй, преуспел в этом не искусствовед и не пушкинист, а инженер-энергетик, профессор Московского станкоинструментального института Сергей Михайлович Куликов. Преподавал он начертательную геометрию, имел по этому предмету книги и статьи. Знал отменно историю энергетического дела в России и за рубежом. Известен еще тем, что в начале века явился одним из основателей первой технической библиотеки в Москве. Как видим, область его научной и практической деятельности лежала далеко от занятия искусством, тем более от иконографии Пушкина. И между начертательной геометрией и исследованием портретов великого поэта — дистанция порядочная. Хотя Сергей Михайлович любил музыку, литературу. Был он человеком разносторонне образованным, широко мыслящим, завидно работоспособным, жадным и пытливым к жизни. Словом, настоящий интеллигент доброго закала.

И еще одно обязан сказать я, завершая этот биографический абрис ученого, и что, уверен, удивит читателей, как и прежде меня, вызовет у них естественное восхищение волей, силою характера и ума человеческого, настойчивостью и стремлением к познанию нового и к победе. Дело в том, что ко времени своего линевского поиска Сергей Михайлович вышел уже на пенсию и исполнилось ему тогда 83 года. Да-да, 83 года! На возвращение художника Линева к жизни нашей и будущих поколений он отдал последние свои пять лет жизни — умер в 1973 году, в возрасте 88 лет.

Поражаешься тому, что ученый, будучи в преклонном возрасте, совершил огромную, невероятно трудоемкую исследовательскую работу, требующую терпения и колоссальной усидчивости, острого и трезвого ума, цепкой памяти, умения логически мыслить и логически предполагать. Проделал работу, быть может, самую важную, самую необходимую из всех своих земных трудов. Не только, по всей вероятности, нашел он создателя последнего портрета Пушкина — русской национальной реликвии, восстановив имя художника в истории русского искусства, но, бесспорно, и свое имя этим последним своим свершением оставил в истории отечественной культуры.

К сожалению, я не застал Сергея Михайловича в живых. Поэтому мне пришлось восстанавливать ход его исследования по солидной научной публикации, по черновикам его работы и другим бумагам, любезно предоставленным в мое распоряжение его дочерью, по рассказам его родных и близких. Посему естественна схематичность в некоторых местах описания его труда.

Начало поиска Куликова было необычным. Разыскивал он материалы о Линеве, но только о другом — Александре Логиновиче Линеве, который жил в 1842–1918 годах, — в дни своей молодости Сергей Михайлович служил под его началом. Это был талантливый русский инженер-электрик, личность незаурядная, колоритная.

Но поиски материалов о А. Л. Линеве шли туго. Приехал как-то Сергей Михайлович из библиотеки, усталый, обескураженный, и говорит дочери Ирине Сергеевне:

— Не нашел почти ничего об Александре Логиновиче... Решил посмотреть, а есть ли какие-либо сведения о других Линевых, может быть, через них смогу добраться до своего электрика? И неожиданно встретил ряд упоминаний об авторе последнего портрета Пушкина Линеве, его почему-то пишут с инициалами то «И. Л.», то «А. Л.». Завидным вниманием пользуется он у искусствоведов и ученых! Но несмотря на это, кроме того, что он — автор портрета, больше ничего не известно. Занимательная загадка — этот Линев! Знаешь, я невольно задумался над ней... Очень хотелось бы разузнать, кто он такой и при каких обстоятельствах создал свое замечательное произведение. Но удастся ли что-либо найти?..

Ирина Сергеевна (сама она философ, доктор философских наук), заинтересовавшись нежданным увлечением отца, уговорила его не попутно, а всерьез приняться за расшифровку «тайны» художника Линева.

С чего начать? Наверное, с того, каковы же все-таки инициалы автора портрета — «И. Л.», или же, как неоднократно встречается, особенно в последних книгах о Пушкине, «А. Л.». Естественно, надо было бы посмотреть сам оригинал. По просьбе отца Ирина Сергеевна поехала в Ленинград, побывала в Музее-квартире поэта, попросила дать ей возможность внимательно познакомиться с картиной. Скрупулезно ее осмотрела, увидела, что подписано полотно, действительно, инициалами «А. Л.», однако подметила, что начертание букв «А.» и «Л.» как будто бы различно друг от друга, словно написаны они разными почерками. Быть может, так оно и есть? Добилась, чтобы полотно направили на обследование в физико-рентгеновскую лабораторию Государственного Эрмитажа. Там после исследования живописи заключили, что буква «А» недавнего и отнюдь не авторского происхождения. Но главное — под нею, на основном красочном слое, совершенно явственно выявились контуры первоначальной, но стершейся, вероятно, при не очень-то умелой реставрации буквы «И».

Итак, автором портрета является И. Л. Линев, и Либрович был прав. А ведь курьезная «опечатка» вдела в заблуждение многих ученых и писателей. Быть может, она и была причиной розыскных неудач некоторых из них. И продолжала бы еще долго приводить исследователей в недоумение...

Приступая к поискам, Куликов рассуждал так: поскольку Линев, как известно, не значится ни в каких списках художников того времени, то, похоже, он не профессионал, а любитель, не получивший специального образования. Заниматься живописью, не будучи Профессионалом, мог себе позволить человек обеспеченный, располагавший достаточным временем и, конечно, дворянин. И уж тогда, конечно, фамилия его значится в соответствующих, родословных книгах.

Линев — фамилия малораспространенная, это облегчило розыск Сергея Михайловича. Да, Линевы оказались фамилией древней. И такую особенность их родословного древа подметил ученый — у них, как, впрочем, во многих старозаветных дворянских семьях, первенца обычно нарекали именем деда. Получалось как бы закономерное чередование имен. У Линевых первенцами были Иван и Логин. Старшего брата энергетика Александра Логиновича звали Иваном. Таким образом, подумал Сергей Михайлович, нельзя ли предположить, что художник И. Л. Линев — Иван Логинович? Разумеется, эта догадка, если бы подтвердилась, могла бы существенно помочь исследованию.

Как будто бы подтвердили эту гипотезу и родственники жены Александра Логиновича, артистки Большого театра, впоследствии известной фольклористки Евгении Линевой. Отыскал Куликов их в Москве с помощью музыковедов. А еще они подсказали нечто очень интересное: помнится, что кто-то из далеких линевских предков, им неведомых, в самом деле занимался живописью, были где-то и его картины. Удалось выяснить и то, что родовое имение Линевых располагалось близ города Устюжна, в Новгородской губернии (ныне этот город находится на территории Вологодской области). Личные же дворянские архивы из национализированных усадеб Новгородской губернии по большей части попали в первые годы Советской власти в Центральный государственный исторический архив Ленинграда. Поэтому дальнейшие поиски, вероятно, и следовало продолжить именно в нем.

Поехал Сергей Михайлович в Ленинград, и здесь, правда не сразу, а через несколько месяцев упорного изучения разных бумаг нашелся, наконец-то, один-единственный документ, поистине бесценный для исследователя. То была доверенность, датированная 1811 годом, на введение во владение устюжанским имением сына бригадира Логина Ивановича Линева — полковника Ивана Логиновича, только что вышедшего в отставку. Похоже, что предположение Куликова о вероятном имени и отчестве художника оправдывалось.

А вот дальше пошли сплошь неудачи. Ивана Логиновича Линева не нашел Сергей Михайлович в списках выпускников кадетских корпусов за 1790–1800 годы, хотя и пересмотрел несколько объемистых папок в Центральном военно-историческом архиве. Не оказалось его и в перечне учащихся пажеского корпуса. И в наградных листах офицеров... И во многих-многих других архивных папках.

Припомнил Сергей Михайлович, что один из ученых полагал, будто следы Линева следует искать на Кавказе...

Кстати, небольшое, но важное отступление. Как я уже упоминал, линевским портретом Пушкина интересовались многие ученые. Хотя загадку картины они и не решили, их предположения, гипотезы послужили той необходимой основой для поиска Куликова. Именно они, искусствоведы и литературоведы, наметили вехи его исследовательского пути и сделали его целенаправленным. Убежден, что без этой основы, без самого пристального изучения всей «линевской» литературы поиск Сергея Михайловича был бы невозможен. И даже если какое-то мнение не подтверждалось, то ведь в поиске отрицательный результат — в конечном итоге результат положительный.

Теперь вернемся к утверждению, что «следы Линева надо искать на Кавказе». Почему? Указывали обычно на нерасшифрованную записку Пушкина, посланную в апреле 1832 года (?) Г. Г» Чернецову: «Ты хотел видеть тифлисского живописца. Уговорись с ним, когда бы нам вместе к нему приехать...» Взялся Куликов за полковые списки кавказских войск. Отыскал в них двух Линевых. Нет, они не могли встречаться с Пушкиным на Кавказе, так как здесь служили значительно позже приезда поэта.

Опять — неудача! В такие дни Сергей Михайлович хандрил, говорил дочери, что ничего у него не получается с «этим Линевым», что зашел он в тупик, из которого выхода не видит. И вообще розыск надо бросать, ибо чувствует себя совсем скверно от каждодневного многочасового сидения в библиотечных и архивных залах. Но отходил, успокаивался, настроение улучшалось — и опять спешил он в библиотеку проверять какие-то новые версии.

Тут и пришла ему однажды мысль: а не следует ли заглянуть в «высочайшие указы» по чинопроизводству. Офицеров в чине повышали тогда примерно через шесть лет (а во время войны, естественно, скорее). Если Линев был произведен в полковники перед своей отставкой из армии, то подполковником он мог стать в 1805–1807 годах. Перелистывание так называемых «Книг старшинства» заняло массу времени и потребовало изрядного терпения. Но принесло удачу! Отыскал он в «списке штабс-офицеров по старшинству» за 10 декабря 1805 года под номером 22 строчку о присвоении чина подполковника Линеву, служившему в Сумском гусарском полку.

Правда, фамилия была указана без инициалов, но все равно эта строка оказалась весьма существенной зацепкой! Потому что Сумской гусарский полк — один из старейших в русской армии и за свое 250-летнее существование не раз отстаивал в разных баталиях честь и безопасность Отчизны. О подвигах его, о славных военных деяниях была составлена в 1902 году трехтомная история. В ней Куликов и нашел упоминание о Линеве. Так, о боях против войск Наполеона в 1807 году, в частности, говорилось: «Сумский полк несколько раз ходил в атаку... Подполковник Линев, командуя первым баталионом, отрезал часть атакующего противника и выручил 1-й и 2-й егерские полки, которые были уже отрезаны французами, им грозила неминуемая гибель...» За геройство и самоотверженность Линев получает золотую саблю — высокую воинскую награду.

В 1811 году Иван Логинович, как мы знаем, вышел в отставку и поселился в родовом имении, в 35 верстах от Устюжны. А не сохранились ли там, подумал Сергей Михайлович, какие-либо предания, легенды, рассказы старожилов о нем? Не остались ли вещи Линева, документы его, картины?.. А вдруг — и картины?! Самое бесспорное доказательство того, что Иван Логинович был художником! Если к тому же их живопись будет похожа на письмо портрета Пушкина...

Откровенно, в такое почти сенсационное везение он не верил. Надеялся, конечно, на какую-то удачливость — не без того, но особенных открытий не ожидал. Его горький и радостный исследовательский опыт приучил к тому, что успех не является сам собой, его приходится подчас добиваться поистине каторжным трудом. Трудом и той стойкостью духа, которая помогает не отчаиваться при неудачах. А их было предостаточно. Так, Куликову подсказали: живут, дескать, в Боровичах Новгородской области какие-то Линевы. Подумал: быть может, потомки Ивана Логиновича? Побывала там Ирина Сергеевна и не нашла никаких Линевых... Поэтому поездка и в Устюжну могла быть напрасной.

Но ехать нужно обязательно! Самого Сергея Михайловича, естественно, не отпустили в столь утомительное путешествие — оно было уже ему не по силам; поэтому отправились в Устюжну Ирина Сергеевна с мужем и художник Леонтий Иванович Денисов, которого «завлекли в поездку линевской загадкой». Ранним августовским утром отбыли они на машине из Москвы в этот небольшой город, примечательный в литературе лишь тем, что здесь произошли события, послужившие сюжетом Н. В. Гоголю для «Ревизора».

Ехали долго. Дороги чем ближе к Устюжне, тем становились хуже. Но все же благополучно добрались. В городе обратились в местный краеведческий музей — и поначалу огорчились. Музейные работники, на которых возлагалось столько надежд, толком ничего не могли сказать — люди они новые в музее и неважно знакомые с прошлым своего района, Да, что-то слышали они о Линевых, но советовали обратиться к старым краеведам, к давним музейным сотрудникам, которые нынче на пенсии, а прежде — к Августе Васильевне Головановой.

Поехали к ней. Встретила их пожилая, спокойная, обаятельная женщина, истинно и душевно преданная музейному делу. Она вспомнила рассказы старых людей о том, что жил близ города в начале прошлого века Иван Логинович Линев. Известен был тем, что построил в имении по собственному проекту церковь Вознесения, напоминавшую по архитектуре Исаакиевский собор в Петербурге.

— Сохранилась ли церковь?

— Нет! Ни дом Линева, ни церковь не уцелели,

Но нашли у местной жительницы, древней старушки Марии Ивановны Смирновой, фотографию храма, сделанную в начале века. Посмотрели и убедились, что по праву постройка именовалась украшением этих мест. Мария Ивановна отдала снимок Ирине Сергеевне, а после писала Куликовым, сообщая о разных устюженских новостях. Кстати, эта поездка пополнила и без того обильную «линевскую почту» Сергея Михайловича — прибавила еще несколько искренних добровольных помощников его исследования.

Сообщила Августа Васильевна и то, что действительно Линев был художником и, по преданиям, на. писал на холсте несколько икон для храма Вознесения, весьма, говорят, своеобразных икон.

— Где же они? — спросила Ирина Сергеевна и, откровенно, положительного ответа не ждала.

— Когда церковь разбирали на кирпичи, — ответила Августа Васильевна, — то тогдашний директор музея Яковнецкий и я, будучи хранителем фондов, успели забрать из нее иконы. Где они сейчас? В запасниках музея. Кстати, вместе с портретами и другими картинами, которые мы собрали из дворянских усадеб, расположенных по соседству с имением Линевых...

Не стоит объяснять, с каким волнением были извлечены опять-таки с помощью Августы Васильевны иконы и картины из запасников музея. Среди них, как определил Леонтий Иванович, находились работы, имеющие высокие художественные достоинства. Вероятнее всего, это были линевские работы. На больший успех, пожалуй, нельзя было и рассчитывать!

Но почему решили, что они принадлежат именно Линеву? Нет, они не были подписаны. Вероятно, он сделал исключение только для «Портрета А. С. Пушкина»; но все указывало на его авторство: и предполагаемое время создания, и прошлые легенды, которые относили ему эти холсты, и характер живописи, ее особенности — очень характерные особенности! Они — от непрофессионализма Ивана Логиновича, от незнания им ряда простейших анатомических правил, которые знакомы любому художнику, имеющему специальную подготовку. Но Линев-то нигде не учился живописи, его искусство — природный и прекрасный дар, который, к сожалению, раскрылся неполно: отсутствовала крепкая художественная школа. В его портретах повторяются одни и те же нарушения соотношений частей лица, кстати, для неспециалистов почти незаметные. Я подчеркиваю, одни и те же нарушения!

Они-то и послужили как бы линевскими именными отличиями, по которым уверенно отбирались в фондах музея его произведения. Каковы эти авторские отметки? Несколько неточно писал он лоб — слишком прямо, без учета перспективы при повороте головы, и глаза, зрачки которых он своеобразно смещал в сторону; притом глаза писал обязательно с каким-то страдальческим выражением, столь сильно проявившимся в портрете Пушкина. Использовал он почти одинаковый ракурс головы портретируемых.

По этим приметам и опознали несколько икон, а вернее картин на религиозные темы. В особенности обращало на себя внимание полотно, изображающее коленопреклоненного римского сотника, потрясенного смертью распятого Христа. Профессиональный исполнитель икон не сумел бы так исторически достоверно воспроизвести воинскую одежду и оружие римлянина. Это было под силу человеку, знающему и почитающему точность в изображении военных атрибутов, вероятнее всего, любителю из бывших военных, каким и был Линев.

А эта скрупулезная документальность, строгий, подчас беспощадный реализм, даже некоторый натурализм изображений также является характерной чертой произведений Линева, а прежде всего портрета Пушкина, автором которого теперь уже почти что несомненно мог считаться Иван Логинович.

Но как же познакомился он с Александром Сергеевичем, как уговорил его позировать? Очевидно, кто-то из друзей Пушкина, из очень близких его друзей, попросил повстречаться с художником. Но кто он, этот посредник меж поэтом и живописцем?

Безусловно, портрет создавался в Петербурге во время одного из наездов Линева в столицу. А не имел ли он здесь свой дом, в котором, как многие состоятельные люди, жил зимой? Еще один вопрос, на который Сергей Михайлович также пока что не мог ответить.

А дни летели один за другим, очень стремительно летели, но все без видимого толка! Успеет ли он завершить свой поиск?.. Поэтому старый профессор торопился. Дорожил каждым часом. Ежедневно, словно на обязательную службу, ездил в Библиотеку им. В. И. Ленина. Его здесь хорошо знали, встречали как давнего знакомого, внимательно интересовались его трудом и помогали, как могли. Сергей Михайлович подсчитал, что в его работе участвовало двадцать восемь библиотечных сотрудников. Каждый внес свою долю в поиск, да иначе и быть не могло: одному Куликову трудно было ориентироваться в специальной и справочной литературе. Не раз выручали они ученого из тупиковых положений. Ну вот однажды опытный библиотекарь посоветовала ему посмотреть старый забытый справочник: «Нумерация домов С.-Петербурга с алфавитным списком проспектов, улиц... и владельцев домов» за 1836 год. Не сразу Сергей Михайлович разобрался в порядке его составления, а когда понял, то уже без особого промедления нашел ответ на один из своих вопросов; прочитал он, что на 2-й Итальянской улице, Литейной части, 17, значился собственный дом полковника Линева.

Не простое ли это совпадение? Вряд ли. Если б в то время существовало в русской армии двое и более полковников Линевых, то они согласно установленному правилу назывались бы под номерами: полковник Линев 1-й, полковник Линев 2-й и так далее. Поэтому, несомненно, в справочнике указан дом полковника Ивана Логиновича Линева.

Сделан еще один трудный шаг вперед. Но тем не менее он не открыл, как Линев познакомился с поэтом, как уговорил его позировать. Не ответила на эти вопросы и поездка в Ленинград, хотя она кое-что и дала. Правда, дом Линева не сохранился на сегодняшней улице Жуковского. В Эрмитаже и Русском музее также не обнаружилось никаких документов о Линеве (как вновь не сожалеть о непредусмотрительности Либровича!). Однако в Историческом архиве нашлись документы о рождении внуков полковника Линева. Вторым его внуком и был энергетик Александр Логинович, который послужил первопричиной самозабвенного увлечения профессора Куликова. Так художник Линев, в свою очередь, снова привел исследователя к инженеру Линеву.

Где искать дальше? Выручил случай. Вернее, друзья и близкие семьи Куликовых — все они с большим пониманием следили за исследованием старого ученого. На этот раз помогла Татьяна Федоровна Каратыгина. Она собирала материалы о первой технической библиотеке в Москве, одним из организаторов которой был Сергей Михайлович Куликов, — так с ним и познакомилась.

Позвонила Татьяна Федоровна и спросила:

— Не вашего ли Линева упоминает Житова в книге «И. С. Тургенев в воспоминаниях современников»? Посмотрите на тридцать девятой странице...

Открыли страницу 39 — и верно: В. Н. Житова, воспитанница Варвары Петровны Тургеневой, член ее семьи, пишет: «в Петербурге жили в доме Линева». В примечаниях эта фраза расшифровывалась так: «В 1836—37 годах Тургеневы жили в Петербурге по адресу: Литейная часть 3-го квартала, в доме Линева, номер 17».

Сомнений никаких — все сходится!

Варвара Петровна Тургенева сменила в столице несколько мест жительства, прежде чем поселиться у Линева, большой дом которого ей очень понравился. Он располагался в аристократическом районе, что давало ей, большой стороннице светского образа жизни, возможность достойно принимать высокопоставленных гостей, частенько посещавших семью Тургеневых. А приходили люди именитые — генерал-адъютант Гринвальд, придворный хирург Аренд, профессор медико-хирургической академии Громов. Но самым почетным гостем был Василий Андреевич Жуковский.

Варвара Петровна знала его и раньше, их имения находились рядом в Белевском уезде, и Василий Андреевич по-соседски не раз бывал у Лутовиновых, даже как-то играл в домашнем спектакле роль волшебника. Когда она переехала в Петербург, то прежде всего захотела восстановить это давнишнее свое знакомство. Тургенева вышила ко дню именин Жуковского красную бархатную подушку и послала подарок в Зимний дворец, где жил в то время Василий Андреевич, состоявший воспитателем наследника. Передал именное подношение ее сын, пятнадцатилетний Ваня (много позже Иван Сергеевич Тургенев с юмором вспомнит торжественное вручение им подушки Василию Андреевичу Жуковскому). Знаменитый метр благосклонно принял дар, и дружеские отношения возобновились.

...Еще одно небольшое отступление, которое имеет отношение к дому Линева. Именно сюда Иван Сергеевич в ночь на 31 января 1837 года принес бесценную реликвию — прядь волос умершего Пушкина, которую потом хранил в серебряном медальоне. И эти локоны позже подтвердят, что автор последнего портрета поэта правильно передал их цвет.

Итак, Жуковский— столь мучительно и долго искомое недостающее звено меж Пушкиным и Линевым. Василий Андреевич часто бывал у Тургеневых. Естественно, он знаком был и с хозяином дома — с Иваном Логиновичем, человеком одного с ним круга; тем более, что близкие родственники Линева служили при дворе и, в свою очередь, знали Жуковского. Логично также предположить, что он видел живописные работы Линева. Ныне невозможно точно установить: Василий Андреевич предложил Линеву написать портрет Пушкина или же Иван Логинович попросил Жуковского об этом... Вероятнее всего, инициатором создания портрета был все же Василий Андреевич, и вот почему.

Еще в 1820 году он подарил Пушкину свой портрет, рисованный Е. Эстеррейхом, со знаменитыми словами: «Победителю-ученику от побежденного учителя...» Поэтому резонно, что и Жуковский пожелал также иметь пушкинский портрет. А о том, что Александр Сергеевич согласился позировать художнику по просьбе Жуковского, говорят сохранившиеся и неоднократно публиковавшиеся записки Василия Андреевича.

«Не забудь, что ты у меня нынче в час будешь рисоваться.

Если не найдешь меня, паче чаяния, дома, то найдешь у меня живописца. Прошу пожаловать.

Жуковский

Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину».

«...А завтра (в субботу) жду тебя также непременно, к себе часу во втором по утру. У меня будет живописец, и ты должен с полчаса посидеть под пыткою его животворной кисти. На оба запроса прошу ответить: да.

Жуковский».

Записки условно датируются специалистами январем — мартом 1836 года, именно тем временем, к которому и относится создание Линевым портрета. О нем, вероятнее всего, просит Василий Андреевич. Встреча, как мы видим, произошла на квартире Жуковского. Но художника он не называет по имени, поскольку прежде Пушкин не был с ним знаком… Имя Линева, вероятно, ничего бы не сказало поэту — ведь Иван Логинович был художником не профессиональным, из безвестных.

Наверное, портрет не понравился Александру Сергеевичу, что, собственно, понятно. Художник слишком обнаженно, слишком откровенно показал душевную драму Пушкина, его усталость, его горесть; Линев представил его, как несчастливого человека, измученного разными житейскими обстоятельствами.

Не линевскому ли произведению предназначены были до сих пор не разгаданные слова Пушкина в записке неизвестному лицу: «Посылаю тебе мою образину...» Вполне можно предположить, что Александр Сергеевич писал Жуковскому, пересылая ему этот свой портрет. Это, конечно, всего лишь догадка, но она удивительно к месту, она точно вставляется в строку. Впервые же эта записка была опубликована в книге «Сочинения А. С. Пушкина». Издание Академии наук, 1911 год. Адресат и дата неизвестны. В издании «Библиотека великих писателей» под редакцией профессора С. А. Венгерова в 1915 году высказывалось мнение, что адресатом мог быть П. А. Вяземский и сама записка относилась тогда к 1828 году. Под «образиной» имелся в виду портрет, гравированный Н. И. Уткиным с оригинала О. А. Кипренского. В академическом «Полном собрании сочинений» поэта (1948 год) адресатом назывался П. В. Нащокин (со знаком вопроса). Записка датируется июлем 1833 года — тоже со знаком вопроса.

Какова дальнейшая судьба портрета? После смерти Жуковского в 1852 году его сын щедро, по-глупому щедро, раздаривает приятелям драгоценные пушкинские документы, столь бережно собранные отцом. Ушли невесть куда и даже попали за границу автографы поэта, письма его, рукописи, иные вещи, письма Василия Андреевича, посвященные поэту... И портрет! Он также попадает в чужие руки, оказывается у балетмейстера Николая Осиповича Гольца, знакомого Жуковского. На его дочери женился Леонид Львович Леонидов, у которого десятки лет спустя, в 1887 году, и был неожиданно обнаружен портрет — выдающийся национальный памятник. Но еще понадобилось более восьмидесяти лет, чтобы нашелся упрямый исследователь, который достаточно серьезно, хотя большей частью на косвенных доводах, построил свое несомненно интересное доказательство: кто, где и при каких обстоятельствах создал замечательное произведение.

Но исследованием Куликова отнюдь не заканчивается «линевский поиск». Весьма желательно подтвердить это открытие и этот путь поиска какими-то новыми, а главное — неопровержимыми аргументами, доказать его единственность. Вероятно, новые исследователи загадки пушкинского портрета откроют не только неизвестные ранее факты, но позволят изучить уже знакомые толкования более глубоко. Это необходимо еще и потому, что Сергей Михайлович многого просто-напросто не успел сделать. Так или иначе, но пока куликовское решение «линевского вопроса» наиболее логично обоснованно, привлекательно и явно заслуживает пристального внимания.