К десяти в автобусе едут заведующие лабораториями. Впереди сам «дед» Тимофеев-Ресовский. Каким-то чудом сразу стало известно его появлении <в Обнинске, и в Институт медицинской радиологии началось паломничество. Так уж всходило, что «дед» всегда собирал вокруг себя интересных людей.
«Дед» — ровесник века, он стоял у колыбели классической генетики, сам вписал в нее не одну главу и встретил тяжелые для генетиков времена в расцвете сил и славы, отвергнув всякие возможности компромисса.
— Руководитель в науке — это очень важно, — сказал мне как-то Жорес Александрович Медведев, один из сотрудников Тимофеева-Ресовского. — Плохой учитель может на многие годы отбросить ученика от истинных путей в науке. Мне повезло: в Тимирязевской академии у меня был хороший наставник. Он доказал, что мои первые работы, сделанные наивно и наобум, — ерунда, а вовсе не настоящая наука, как меня пытались убедить.
Медведеву сейчас сорок. В его студенческие годы в биологии главенствовали сторонники Лысенко. Их доводы были просты и, казалось, убедительны. Студенты охотно смеялись над чудаками, тратившими жизнь на никчемную плодовую мушку. Уцелевшие книжки по генетике отталкивали трудностью. В учебниках зоологии и ботаники все было покоряюще легко. Вернувшись с войны, Медведев поступил в Тимирязевку и ринулся в ту самую доступную науку, я которой манили учебники. Хорошо, нашелся профессор, который вовремя его предостерег. И все-таки несколько лет были скомканы и испорчены этой путаницей.
Сорокалетним пришлось бороться. Многие не устояли в борьбе, а некоторые были просто обмануты.
Есть среди заведующих лабораториями и тридцатилетние — те, для кого дискуссия 1948 года лишь воспоминание детства. Им преподносили знания единые и непогрешимые — по Лысенко. И все-таки каждый из них по-своему пришел в генетику.
И есть, наконец, совсем молодые — те, что ездят в Институт первым автобусом, к девяти или полдевятому. У этих все уже было по-другому. На институтской скамье они успели прочесть Кольцова и Четверикова, Дубинина и Вавилова.
Автобус мчится в Институт медицинской радиологии. Здесь, в Обнинске. Игорь Васильевич Курчатов участвовал в пуске первой в мире атомной станции, здесь были созданы знаменитые реакторы на быстрых нейтронах, здесь изучаются многочисленные проблемы, связанные с радиацией.
Радиация. Человек не простит ей ни детей Хиросимы, ни мук ученых у взорвавшихся реакторов, ни блокнота Марии Склодовской-Кюри, до сих пор излучающего кванты. Но через сотни лет, когда истощатся запасы угля, нефти, газа, нас спасут атомные котлы. Это неизбежно, это диктуется прогрессом.
Неисчерпаемость ядерной энергии, всеведущие меченые атомы, точность рентгенодиагностики и действенность радиотерапии, получение новых элементов, исследование глубин материи и клетки, выведение невиданных прежде сортов растений — все это дает нам радиация.
Но уже сейчас в некоторых местах земного шара скопилось слишком много опасных для жизни изотопов углерода и стронция. Естественный фон радиации достиг того предела, когда любое его повышение чревато увеличением раковых заболеваний, случаев психической и физической деградации. Увы, это неизбежные спутники ионизирующих лучей. Еще большими бедами грозит человечеству возможность применения ядерного оружия.
Словом, если в ближайшие годы не выяснить взаимодействие «радиация — организм», человечеству не поздоровится. Вот почему отряды ученых выходят на «линию огня» — туда, где встречается луч с жизнью, физика с биологией, математика с хромосомами.
Институт медицинской радиологии Академии медицинских наук СССР — большой исследовательский центр, научный городок, крупнейшее в Европе, а может и в мире, объединение врачей, биологов, физиков, призванное прояснить и сделать полезными отношения между радиацией и человеком.
Не случайно институт возник в Обнинске, Городе атомников. Не случайно его возглавил известный рентгенолог и радиолог, действительный член АМН СССР Г. А. Зедгенидзе, не один десяток лет заставлявший вредные лучи служить человеку. Не случайно приехал сюда профессор Г, Д. Байсоголов, специалист по лучевой болезни. Не случайно крупнейший отдел ведет Н. В. Тимофеев-Ресовский, один из основателей радиобиологии.
Здесь семнадцать отделов, десятки лаборатории, свои клиники и центр по созданию нового исследовательского оборудования. Патофизиологи и патоморфологи изучают изменения организма при лучевых повреждениях. Фармакологи ищут лекарства от них. Отдел рентгенологии разрабатывает новые методы лучевой терапии. Генетики заботятся о наследственных структурах, разрушаемых радиацией.
Я познакомилась только с одним отделом — отделом общей радиобиологии и радиационной генетики.
Мне нравилось сидеть в лаборатории медицинской генетики. Все здесь прочно срослись с микроскопами и на меня не обращали внимания. Стеклышко с окрашенным мазком, на него прозрачную капельку — и вглядываются всеми линзами. Записывают. И снова — стеклышко, капельку. Говорят, видно каждую хромосому в лицо. Я посмотрела: действительно видно, только все они вроде бы на одно лицо, все двадцать три пары, положенные человеку.
В группе три кандидата: Н. Бочков, А. Севанькаев и В. Козлов. Рита Антощина — самая молодая, совсем недавно закончила Свердловский университет. Рита из бригады коммунистического труда — полгода вместе с двумя такими же энтузиастами работала без ставки. Теперь она полноправный младший сотрудник.
Непостижимо, как можно смотреть в микроскоп целый день. У меня через пять минут все расплывается и глаза начинают косить. Зачехленные микроскопы можно увидеть только рано утром. А потом все начинается сначала: стеклышки, мазки.
— Ты что, Володя, уже отсеялся?
— Угу.
— Молодец. Среда не защелочилась?
— Вроде, все нормально;
Чтобы вести опыты с радиацией на человеческой ткани, надо вырастить ее в культуре: отделить клеточки эмбрионов друг от друга, отцентрифугировать и посеять в питательную среду. Если обработка выполнена удачно, вырастет живая ткань, с которой можно экспериментировать.
В этой лаборатории заботятся о судьбах будущих поколений: как изменяются Половые хромосомы под ударами ионизирующих лучей?
Американские генетики заметили, что у врачей-рентгенологов довольно часто бывают неполноценнее дети. То же самое наблюдалось у женщин, которым много раз делали рентгеноскопию живота или поясницы. У людей, облучившихся при бомбардировке Хиросимы, рождается вдвое больше уродов сравнительно с обычной нормой.
«Сравнительно с обычной нормой» — это и есть та печка, от которой пришлось танцевать группе медицинской генетики. В самом деле, каков постоянный уровень хромосомных заболеваний, не подстегиваемый радиацией?
Шарлотта Ауэрбах, профессор Эдинбургского университета, в своей «Генетике» описывает такой случай. Как-то на прием к американскому врачу пришел молодой негр. Он жаловался на слабость, изнурительные головокружения, обмороки. Врач взял кровь на анализ. Взглянув в микроскоп, он не поверил своим глазам. Красные кровяные тельца у молодого человека имели форму не шарика, а серпа. Эта тяжелая болезнь, названная серповидной анемией, сразу привлекла к себе внимание исследователей, и вскоре было установлено, что поражает она целые семьи, передаваясь от родителей к детям.
Долгое время врачи ничего не знали о причинах, порождающих наследственные недуги. Болезни косили людей из поколения в поколение. В одной семье, например, за 300 лет больше тысячи человек переболело хореей Гентингтона — тяжелым нервно-психическим расстройством. Сын Николая II Алексей страдал смертельной кровоточивостью — гемофилией. Корни недуга уходили довольно глубоко. Оказывается, у кого-то из предков английской королевы Виктории появился ген гемофилии. Через Викторию болезнь поразила ее сына, а через ее дочерей (женщины гемофилией не болеют) передалась мужчинам правящих семей Испании и России.
В последние годы ореол роковой неизбежности, веками окружавший наследственные болезни, поблек. Французский врач Лежен установил, что болезнь Дауна — следствие лишней хромосомы в 21-й паре. Было доказано «хромосомное происхождение» гемофилии, миэлолейкоза, некоторых заболеваний позвоночника.
Сейчас известно несколько сотен наследственных заболеваний. Среди них такие распространенные, как диабет, болезнь Дауна (врожденное слабоумие), глухота.
Конечно, далеко не все наследственные болезни — результат серьезных нарушений в хромосомах. Но отряд хромосомных заболеваний довольно велик. Болезнь Дауна, например, приходится на каждого из 600–800 новорожденных. Причем, в разных районах хромосомные аномалии распространяются по-разному. Серповидная анемия поражает в основном негров, некоторые индейские племена с Амазонки и народности, живущие у Средиземного моря. В Индии процент некоторых хромосомных отклонений оказался значительно ниже, чем в Западной Европе. Такая статистика помогает обнаружить причину хромосомных нарушений. Серповидная анемия явно тяготеет к малярийным местам. Высокий процент хромосомных < ошибок» в Японии объясняется, очевидно, обилием браков между родственниками.
У нас «хромосомной» статистики не было. Группа медицинской генетики института начала собирать материал. Сначала трудоемкую работу по сбору мазков и их анализу вели вдвоем Бочков и Севанькаев в одном из московских родильных домов. Но требовался географический размах. И нашлись добровольцы из Калуги и Тулы, студенты-медики из Свердловска. Поток стеклышек с мазками не иссякал.
— Пока мы проверили около 6 тысяч детей, — сказал мне Бочков. — По этим данным уровень хромосомных заболеваний в нашей средней полосе такой же, как в Европе, — 0,2–0,4 процента.
— Одни мужчины! Пятьдесят препаратов — и одни мальчишки! — с досадой воскликнула Рита, сгребая просмотренные стеклышки.
— Как мальчишки? Откуда вы знаете, что мальчишки?
Мне объяснили: в клетках девочки всегда две Х-хромосомы, определяющие пол. У мальчика одна Х-хромосома, а вторая У-хромосома. У девочек одна из пары Х-хромосом всегда выглядит как капелька полового хроматина. Мне дали посмотреть в микроскоп. Крохотное хроматиновое пятнышко было явственно заметно.
— Девочка! — сказала я.
— Сейчас посмотрим. — Рита полезла в свои записи.
Мне стало не по себе.
— Что вы ищете? Вы же сами говорили: если хроматин, должна быть девочка...
— Не всегда, — вмешался Бочков. — Собственно, по хроматину мы и определяем хромосомные отклонения. Предположим, в мазке, взятом из-за щеки новорожденного, есть хроматин. А в паспорте мазка ясно сказано, что взят он у мальчика. Значит, у ребенка ненормальный набор хромосом: лишняя Х-хромосома — тяжкое наследство от родителей. Эта болезнь называется синдромом Клайнфельтера. Мальчик с таким синдромом плохо развивается и обречен на бесплодие. Если же у девочки не обнаружено хроматина — значит не хватает одной Х-хромосомы. Это тоже тяжелая болезнь, синдром Тернера-Шерешевского — малорослость, отставание в развитии, бесплодие...
Жизнь невозможна без митоза — постоянного деления клеток. Если посмотреть в сильный микроскоп на делящуюся клетку, откроется удивительный мир. Крохотные хромосомы расходятся из пар поодиночке к разным полюсам. И там, у полюса, совершается потрясающий по совершенству обряд воспроизведения утраченных половин. Когда у каждого полюса снова по 46 половинок, клетка делится надвое.
Этот нехитрый процесс отрабатывался природой с тех самых пор, как на нашей планете зародилось первое живое существо. Казалось бы, никакие силы не могут нарушить абсолютную гармонию митоза. Но, увы, это не так. Под действием вредных факторов хромосомы иногда слипаются Друг с другом и не расходятся к полюсам. Образуются две увечные клетки. У одной не хватает хромосомы, у другой есть лишняя. Синдромы Тернера — Шерешевского и Клайнфельтера — результат нерасхождения половых хромосом, то есть 23-й пары. 0,15 процента человечества страдает от этих нерасхождений.
Передо мной в окуляре микроскопа рождается новая клетка. Хромосомы начинают расходиться к полюсам, как в церемонном контрдансе. Но что это? За одной из половинок потянулся, размазался мутный след. Другая пара слиплась и будто увяла. Обрывок изувеченной хромосомы прилип к оболочке клетки. Разруха, распад, умирание.
Это облученная клетка. Нескольких рентгенов было достаточно, чтобы разрушить, растоптать несравненную гармонию жизни.
У людей все время появляются какие-либо мутации — изменения, передающиеся по наследству. Из 50 000 половых клеток одна обязательно несет вновь возникающий ген гемофилии.
Эти мутации возникают по разным причинам. Одна из них — облучение. За 30 лет треть всех мутаций человек получает от естественного фона радиации и медицинских процедур. Десять рентгенов способны разом удвоить количество всех накопленных мутаций.
Генетики не просто констатируют факты. Изучая разрушительное влияние радиации, они помогают найти надежные средства защиты и вовремя предостерегают человека: то, что казалось безобидным, опасно! По настоянию генетиков допустимая доза облучения для тех, кто работает с радиоактивностью, была снижена в 7 раз.
— Давайте установлю ваш хромосомный баланс, — предлагал мне Севанькаев. — Да вы не бойтесь, сейчас это просто...
Раньше, чтобы определить, нет ли хромосомных аномалий, брали срез какого-либо органа или костный мозг. Теперь достаточно взять из вены десять кубиков крови. У Севанькаева есть специальные питательные среды. В них упрямые неделящиеся лейкоциты начинают делиться. И тут все выплывает наружу: поврежденные хромосомы, если они есть, делятся неправильно.
Простота этой методики позволяет организовать медико-генетические консультации. Вовремя обнаруженные хромосомные болезни поддаются лечению. Лечат гемофилию, болезнь Дауна, синдромы Тернера — Шезешевского и Клайнфельтера. Молодые же супруги, у которых в роду была склонность к тяжелым наследственным заболеваниям, а также люди, Подвергшиеся сильному облучению, получат возможность посоветоваться с врачом-генетиком, смогут ли они иметь здорового ребенка или лучше не рисковать.
Севанькаев не отходит от микроскопа. Количество опытов — далеко не последняя вещь для статистики. А выводы... Их с нетерпением ждут и биологи, и врачи, и физики.
Козлов же по-прежнему «сеет». Его задача — установить, какие хромосомные изменения возникают в искусственно выращенной ткани. Их нужно будет учесть до воздействия радиации. Науке необходима точность, особенно когда дело касается здоровья человека, его жизни.
С дрожжами связаны удивительные вещи. О них можно узнать в лаборатории Владимира Ивановича Корогодина. Это лаборатория «ветеранов» ИМР, ей стукнуло уже четыре года. Когда-то у одинокого дома на улице Курчатова собиралась небольшая группка людей — сотрудники одной-единственной лаборатории. Подходил маленький автобус «Латвия» с табличкой «ИМР» и забирал всех разом. Тогда было только начало, самое начало.
Владимир Иванович Корогодин заинтересовался пострадиационным восстановлением лет десять назад, вскоре после окончания Московского университета. Отработав по распределению зоотехником в Коми АССР, он вернулся на кафедру биофизики и занялся серьезными исследованиями. Недавно они увенчались кни?к-кой «Проблемы пострадиационного восстановления» и степенью доктора биологических наук.
При облучении в дрожжевых клетках калечатся хромосомы. Когда подходит момент деления, «больные» хромосомы не могут разделиться, и клетки гибнут. Наступает смерть. Можно ли ее предотвратить? Можно ли спасти облученные клетки, создав подходящие для «выздоровления» условия? Этот вопрос не был схоластичным: призрак лучевой болезни, уносящей сотни человеческих жизней, стоял за плечами экспериментаторов.
Может ли сбросить с себя радиационные «попадания» простенькая дрожжевая клетка? Чтобы ответить на этот вопрос, потребовалось немало лет. Сначала стало ясно: чтобы спасти клетку от гибели, нужно отсрочить момент деления. Это возможно, если подавить, скажем, азотистый обмен. «Заторможенная» клетка не может делиться, но она живет, лихорадочно сжигая углеводы. Провоцируется усиленный углеводный обмен.
Итак, первой успех был достигнут: обреченные клетки продолжали существовать. Но что все-таки станет с ними при делении? Ведь жизнь без деления, то бишь размножения, невозможна.
И вот дрожжи, перенесшие азотистое голодание, возвращали в нормальные условия. Часть клеток, конечно, гибла, но часть оставалась жить. Почему? Какие условия способствовали восстановлению истерзанной радиацией клетки? Усиленный углеводный обмен? Температурный режим? Время? А может, какое-либо дополнительное облучение? Это и была основная задача ученых: выяснить природу восстановления, найти оптимальный пострадиационный режим.
После долгих поисков нужный режим был найден. Эффект превзошел ожидания: клетки стали восстанавливаться массово, группами!
Когда-то Тимофеев-Ресовский вместе с физиком Циммером установил, что поражение организма зависит от количества радиационных «попаданий». Именно это количество определяет исход: чем больше попаданий, тем тяжелее лучевая болезнь.
Изучая процесс восстановления, ученые пришли к выводу, что он представляет собой как бы «негатив» облучения: при определенных условиях радиационные «попадания» начинают бесследно сниматься. Выяснилось, что восстановление снимает почти 30 процентов полученной дозы. Это примерно столько же, сколько снимают защитные вещества. Шансы на «выздоровление» у облученных дрожжевых клеток повысились в 10 раз! «Кривая выживаемости» резко метнулась вверх.
Медлить было нельзя. Опыты тут же перенесли на животных. Но здесь все было куда сложнее. Клетки тканей облученных животных гибли еще до деления. Почему? Где предел их выносливости? Как отодвинуть смертельный исход? И, наконец, можно ли вообще восстановить облученную ткань животного?
Опыты ставятся на куриных эмбрионах, на зародышах мышей и, конечно, на костном мозге.
Всемирно известна история югославских специалистов, Облучившихся при аварии реактора. Их лечили французские врачи, пересаживая облученным костный мозг здоровых доноров. Югославские атомники выжили. Такие случаи не единичны. И тем не Мейее нельзя сказать, что трансплантация костного мозга — надежный путь к выздоровлению. Прежде всего это временная мера. После инъекций выздоровление наступает довольно быстро. Но, окрепнув, организм ощущает постороннюю ткань и отторгает ее. Снова наступает ухудшение, больной начинает худеть, теряет аппетит, возобновляется кровоточивость сосудов. Наконец повторная трансплантация становится необходимой. А потом все повторяется сначала.
Ученые ищут самый надежный выход — добиться восстановления пораженного костного мозга. Этой проблемой среди «корогодинцев» занимается группа Е. Кабакова. Кабаков недавно защитил диссертацию по восстановлению дрожжей, облученных ультрафиолетом. Теперь его внимание полностью поглощено крысами. Крыс облучают и следят за развитием лучевой болезни. Все идет, как в любом организме: сначала гибнут лимфоциты — и животное становится беззащитным, потом — очередь за лейкоцитами — белыми кровяными тельцами и тромбоцитами, ответственными за свертываемость крови. Последними гибнут эритроциты — красные кровяные шарики.
Изучение костного мозга идет развернутым фронтом — от хромосом до состояния целого организма. Возможно, в процессе исследования ученые выяснят, что восстановить костный мозг нельзя. Но сейчас они твердо уверены в обратном. От их «да» или «нет» слишком многое зависит.
А пока гибнут под лучами сотни куриных эмбрионов, мечутся по клеткам крысы со звучными именами Вистар и Август.
— Мозг можно восстановить, я думаю, можно, — упрямо повторяет Кабаков.
Наука начинается с человека. Наивно предполагать, будто можно построить здание, выделить средства, набрать штат —> и готов научный центр. Центр определяется человеком. Вокруг него выкристаллизовывается группа, лаборатория, институт. Нити свежих научны# идей — единственное, что может связать коллектив в научное целое. Здесь центром был «дед».
В тридцатые годах, когда многие его нынешние сотрудники еще беспрепятственно ходили под стол, Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский выступал на международных конгрессах и имел мировое признание. Различные академии щедро одарили его почетными титулами. Своего мнения о титулах Николай Владимирович не изменил: «Все это дурь, от этого люди только портятся и перестают работать».
Жизнь его сложна, как бывает сложен путь ученого, не знающего компромиссов.
Впервые я увидела Николая Владимировича на философской конференции. Он никогда не жалел своего времени и поэтому никогда его не терял. Слушал Николай Владимирович внимательно и уважительно, хотя многое должно было его раздражать.
Потом он вышел на трибуну и сказал, что пора бы ставить философию на тот уровень науки наук, о котором радели еще «древнеримские греки»: «Определяйте общие законы развития, а уж в том, как потрошить хромосому, мы, грешные, сами, скрипя, разберемся...»
Зал слушал «деда» слегка смущенный. Подобное смущение мне не раз приходилось видеть и потом, когда он начинал говорить. Этот ироничный человек видел вдвое острее и дальше других. А интересовало его решительно все.
Как-то в конференц-зале института известный ученый, рассказывая о явлении регенерации, упомянул о до сих пор неразгаданном феномене: на стадии «шванцкносте» у головастика делают зарубку в области будущего хвоста, и эта зарубка чудесным образом передается по наследству. Николай Владимирович вскочил, заметался по залу, засыпал профессора Вопросами. Он весь сгорал от нетерпения и любопытства. Потрясенно рассматривал фото загадочного головастика: «Да-а-а!» И потом, когда все разошлись, они с Корогодиным еще долго осаждали докладчика, как дотошные студенты-первокурсники. Крик стоял по всему этажу.
На следующий день, собравшись на семинар в кабинете «деда», сотрудники лаборатории от обычных дел вдруг соскользнули к злополучному головастику. Долго скрипел о доску мел, сыпались предположения: «Очевидно, выщерблена информация...» То и дело смеялись. «Сурьезность по природе своей антинаучна и годится для заделывания только мелких дырок в науке», — считает Николай Владимирович. Сам он подхватывает и научно пытается объяснить любую странность, кажущуюся на первый взгляд курьезом. Среди шуток, между делом, он щедро разбрасывает идеи, которые годятся на диссертацию, монографию и даже многолетнее исследование.
Ходит «дед» быстрее всех в отделе — стремительно, чуть подавшись вперед, отгребая воздух, как пловец, ладонями опущенных рук. В походке — выбранный им ритм жизни. «Режим? Нет у меня никакого режима. Работаю до одиннадцати вечера, а потом читаю в свое удовольствие. Усталость, нервное перенапряжение, как любят теперь говорить, — все это чушь, глупые, клистирные теории. Хочется тебе спать — ну и спи, только не ной потом, что времени не хватает, работа заела. Я приучился спать по пять часов. Врачи говорят, что нужно восемь. А почему не девять, не десять?»
Наука забирает всю жизнь. Гигантская работоспособность адекватна таланту. «Надо работать, а не сидеть и не ждать, придет ли в голову что-нибудь гениальное, или ни черта лысого не придет».
Юность бросала его то в красную конницу, то в банду батьки Гавриленко, гнавшего немцев с Украины. Но, возвращаясь в Москву, худой, ободранный, черный от ветра, он снова садился за книги. Вперемежку с боями был закончен Московский университет. Приходилось нелегко. У зоолога Тимофеева-Ресовского была подозрительная по тем временам биография: дворянин, сын известного инженера, построившего 10 000 километров российских железных дорог. Его взяли грузчиком в Центропечать — надо было где-то подрабатывать, А вечером Николай Владимирович отправлялся в Институт Экспериментальной биологии Н. К. Кольцова, того самого, чьи классические эксперименты по клетке, сделанные в начале века, до сих пор цитируются во всех учебниках.
По образованию Николаи Владимирович зоолог. «Насекомость всякую терпеть не могу. И вот оказия какая — сорок лет занимаюсь дрозофилой». Крохотную плодовую мушку привез в Москву в 1922 году американец Мёллер. Генетика стала популярной. Тогда в генетику вместе с Николаем Владимировичем пришла по-королевски высокая, решительная блондинка. Биологи хорошо знают работы Елены Александровны Тимофеевой-Ресовской. Вот уже больше сорока лет эти два энергичных человека идут рука об руку — в науке и в жизни.
Генетика — совершенно точная наука, — говорит Николай Владимирович, именно на генетическом уровне все в биологии более или менее ясно». Он был одним из первых, кто напрочно связал свою работу с точнейшими расчетами математиков и физиков. На научных трудах его имя стоит рядом с именами Циммера, Дельбрюка, физиков-теоретиков из копенгагенской группы Бора.
В 1925 году знаменитый немецкий физиолог Фогт, изучавший мозг Ленина, предложил взять кого-нибудь из молодых русских ученых для стажировки в свой институт. Кольцов и Семашко рекомендовали Тимофеева-Ресовского. Через несколько лет Николай Владимирович возглавил в окрестностях Берлина большой институт генетики. Когда у нас начались гонения на генетиков, Кольцов посоветовал Тимофеевым-Ресовским задержаться в Германии. А потом возвращение стало невозможным: наглевшие день ото дня фашисты следили за русскими учеными. Тщетно пытались немецкие генетики скрыть семью Тимофеевых-Ресовских от глаз гестапо. Старший сын Николая Владимировича погиб в концентрационном лагере. То были страшные, мучительные годы. Потом, после возвращения, самые горькие и несправедливые слова о предательстве, лагерь, катастрофическое падение зрения, — все это было куда легче: Родина вернулась к нему, все остальное было неважно.
У Николая Владимировича около 250 работ. Многие из них и по сей день остаются руководством в разных областях генетики.
Сам Николай Владимирович уже многим недоволен в прежних своих работах «Надо бы засесть за ревизию принципа попадания. Все учесть, что появилось новенького. Вот соберемся как-нибудь с Володенькой Корогодиным и нацарапаем книжицу. Сам я чернилами писать с гимназии не обучен — одни кляксы ставлю...»
«Дед» увиливает от вождения ручкой по бумаге не только потому, что мысль его всегда обгоняет пальцы: он Плохо видит в последние годы. Даже читать приходится через лупу.
Первое, что заинтересовало в генетике молодого зоолога Тимофеева-Ресовского, было фенотипическое изменение признаков у дрозофилы, или, проще говоря, не-наследственная изменчивость организмов. Проблема оказалась увлекательной и трудоемкой: как проявляются наследственные признаки во времени? Эксперименты, поставленные начинающим генетиком, были оригинальны и точны. Выводы неожиданно значительны. Работы, появившиеся в 34-м и 40-м годах, до сих пор остаются классическими.
В начале тридцатых годов имя Тимофеева-Ресовского было уже широко известно. Его доклад об обратных мутациях на Всемирном генетическом конгрессе 1932 года вызвал сенсацию.
Мутация — Наследственное изменение генов, мелких частей хромосом. Мутационный процесс идет беспрерывно. Но очень трудно уловить точечные изменения в наследственном механизме, чреватые порой изменением целого вида. Тимофеев-Ресовский был одним из первых, кто применил ионизирующее излучение для повышения процента мутаций.
В те годы появилась работа Мёллера, положившая начало радиационной генетике. Мёллер писал о влиянии ионизирующих лучей на мутации у дрозофилы. Тимофеев-Ресовский идет дальше: он выясняет количественные основы биофизики излучений. К нему на помощь приходят физики-теоретики и математики. Появляется серия блестящих работ. А к концу сороковых годов, одновременно с англичанином Ли, Тимофеев-Ресовский и физик Циммер излагают основы биофизического анализа мутационного процесса и первичных пусковых механизмов при излучении. В 47-м году выходит известная книга «Принцип попадания в биологии». Отношение «радиация — жизнь» выясняется с немыслимой прежде широтой и точностью. За Тимофеевым-Ресовским прочно закрепляется слава одного из основателей радиобиологии.
В 26-м году учитель и друг Тимофеева-Ресовского С. С. Четвериков опубликовал статью «Некоторые моменты эволюционного учения с точки зрения современной генетики». Эта статья подвела прочный генетический базис под весь эволюционный процесс. Четвериков доказывал, что основные эволюционные преобразования не что иное, как результат тех самых точечных мутаций, что происходят в генах. Если мутация выгодна данному виду, она не пропадет: естественный отбор поможет ей закрепиться. Николай Владимирович одним из первых почувствовал значительность только что зародившегося направления. Уже через год появляется его первая работа по генетическим механизмам эволюции. Эта проблема занимала его много лет, и он снова и снова к ней возвращался. Тимофееву-Ресовскому и Добжанскому принадлежит термин «микроэволюция», обнажающий генетические корни эволюции.
С конца тридцатых годов Николай Владимирович вместе с Еленой Александровной, Борном и Качем занимается радиоактивными изотопами. Радиоизотопы интересуют его с двух сторон: как распределяются те или иные элементы в органах и тканях живых существ и какова вообще судьба этих элементов в биосфере? Последнее приобрело сейчас особую значимость в связи с загрязнением планеты радиоактивными осадками. Работы, проведенные с радиоизотопами в Германии и на Урале, сейчас широко известны.
Биологические исследования ведутся на четырех уровнях: молекулярно-генетическом, организменном, популяционном и на уровне целых сообществ — биоценозов. Отдел Тимофеева-Ресовского охватывает все эти уровни. Причем исследователи отнюдь не ограничиваются только экспериментами С помощью известных математиков решаются такие теоретические проблемы, как, например, равновесие в сообществах.
Научная жизнь Николая Владимировича редкостно плодотворна и глубока. Было бы непростительной самонадеянностью пробовать втиснуть ее в пару страниц. О работах профессора Тимофеева-Ресовского еще много напишут, основательно и подробно. Я позволю себе ограничиться этой коротенькой справкой.
«Знаете, — сказал мне как-то Николай Владимирович, — есть такая пословица: «Никогда не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня». Я поступаю наоборот: никогда не делаю сегодня того, что может ждать до завтра. Это избавляет меня от массы ненужных дел».
Жизнь Николая Владимировича напряженка и насыщенна, какой и была задумана в молодости. Громадный отдел с неохватной тематикой. Собственная исследовательская работа. Лекции в Московском университете для физиков, обзоры по генетике на Калужской опытной станции, доклады, коллоквиумы. То он мчится в «Вопросы философии»: «Надо раздолбать одну похабную книжонку». То вступает в сложные переговоры из-за редкостных книг: «Всякая недвижимость, кроме книг, вредна...»
Живопись близка Николаю Владимировичу, как и литература. Ему мало просто любить Александра Иванова, Ван-Гога, Делакруа. Для него невыносима мысль, что кто-то рядом, может быть в его лаборатории, ходит себе и не любит ни Иванова, ни Ван-Гога. В самые тяжелые годы, на Урале, он собирал сотрудников и вдохновенно рассказывал им о гениальном флорентийце да Винчи, о Нестерове и Рублеве. Постепенно эти рассказы превратились в события, собиравшие широкую аудиторию и напрочно входившие в память слушающих.
Очевидно, не только талант ученого надо иметь, чтобы вот так, появившись где-то, сразу становиться центром. притяжения для людей!
Восемь лет в местечко Миасово, что в Ильменском заповеднике на Урале, съезжались со, всей страны биологи, математики, физики. Здесь, в шести деревянных домиках, располагалась на лето группа радиобиологов Тимофеева-Ресовского. И учинялись знаменитые «Миасовские трепы», на которых прокормились, в смысле научных идей, сотни специалистов. На берегу озера, смеясь и споря, ученые обсуждали новейшие направления в биологии, прокладывали мосты между кибернетиками и биологами, физиками и генетиками.
Николай Владимирович создал большую, серьезную школу, ее влияние давно перешагнуло границы одной страны. Дельбрюк, бывший его сотрудник, положил начало целому направлению в Америке. Циммер и Борн руководят радиобиологическими центрами в Германии. Да и вообще трудно назвать цивилизованную страну, где не были бы известны работы Тимофеева-Ресовского.
Наука начинается с человека.
— Про Медведева, конечно, слыхали, про онтогенез — ни боже мой? — иронически покосился «дед», стремительно увлекая меня по коридору.
Жорес Александрович Медведев — высокий, тонколицый, кажется усталым. Он из тех, кто делает науку беспрерывно, без всяких «окошечек» на отдых. Время уплотнено под прессом организованной воли.
Однажды на всесоюзном семинаре по биологии темпераментный физик-теоретик из Московского университета убеждал меня:
— Поймите, никто не обязан учить сложившихся биологов физике и математике. Ученый всего достигает сам, иначе ему просто нечего делать в науке.
Молодой профессор, очевидно, знал, что говорил: в недавнем прошлом он сам преподавал математику в вечерней школе на Украине. Наверное, в самом деле сейчас, когда Приличное знание одной области требует пристального знакомства с тремя-четырьмя соседними, успех зависит от самого человека — от его жажды знать, от напористости и, конечно, одаренности. Научить быть ученым нельзя, этого не сделают и самые подробные университетские программы.
Медведев кончал Тимирязевку, агрохимический факультет, писал диссертацию по полу растений, а потом стал биохимиком, подчинил себе ювелирные методы химического эксперимента — без всяких подсказок, сам.
Тут был тривиальный вариант: «С детства мечтал быть...» Жорес зачитывался книжкой Мечникова «Этюды о природе человека». Там говорилось об удивительных вещах, например, о том, что можно победить старость, которая не что иное, как тяжелая болезнь. Став взрослым, Жорес решил узнать, что это за болезнь. Для этого надо было вскарабкаться на вершину, к которой устремлялись тогда только немногие храбрецы. Вершина звалась биохимией.
Год за годом продолжался утомительный штурм. Клетка начала поддаваться ученым. Оказалось, что она, как и сам организм, имеет свою молодость, зрелость и старость. Это сказывалось прежде всего на качестве клеточной продукции: чем старее — тем хуже.
Некоторые думают, что хромосомы со всезнайкой ДНК, дающей «команду» на построение нового организма, — святая принадлежность только половых клеток, клеток, обеспечивающих потомство. Это не так: полный хромосомный набор есть в каждой из бесчисленных клеточек нашего организма. И это не пустое расточительство — мудрая ДНК играет роль регулятора и наставника, распоряжается синтезом белков: в печени — такой-то, в селезенке — такой. В соматических (неполовых) клетках ДНК проявляет только определенную часть своих свойств: знающий дюжину языков в Англии говорит по-английски, в Испании — по-испански. Любое ослушание приказов ДНК — болезнь. И самая неизбежная из них — старость, когда количество «ошибок» достигает своего апогея.
«Не является ли деградация — старение — столь же организованной, как и поступательное развитие — созревание? Не толкают ли организм вниз те же наследственные силы, которые поднимали его вверх по пути развития? Не выдает ли ядро наряду с биохимической информацией и дезинформацию?.. Не заведены ли «биологические часы» на весь цикл жизни — от оплодотворения клетки до смерти?» — писал Медведев.
ДНК через подвижную РНК передает свои указания белкам. И если белки получаются искаженные, то не нарушения ли наследственной информации тому виной?
— Вы уже были в группе медицинской генетики? — поинтересовался Жорес Александрович. — Они исследуют действие радиации на наследственную информацию. Для нас же радиация — пока только метод.
Мы спустились на первый этаж и ходили по огромному залу центрифужной. Громоздкие машины, тихо посапывая, прислушивались к тому, что творится у них внутри. А внутри были маленькие пробирки, разогнанные до многих тысяч оборотов. По простому физическому закону центробежных сил, столь досаждавшему нам в школе, отделяются друг от друга клеточки разных тканей. Нужны эритроциты — пожалуйста, клетки почек — тоже можно. Все это поставляют сюда облученные породистые крысы, похожие на золотистых хомячков, и лягушки, дремлющие, призадернув пленкой глаза, до поры до времени в институтском виварии.
— Облучатели пока неважные, — посетовал Медведев, кивнув в окно на белый «изотопный» корпус. — Нельзя точно рассчитать дозу, подвергнуть животное малому хроническому облучению.
— Зачем же обязательно малому?
— Это естественней, в жизни любое живое существо так или иначе облучается. Сильно ж облучаются немногие, и это серьезное отклонение от нормы.
Медведев приоткрыл дверцу самой большой центрифуги, взял одну пробирку, посмотрел ее на свет, и мы вышли из холодного зала в длинный, приземистый коридор, вполне пригодный для съемки фильма из жизни атомников.
У человека миллиарды разных клеток. И может случиться, что одна из тысячи будет вырабатывать ненормальный белок. Эти клетки аномальны, больны. Если скорость их деления остается обычной, в организме появляется мозаичность: вместе со здоровыми клетками живут клоны больных. Бывает и хуже: поврежденные клетки делятся с лихорадочной быстротой, растет опухоль, часто злокачественная — рак, саркома.
Биохимики стараются постичь, какие же зловредные механизмы управляют возникновением и размножением аномальных клеток. На живое существо всегда действуют сотни самых различных факторов: условия жизни, болезни, облучение. Но влияют они на каждого по-разному. Очевидно, есть какой-то особый биохимический механизм, регулирующий повреждаемость молекулярных структур. У одних они более устойчивы, у других легко ранимы.
Здесь появляется проблема эксперимента. Отклонений, порожденных генными мутациями, не занимать стать даже у тех, кто считает себя вполне здоровым. Но ведь это живые люди, и эксперимент ограничивается самыми узкими рамками. Конечно, можно ставить опыты на животных. Но и тут подкарауливают затруднения: не так-то легко выявить у крысы или лягушки те или иные мутации, еще сложнее следить за их последствиями — эксперимент затягивается на многие месяцы.
Вот тут и пришла на помощь биохимикам радиация. Обостряя, гиперболизируя разрушительные процессы, происходящие в организме, она дает возможность в короткие сроки увидеть то, что совершается обычно годами. Несколько сильных радиационных «попаданий» могут выбить из хромосомы столько же информации, сколько унесут десять лет весьма напряженной «жизни. Таким образом ионизирующий луч помогает приоткрыть таинственную завесу над клеточными процессами.
— Чтобы повредить хромосому, нужно немало радиационных «попаданий», — Медведев порылся в столе и извлек фото, запечатлевшее погибшую хромосому. — Видите, здесь явственный разрыв... Так вот, чтобы «видимо» изувечить хромосому, Нужно много попаданий. Чтобы нарушить какую-либо ее функцию, достаточно порой одного. Вы не увидите такое повреждение под микроскопом. Его способны уловить только биохимике в продуктах пораженной клетки появятся странности — измененные молекулы ферментов и белков. Изучая эти странности, мы постигаем загадки поведения тех самых аномальных клеток, которые нас интересуют.
— А как же со старостью? — спросила я, заметив на полке работы Мечникова.
— Вот когда лучи помогут нам уловить механизм повреждаемости клеток, — задумчиво ответил Жорес Александрович, — мы сможем бороться и со старостью. Хотя это и звучит парадоксально: радиация в борьбе за вечную молодость...
На старых нотах «Революционного этюда» Шопена есть указание исполнителю: «Быстро, с блеском», через страницу: «Быстро, насколько возможно!» и чуть ниже; «Еще быстрее!». Помню, меня потрясло это страстное и невыполнимое — быстрее, чем можешь. Очевидно, у человека, при самом предельном напряжении, всегда остается чудесный запас для самых невыполнимых «еще быстрее», «еще лучше», «еще умней».
Побывав в лаборатории Медведева, думаешь, что это предел точности: биохимики на коне и тогда, когда бессильны мощнейшие микроскопы.
— Видите ли, биохимические методы иногда недостаточно точны, — это было первое, что я услышала от заведующего лабораторией иммунологии.
Кирилла Павловича Кашкина я заметила еще в первый день, когда он, возвышаясь над остальными светловолосой, красиво посаженной головой, проследовал, шагая через три ступеньки, к себе на пятый этаж. Но почему-то фамилия Кашкин, много раз слышанная в институте, никак не увязывалась с этим крупным человеком, напоминавшим древнего викинга, отшлифованного высшим образованием.
— У Кашкина были? — строго осведомлялся «дед», натыкаясь с размаху на меня где-нибудь в коридоре. Но, запутавшись в дебрях второго этажа, я никак не могла добраться до пятого. — Ступайте, он вам всяких премудростей порасскажет. Но не забудьте спросить, чем все сие интересно, в-пятых...
«Дед» всегда задавал этот коварный вопрос, когда рассказчик зарывался в груде научных подробностей. «Ну, это, во-первых, то — но-вторых, а чем сие интересно, в-пятых?»
Кашкин встретил меня с прохладцей. Как все молодые ученые, он был недоверчив к журналистам и, рассказывая, старался быть элементарным.
— Знаете, что такое иммунитет?.
— Способность организма защищаться.
— Правильно, — одобрил Кирилл Павлович. — Так вот мы, иммунологи, отталкиваемся как раз от этой способности защищаться...
Кашкин по образованию врач, кончал институт «на брегах Невы» и там же «защитился по действию излучений на микробов»; потом он стажировался полгода в Париже и, наконец, по конкурсу занял место заведующего лабораторией в Обнинске. Кашкин, конечно, очень молод для заведующего лабораторией: ему чуть-чуть за тридцать. Но «дед» считает Кирилла Павловича одним из самых перспективных сотрудников.
Один инженер-металлург, увлекшийся проблемами биологии, начертил у нас в редакции забавный график. У каждой науки, говорил он, есть свой возрастной пик. У математиков он близок к отрочеству и приходится на 18–25 лет, у физиков-теоретиков чуть дальше — на 25–27. У химиков этот пик достигает вершины в 40, а у биологов — где-то в 50. Сейчас, — добавил он, — науки стремятся к взаимопроникновению, и пики химиков и биологов значительно передвинулись...
«Вон как передвинулись!» — я поглядываю на Кашкина, промеривающего двумя шагами туда-обратно свой тесный кабинет. Этот тридцатилетний врач уже уверенно работает в биологии. Очевидно, по мере того, как наука из описательной превращается в точную и груды материала, прежде разобщенного, все точнее кодируются математиками, «возрастной ценз» резко падает. Кирилл Павлович из этого нового поколения, принявшего математизацию и методы химии.
«Мы идем пока что на ощупь», — признаются врачи, лечащие лучевых больных. Чтобы победить лучевую болезнь, надо точно знать, где и как разбойничает в тканях радиация. Первые тропочки в «золотых потемках» организма пробили биохимики. Они определяли состояние клеток по их продукции: если появился странный белок, значит где-то нарушена жизненная информация. Но и биохимики не раз становились в тупик: уж слишком ничтожны бывали аномалии, приводящие к тяжелой расплате. Порой биологи интуитивно чувствовали, что должно быть, не может не быть в организме после-радиационного нарушения. Но как его обнаружить, если оно ускользающе мало?
И тут ученые вспомнили о безупречно отработанном, сотнями поколений проверенном тончайшем механизме иммунитета. Может быть, он поможет? Внутренние стражи организма откликаются на самые ничтожные вторжения, неуловимые для чувствительнейших препаратов. Не попробовать ли, в самом деле? Ведь поймать начавшееся разрушение в зачатке — это уже ключ к спасению.
Кролику, безобидной шиншилле, впрыскивают сыворотку крысиной крови. Организм кролика поднимается на дыбы, вырабатывается антисыворотку, в которой каждому крысиному белку противостоит свое антитело. Скажем, двадцать четыре белка — двадцать четыре антитела. Антисывороткой мощно «проявлять» кровь облученной крысы.
Кашкин отвел меня к смуглой, энергичной девушке, «Вот и наша Света Александрова», сказал он, будто представлял мне академика. Уважение в лаборатории взаимно шеф ценит своих сотрудников.
Света «проявляет» кровь облученным крыс. Узнав о баснословной точности иммунохимии, в побаивалась, вдруг увижу головоломную установку, в которой мой неподготовленный мозг не сможет разобраться.
— Где же установка для фореза? — спросила я у Светы, едва мы успели познакомиться.
— А вот, — Света кивнула на длинную коробку из прозрачного органического стекла, в которой стояла какая-то жидкость. К коробке тянулись провода. «На одном конце плюс, на другом — минус, прикинула я, жидкость в коробке под действием поля, потому и называется все это электрофорезом. Но что же все-таки и на чем должно здесь проявляться?»
— Форез еще не идет, — сказала Света. Сейчас я начну...
Она взяла капиллярчик и покапала в крохотные отверстия в крышке ящика прозрачную крысиную сыворотку.
— Здесь жидкий агар, ну, вроде желатина, вы знаете. Сначала вносится крысиная сыворотка, потом на нее действуют антисывороткой...
Я то и дело поглядывала на прозрачный ящик, но там ничего примечательного не происходило.
— Напрасно ждете, — перехватив мой взгляд, сказала Света, — я забыла предупредить: форез идет долго, много часов, иногда и спать здесь приходится...
Под действием электрического поля крысиные белки располагаются в агаре в строгом порядке: одни — к одному полюсу, другие — к другому. Когда на белки действуют антисывороткой, происходит сложнейшее взаимодействие, и на пластинке агара прорисовываются тонкие белые дужки. Сколько белков участвовало в «сражении», столько будет дужек. Дужки слабые, едва заметные, но от Светы не укрывается ни одна. «Одна, две, десять, двадцать четыре». Теперь в новую порцию агара снова вносят крысиную сыворотку, но уже от облученного животного. Снова проявляют ее антисывороткой. И, как прежде, на высушенной пластинке агара проступают знакомые дужки. Я долго рассматриваю пластинку, которую Света вручила мне с победно-торжествующим видом.
— По-моему, все совершенно одинаково.
— Ну что вы! — Света забрала у меня пластинку. — Неужели не видно, что вот этой дужки совсем не было, и этой тоже...
— Не было, — согласилась я, разглядев наконец микроскопические белые хвостики.
— Так это же значит, что в крови облученной крысы появилось два новых белка! Поработала радиация.
Вот оно что! Я с уважением взглянула на прозрачный ящик с клеммами, подаривший Свете такое открытие. Здесь, как на столе судебного эксперта, найдены первые улики разбоя, учиненного радиацией. Вот они, эти улики, — две крохотные белые арочки, два дополнительных белка, которых нет у здоровой крысы. Либо где-то расколот белок, либо поврежденная клетка стала выбрасывать в кровь какой-то тканевый белок, либо же облучение привело к появлению нового белка.
Теперь исследователям предстоит установить, куда нанесен удар. «Бродячий» белок осторожно соскребают и подвергают анализу. Сначала его сравнивают со всеми известными белками крысы — может, действительно это осколок белка почки или печени. Если нет, начинается поиск клеток, породивших «искаженный» белок. Так постепенно, шаг за шагом, ученые подбираются к основному — механизму действия радиации в организме.
Иммунохимики — чуткие часовые. Они ловят самые ничтожные отклонения в белке с точностью до пятого знака грамма.
Форез с сывороткой крови Светой фактически освоен. Юра Кулиш, тот самый упрямец, что полгода проработал на «птичьих правах» (он зоотехник и в его иммунохимический талант сначала не очень верили) и добился-таки признания, решил расширить применение фореза. Он изучает мочу облученных крыс: там тоже должны быть осколки белка, разрушенного радиацией.
— Это не человек, а ходячее упорство, — сказала о нем Света. — Сами понимаете, какая у Юры работка...
Юра начал свой эксперимент полгода назад. Сейчас все готово для фореза. «Вот если б обнаружить лишних дужек пять», — мечтает он.
— Может, тогда ты хоть чуточку разгрузишь холодильник, — бросает Света. — Подумать только, заполонил пробирками целый этаж...
Юра не только использует чужую площадь, иногда, именем науки, он экспроприирует пробирки, куски резиновых трубок и даже мотки кабеля, валяющиеся, по его понятиям, без дела.
— Если Кулиша не угомонить, он стащит к себе весь институт, включая электронный микроскоп и самую тяжелую центрифугу, — посмеиваются в лаборатории.
— Четыре новых дужки, иначе и возиться не стоило, — бормочет Юра, налаживая форез.
Биологи стоят сейчас у самой ответственной грани:, жизнь и радиация. Их бессонные часы сокращают расстояние между поиском и решением. Простаивая ночи в лаборатории, они ищут пути к спасению тех, кому мы бессильны помочь сегодня.
Молодой математик, медлительный, погруженный в себя, как большинство математиков, изничтожал мелом маленькую, беззащитную школьную доску. Доска отшатывалась под напором чудовищных формул, но пишущий крепкой ладонью подхватывал ее и возвращал на место. Наконец, под проливным меловым дождем доска покорно вместила в себя математический узел живого сообщества. Виртуозные выкладки кибернетиков, применяемые в теории игр, хитроумнейшие математические атаки, головокружительные логические догадки — все было брошено в ход, чтобы выразить и объяснить существование вида, простого, ничем не примечательного вида — вроде волков или гусей. Вся звериная жизнь — с рождением, поисками еды, борьбой за существование, смертью — фокусировалась и прессовалась в неуклюжую, ощетинившуюся греческими буквами формулу.
— Теперь, мне кажется, всё логично, — тихо сказал математик и бросил мелок на стол.
«Дед» пробежался мимо доски, цепко глянул из-под лохматых бровей в белый водоворот значков:
— Красиво, но надо проверить экспериментально.
Наука не терпит небрежности, все проверяется неумолимой меркой математики. «Скоро запрограммируют весь мир» — обижаются поклонники волюнтаризма и беллетристики. Они обижаются, но всерьез не верят своим словам. «А ведь запрограммируют, ни кусочка не оставят!» — думала я, следя за рукой математика, снова принявшегося за доску и мел. Все рано или поздно подчиняемся разуму, даже грозные гамма-лучи.
— Ионизирующее излучение, которым вы интересуетесь, — сказал, заметив меня, Николай Владимирович, — многое открыло нам в биологических процессах. Сложность узнанного, как видите, упрощается математикой. И вообще, запишите себе, генетика и сейчас — совершенно точная наука. Но, погодите, скоро то же самое мы скажем о любом разделе биологии и медицины.