Только теперь Ксения Ивановна поняла, что время может тянуться нестерпимо долго, как бесконечная серая нить. Раньше она этого не замечала.
Работа курьера в редакции большой городской газеты приучила ее к быстроте, расторопности. Типография находилась далеко от редакции, но Ксения Ивановна, маленькая, худощавая, похожая на подростка, много раз в день легко преодолевала это расстояние.
Она не ходила, а летала. В руках у нее был видавший виды, но еще крепкий кожаный портфель, в котором она носила гранки и, деловито им помахивая, она торопилась, торопилась...
Ксения Ивановна любила свою работу, ей было приятно сознание причастности к такому важному делу, как выпуск газеты.
Второй курьер, двадцатилетняя Элла Петрова, была куда медлительнее и довольно часто получала замечания от работников редакции, когда запаздывала из-за того, что по дороге останавливалась то с подружкой, то со знакомым парнем.
Закончив свой рабочий день, Ксения Ивановна спешила домой, где ее ждала парализованная мать. По дороге забегала в магазин за продуктами.
И дома она делала все с такой же быстротой: как по щучьему велению разгоралась плита, весело стреляли в ней сперва березовые поленья, потом антрацит, весело клокотал суп, весело шипело масло на сковороде.
А когда все было сделано — накормлена и причесана на ночь мать, перемыта посуда, закончена очередная постирушка, начинались те блаженные два-три часа, которых целый день ждали мать и дочь. Ксения Ивановна садилась в древнее мягкое кресло у постели больной и начинала читать вслух. Они прочитывали свежий номер газеты, потом принимались за журналы и книги.
После того, как у старушки смыкались веки и она начинала тихо посапывать, дочь еще некоторое время читала, потом выключала свет.
— Скучно тебе, доченька, так жить. Каждый день одно и тоже. Хотя бы ты в кино или в театр сходила, — говорила Мать.
— Что ты, мама! О какой скуке ты говоришь? Разве мы с тобой, читая книги, не путешествуем по всему миру? Даже в космосе побывали, — возражала дочь.
Мать с любовью и грустью смотрела на уже поблекшее лицо дочери, на сеть морщинок у глаз, на седые пряди в темно-русых волнистых волосах.
«Из-за меня вековухой осталась Ксения, не вышла замуж. Я ее по рукам и ногам связала...» — эта навязчивая мысль угнетала мать. Чаще всего она появлялась в те часы, когда Ксения Ивановна была на работе, и тогда старушка горько плакала и звала свою смерть, чтобы развязать руки дочери.
Но стоило матери услышать звук поворачивающегося в замочной скважине ключа, как она торопливо утирала слезы левой, не тронутой параличом рукой, и улыбкой безграничного обожания встречала дочь. А потом весь вечер, не отрывая глаз, следила за каждым движением Ксюши, за тем, как ловко хозяйничает она в их маленьком, всего из одной комнаты, домике, построенном тридцать лет назад покойным мужем, отцом Ксюши.
Так шли годы. Жизнь текла по раз и навсегда намеченному руслу, пока не умерла мать Ксении Ивановны.
И вот тогда все стало не так и не то. Как будто из жизни выпал стержень, вокруг которого наматывалась пряжа дней.
Ксения Ивановна по привычке спешила домой, но, придя в опустевший дом, не знала, чем ей заняться, с чего начинать дела. И часто ночь заставала ее сидящей в пальто и ботах в нетопленной комнате у стола, на котором лежала сумка с невынутой провизией и громоздилась несколько дней немытая посуда. Не для кого было топить, готовить, мыть.
Вскоре после смерти матери пришла болезнь. Сначала Ксению Ивановну уложил в постель вирусный грипп, потом начался радикулит.
Домик стоял в конце глухого переулка на окраине города. С соседями у Ксении Ивановны еще при жизни матери дружбы не получилось. Пробовали веселые соседки приглашать Ксению Ивановну в гости на праздники, но она всегда отказывалась, не хотела оставлять мать одну.
Соседки разобиделись: «Гордая какая! В редакции работает, книжки до полночи читает, с нами знаться не хочет», — говорили они между собой.
То, что Ксения Ивановна после смерти матери не устроила поминок, вызвало их полное отчуждение.
В редакции к заболевшей курьерше решили прикрепить Эллу. В месткоме все сошлись на том, что Элла живет в семье на попечении матери, имеет много свободного времени и поэтому именно ей надо поручить уход за больной Казанцевой.
...Бесконечно тянулись часы и дни. Невыносимо ломило лоб, стреляло в поясницу.
Ксения Ивановна лежала с закрытыми глазами под теплым, еще матерью простеганным одеялом, слушая приглушенное радио.
Открывая глаза, она видела перед собой лицо матери: задрапированный черным крепом портрет висел на стене, напротив кровати.
— Как же тебе было тяжко одной, моя родная, когда я уходила на целый день, — говорила Ксения Ивановна, глядя на доброе лицо.
Вспоминала, как появился в доме этот Портрет. Мать тогда еще была здорова, работала в швейной мастерской, а Ксюша, молодая восемнадцатилетняя девушка, только что поступила курьером в редакцию. Перед первой получкой Ксюша потихоньку вынула из семейного альбома лучшую фотографию матери, отнесла к фотографу и упросила срочно сделать ко дню рождения матери портрет.
Когда мать в этот день вернулась с работы на столе красовался большой торт, а на стене в раме висел ее портрет.
— Так вот на что ты употребила свою первую получку! — Мать крепко обняла Ксюшу.
И сейчас, столько лет спустя, слышит Ксения Ивановна счастливый смех матери, ощущает ее теплые руки, обвившиеся вокруг шеи... Никогда никто уже не обнимет ее так любовно... Одна она осталась на свете, больная, никому не нужная вековуха...
Мерно, деловито тикают ходики: тик-так, тик-так...
Синева зимнего рассвета сменяется солнечной россыпью полдня. Ксения Ивановна высовывает из-под одеяла маленькие исхудалые руки, протягивает их к солнцу, чтобы отогреть пальцы.
Раздается шум во дворе около входной двери. Уж не идет ли кто? Так хочется увидеть человеческое лицо, услышать голос! Но нет никого. Это, видно, рухнула с крыши подтаявшая на солнце сосулька.
Короткий зимний полдень тускнеет. Солнце заходит за стену дома, и в комнате становится очень холодно.
— Как же ты мерзла, мама! А я об этом не догадывалась. Мне всегда было жарко, — говорит портрету Ксения Ивановна и натягивает одеяло на голову.
Тик-так, тик-так... — назидательно тикают ходики.
Оказалось, что Элла умеет быстро работать. Затопив печь, она бежит за водой к колонке, потом, надев поверх нарядного платья старый халат Ксении Ивановны, энергично метет пол, поднимая тучу пыли, и сразу же мчится в магазин за хлебом и простоквашей.
Вернувшись, она ставит еду на табурет, возле постели.
— Ах, чуть не забыла! Я ведь газету вам принесла.
Элла вынимает из кармана пальто свежий номер газеты, прикрывает им пищу на табурете.
— Не могу читать, голова сильно болит. А так интересно, что на свете делается, — робко говорит Ксения Ивановна Элле, которая уже надела модную шапочку и прихорашивается у зеркала.
Элла вздыхает, садится на край кровати, торопясь и перевирая слова, читает передовицу, новости из-за рубежа.
— Я завтра вам почитаю. Ладно? Меня сегодня в театр пригласили. Боюсь опоздать. Вы не сердитесь, Ксения Ивановна?
Элла торопливо чмокает больную в щеку и, не ожидая ответа, выбегает.
За окном звонко хрустит снег под шпильками-каблучками, хлопает калитка, и в домике снова становится тихо, как на кладбище...
Только ходики сочувственно тикают: тик-так, тик-так...
Путь от кровати до плиты казался бесконечным. А добраться нужно. Если не закроет Ксения Ивановна заслонкой дымоход, то вмиг остынет плита. Всего одну охапку дров истопила Элла, и надо сберечь тепло.
Но на половине дороги нестерпимая боль в пояснице; отдающая в обе ноги, заставила остановиться.
В это мгновение она услышала, как звякнула дверная щеколда в сенях. Кто-то вошел и топтался там, стряхивая снег. Это не Элла. Она давно ушла. Кто же?
В дверь, ведущую из сеней в комнату, постучали.
— Войдите!.. — простонала Ксения Ивановна.
Рослая, румяная женщина в плюшевом пальто и пуховом платке вошла и тут же испуганно бросилась к больной.
— Вам плохо? Нужно скорее лечь в постель!
Незнакомка была сильная: подняв на руки больную, как ребенка, перенесла ее на кровать, уложила, заботливо подоткнула одеяло.
— Чем вы болеете? — участливо спросила она Ксению Ивановну, а сама в это время пристально оглядывала скромно обставленную комнату. На портрете, обвитом черным крепом, незнакомка дольше всего задержала взгляд.
— Радикулит замучил и головные боли... После гриппа это у меня. — Ксения Ивановна неожиданно для себя громко всхлипнула.
— При радикулите нужно в тепле лежать и прогревания делать, а у вас холодно, — заметила женщина. — Топлива не имеете или топить некому?
— Топлива у меня полный сарай. Угля я запасла на два года. Но кто же у меня углем топить будет? Спасибо, что приходит девушка и дровами плиту протопит, хлеба, молока принесет, в аптеку сбегает... И за то спасибо... А как вы ко мне попали?
— Я по соседству с вами живу. В начале переулка, в доме с зелеными ставнями. Я видела, как маму вашу хоронили. Дай, думаю, схожу, проведаю соседку. А теперь вижу, что вы в помощи нуждаетесь. Я за больными ухаживать умею...
— Не знаю, как благодарить мне Вас, Соседушка, — растроганно сказала Ксения Ивановна.
— В такой мороз дровами разве натопишь? К ночи вон как вызвездило, а снег под ногами аж пищит! — женщина высыпала на пылающие поленья полведра антрацита.
— Как зовут вас, спасительница моя? — спросила больная.
— Анастасия Терентьевна. — Женщина накинула шаль. — Вы спокойно лежите, а я на минутку домой сбегаю.
Вскоре она вернулась с кошелкой.
— Вишневого варенья принесла, будем чай пить. А это черная редька, лечебная она. Вот натрем ее на мелкой терке, сложим в мешочек и перед сном на поясницу положим, а сверху грелку.
Руки Анастасии Терентьевны ловко, Уверенно наводили порядок в запущенной комнате, а Ксения Ивановна следила ожившими, полными радостного изумления глазами за женщиной, вместе с которой в дом вошла жизнь.
— Сейчас я стиркой займусь, а то у вас в комоде чистого белья совсем не осталось, — озабоченно сказала Анастасия Терентьевна.
Время летело незаметно. Взглянув случайно на ходики, Ксения Ивановна вдруг потускнела.
— Четверть одиннадцатого уже, — грустно заметила она.
Анастасия Терентьевна оторвалась от корыта, вытерла фартуком мыльную пену с белых полных рук, подошла к постели.
— Если спать хотите, я лампочку от вас завешу. Я еще спать не хочу. Нужно обязательно сегодня постирать.
— А вы разве не пойдете к себе домой ночевать? — снова просветлев лицом, спросила больная.
— Дома меня никто не ждет, а вам мое присутствие пойдет на пользу.
Полная, по-домашнему уютная Анастасия Терентьевна подошла к кровати, оправила подушки, пощупала под одеялом — не остыла ли грелка.
— Откуда мне счастье такое? Бог мне вас послал, — со слезами в голосе сказала Ксения Ивановна.
— Вот в этом вы абсолютно правы, дорогая! — многозначительно произнесла Анастасия Терентьевна и вернулась к корыту, полному белоснежной пены.
Под вечер следующего дня Элла, войдя во двор, с удивлением увидела, что он весь завешен бельем.
Отодвинув окостеневшую на морозе ночную сорочку, она вошла в сени и сразу ей в нос ударили вкусные запахи: пахло котлетами, свежими щами, компотом.
— Что за чудеса!
Элла растерянно остановилась на пороге, не узнавая жилья Ксении Ивановны. В комнате было тепло, плита побелена; на столе сияла чистотой свежая, накрахмаленная скатерть, посреди стола в вазе красовались искусно сделанные из бумаги алые розы.
На постели сладко спала Ксения Ивановна в летнем халатике. Одеяло было отброшено к ногам. На ее порозовевшем лице застыло выражение блаженства.
Возле плиты бесшумно стряпала рослая женщина. Она обернулась на стук двери и сделала Элле знак, призывающий к тишине.
— Здравствуйте, — шепотом сказала Элла. — Вы сестра Ксении Ивановны?
— Да, сестра, — подтвердила женщина.
— И вы сами будете за Ней ухаживать?
— Да, сама буду ухаживать.
— Значит, я могу больше не приходить?
— Можешь, — кивнула головой женщина.
— До свиданьица! — Элла крутнулась на каблучке-шпильке, выпорхнула из домика. Пока бежала до остановки автобуса, думала: пойти ли ей сегодня на танцы в клуб строителей с Людой или поехать на каток с Борькой, тренером по баскетболу.
В автобусе Элла увидела председателя месткома редакции, заведующую отделом писем Зинаиду Дмитриевну Астафьеву и рассказала ей, что к Казанцевой приехала сестра.
— Странно, — заметила Астафьева, — Казанцева как будто говорила, что она у матери была одна.
— Может, это двоюродная сестра? — предположила Элла.
— Может быть, — согласилась Астафьева и заторопилась к выходу.
Тепло, компрессы из редечного сока, а главное внимание и заботы соседки помогли: Ксения Ивановна почувствовала себя лучше, но она была еще так слаба, что врач не решался выписать ее на работу.
— Травы — великое дело, если их умеючи применять, — говорила Анастасия Терентьевна, процеживая отвар полевого хвоща. — Богом выращены травы на пользу человека, а люди теперь их топчут, о пользе их ничего не зная. Деды наши к докторам не ходили, а травами успешно тело свое врачевали.
— А есть такие травы, которыми душу можно врачевать? — тихо спросила Ксения Ивановна.
— Душа не травами исцеляется, — покачала головой Анастасия Терентьевна.
— А чем? — еще тише спросила больная.
— Душа исцеляется боговдохновенным словом, но не всякий, имеющий уши, может это святое слово слышать и понимать, — после долгой паузы ответила Анастасия Терентьевна.
В комнате сгущались зимние сумерки. За окном в зеленоватом вечернем небе задрожала, переливаясь самоцветом, первая звезда.
— Мама любила эту звезду. Она всегда на нее смотрела... Как горько, что звезда эта по-прежнему сверкает и будет сверкать века, а мамы уже нет, и я никогда не увижу ее, не услышу ее голоса, — сказала Ксения Ивановна.
— И эту печаль человеческую о смертности телесного естества нашего врачует боговдохновенное слово, ибо говорит оно о том, что воскреснем мы все во Иисусе Христе, по воле отца его небесного. Великий покой дает душе священное писание, свидетельствующее нам, что нет праха и тлена для верующих в бога, что нет вечной разлуки с близкими сердцу нашему людьми, — прозвучал в полумраке исполненный страстной силы голос Анастасии Терентьевны.
— Я бы хотела послушать это боговдохновенное слово, — задумчиво сказала больная.
— Это сделать нетрудно. Когда с божьей помощью выздоровеете, пойдете со мной в молитвенный дом евангельских христиан-баптистов. А до этого можем дома читать священное писание.
— Неужели на самом деле есть бог? — Ксения Ивановна приподнялась на локте и Посмотрела с постели в глубину комнаты, где стояла в совсем сгустившихся сумерках Анастасия Терентьевна. В темноте она казалась еще выше и крупнее. Багровые отсветы раскаленной плиты вырывали из мрака то ее сложенные на груди руки, то узор на бумазейном халате. Но голова, лицо оставались в тени. И поэтому голос звучал еще значительнее.
— Бог был, есть и пребудет вовеки. Бог есть любовь.
— Бог есть любовь? Как это понимать? — Ксения Ивановна затаила дыхание, вглядываясь в неясную фигуру.
— Да, бог это любовь. Любовь чистая, братская, любовь человека к человеку. Та любовь, которая привела меня к вам, сестра моя, к вам, лежащей на одре болезни и скорби, — тихо, как бы издалека донеслись слова, снимающие с души тяжесть горя и одиночества.
Принеся гранки, Ксения Ивановна обычно отдыхала на балконе. И сейчас Ксения Ивановна сидела, подставив нежаркому весеннему солнцу бледное лицо. Хотя пошел уже четвертый месяц, как она снова на работе, но Ксения Ивановна все еще не окрепла в полной мере после болезни, и путь из редакции в типографию и обратно ее утомлял.
Она сидела с закрытыми глазами. Было слышно, как то посвистывает, то чертыхается ответственный секретарь редакции Петр Сергеевич Безбородко.
«Еще не скоро за полосами пошлют», — порадовалась про себя Ксения Ивановна и стала думать о том, что нужно договориться с Эллой, чтобы она поработала за нее завтра вечером. Завтра суббота и с шести часов начнется моление. Пресвитер не любит, когда «братья» и «сестры» опаздывают. Сам жертвенно, без устали стоит перед престолом всевышнего и такого же рвения требует от членов общины.
Потом мысли ее обратились к Прохоровой, кассирше редакции. Прохорова дала слово Ксении Ивановне, что в это воскресенье пойдет с ней в молитвенный дом.
Ксения Ивановна месяц назад приняла крещение, но уже ревностно приступила к выполнению одного из главных обязательств, которое накладывает вероучение евангельских христиан-баптистов — привести к подножию престола божьего ежегодно две души из того греховного мира, которой бурлит вокруг них, «братьев» и «сестер», исповедующих единственно истинное, непогрешимое вероучение.
Прохорова, у которой недавно умер сын-студент, охотно слушала рассказы Ксении Ивановны о том, как поддержала ее Анастасия Терентьевна, соглашалась, что такая чуткость редко встречается.
Прохорову особенно интересовало, действительно ли Ксении Ивановне после того, как она уверовала, сразу стало легче, сразу ли смягчилась тоска по умершей матери.
— Сами увидите, дорогая Мария Саввишна, сами на себе испытаете, — отвечала ей Ксения Ивановна.
«Хотя бы пошла она в воскресенье со мной, — думает в полудремоте Ксения Ивановна. — Если она хоть раз послушает пресвитера, смягчится скорбь ее и высохнут слезы, осушит глаза матери надежда на встречу с сыном в небесном царстве Христа».
И тут сразу ясно возникает перед мысленным взором новообращенной «сестры» Ксении худощавая, юношески стройная, несмотря на то, что за плечами уже полвека, фигура пресвитера, гордо досиженная голова с пышной шевелюрой русых, поседевших на висках волос, его большие темные глаза, то пылающие гневом, когда говорит он о погрязших в грехах отрицателях бытия божьего, то мерцающие таким кротким светом, когда взывает он к послушной пастве своей.
«Успокоит, успокоит он душу несчастной матери, — думает Ксения Ивановна, — а я приведу первую заблудшую душу к господу».
«Хоть одну хотел бы душу
Я к престолу привести...»—
тихо напевает она баптистский гимн.
Громко стукнула дверь в секретариате.
— Здорово, Петр Сергеевич! Я к тебе на десять минут.
Ксения Ивановна узнает голос председателя товарищеского суда Кравцова. Его статьи часто появлялись в газете.
— На десять нельзя, я очень занят. На пять можно, — мрачно отвечает ответственный секретарь.
— Ладно, уложусь в пять. Так вот, слушай: ты же знаешь, как я сектантами интересуюсь. И вдруг вчера узнаю, что наш преподобный пресвитер Шекунов бросил свою жену с четырьмя детьми и переезжая с места на место укрывался от алиментов. А вчера его обнаружили у нас в городе.
— Ну и чего же ты хочешь от меня? — спрашивает уже менее мрачно секретарь.
— Хочу, чтобы ты взял у меня статью, вернее, фельетон об этом фарисее, который, возведя очи к небу, живой к богу лезет, призывает верующих возлюбить ближнего, как самого себя, а своих детей обрекает на голод. Вот я и написал фельетон. И, представь, почти без помарок. Злость писать помогала.
— Давай фельетон!
Молчание, шорох бумаги, довольный голос ответ секретаря.
— Ну, что ж... Хороший фельетон. Здорово раздраконил святошу!
— Значит, даешь зеленую улицу?
— Ага! В воскресный номер ставлю. Пусть после утреннего моления святой отец почитает, — смеется секретарь. — Ксения Ивановна, — зовет он, — прошу вас, отнесите срочно в набор материал и заодно подождите там полосы. Да что вы такая бледная? Нездоровится? Может, Эллу вызвать, а вы домой пойдете?
— А ты не спрашивай о здоровье, а лучше похлопочи о путевке в дом отдыха для товарища, — говорит Кравцов, сочувственно глядя на мертвенно бледную Ксению Ивановну.
— Ничего... ничего, я неплохо себя чувствую, — побелевшими губами бормочет она и выходит, крепко сжимая в руках старый портфель, где лежит материал, срочно идущий в набор.
Еле передвигая ноги, Ксения Ивановна идет до угла улицы, но потом поворачивает не налево к типографии, а направо и садится в автобус.
Сквозь шум и звон, которыми наполнена вся голова, она слышит страстный и печальный голос пресвитера: «И будут поносить нас и преследовать за то, что веру в душах своих растим, как злак добрый. И клеветою обольют нас и словами унизят за то, что исповедуем веру истинную...»
...Через каждые пять минут ответсекретарь хватал телефонную трубку и звонил в типографию:
— Ну что, пришла Казанцева?
Ему неизменно отвечали:
— Нет, не приходила, А полосы готовы.
Через час за полосами послали уборщицу.
Партийное собрание в редакции газеты было бурное.
— Судить! Непременно судить Казанцеву! — твердо сказала председатель месткома Астафьева. — Вы поймите, товарищи, ведь это разглашение редакционной тайны! И кому отдала Казанцева важный материал? Главарю секты, который, узнав о грозящей ему опасности, тут же сбежал, забрав отданный ему Казанцевой фельетон товарища Кравцова. И снова годами будет скрываться от уплаты алиментов.
— Вы давно работаете в нашей редакции, товарищ Астафьева? — спросил от-ветсекретарь.
— Двадцать лет, Петр Сергеевич, то есть в десять раз больше, чем вы. А что?
— А сколько лет работала в редакции Казанцева?
— Она поступила, кажется, на два года раньше меня. Но почему вам нужны какие-то анкетные данные? Почему вы со мной так говорите? Приберегите этот тон для Казанцевой, к которой, кстати, вы всегда благоволили...
— Зинаида Дмитриевна! Зачем так резко? Мы собрались не для того, чтобы обмениваться колкостями. Перед нами стоит очень трудней задача, — заговорил заместитель редактора Зимовец.
— Да, пусть Петр Сергеевич договорит, — вмешался Секретарь партийной организации Чебоксаров, ведущий собрание.
— С разрешения собрания я задам вам, товарищ Астафьева, еще один вопрос, — спокойно продолжал ответсекретарь, — давно ли Казанцева попала в сети баптистов?
— Я не знаю... Откуда я могу это знать? — раздраженно ответила Астафьева.
— Давайте прекратим пререкания, товарищи! — вспылил Чебоксаров.
— Дайте мне слово, — Попросил Молчавший до этого времени литсотрудник отдела пропаганды Савченко. — Вот В этом-то и заключается горе, товарищ Астафьева, что мы все не можем сказать, как давно ушла от нас к баптистам Казанцева. Оказывается, никто из нас не знает, Чем она жила, к чему стремилась, какой духовной пищей питалась. Вдумайтесь в это. Ведь это ужасно! Мы упустили человека, а теперь кричим: «Судить, судить Казанцеву!» Имеем ли Мы право на суд?
— Вы, товарищ Савченко, стали обеими ногами на чисто евангельскую платформу: «Не судите, да не судимы будете», — криво усмехнулась Астафьева.
— Дайте мне слово, — сказала бухгалтер Сыромятникова. Ее круглое миловидное лицо было в красных пятнах. — Я, как член месткома, заявляю, что курьер Казанцева не могла жаловаться на невнимание с нашей стороны. Когда ее мать умерла, мы собрали деньги на два венка, местком выделил средства на оркестр...
— А когда она потом три месяца лежала больная, одинокая, предоставленная сама себе, вы, Екатерина Степановна, навещали ее, как член месткома? — бросил в упор Сыромятниковой Савченко.
— Я этого не могла делать. У меня уйма работы, общественные поручения, двое детей... А почему вы сами, товарищ Савченко, не навещали ее? Почему не постарались проникнуть в ее внутренний мир? А мне эти требования теперь предъявляете. — Сыромятникова надула полные, ярко накрашенные губы.
— Да поймите же, что к больной удобнее было приезжать не мужчинам, а женщинам. Естественно, что Казанцева скорее потянулась бы к женщине и ей открыла душу. Неужели непонятна такая простая истина? — пожал плечами Зимовец.
— И вы, Александр Иванович, туда же? Ну, попросите слова и говорите.
— Дайте мне слово! — потребовала Астафьева. — Зачем подтасовывать факты? Это неправда, что Казанцева три месяца лежала всеми нами брошенная! Уж такая забота была нами проявлена, что дальше некуда. Эллу к ней прикрепили, и девочка после работы ездила обслуживать вашу замечательную Казанцеву: топила, убирала, бегала в магазин, вслух ей газеты читала... Проводила у нее время до поздней ночи...
— Это неправда! — перебил ее Безбородко.
Чебоксаров махнул рукой, но уже не остановил его.
— Это неправда! — повторил Безбородко. — Элла — вертушка, безответственная девушка. Она всего две недели ходила к больной Казанцевой, а потом с радостью оставила ее на попечение баптистки-вербовщицы Устиновой, которая, окружив больную материнской заботой, выходив ее, вовлекла потом в секту. Я все узнал от самой Казанцевой, от Устиновой и от живущих поблизости людей.
— Прежде чем судить Казанцеву, давайте прислушаемся к своей совести! — сказал Савченко.
— Ну и судите себя! А я себя виновной не считаю. Моя совесть чиста, чиста! — закричала Астафьева.
— Как бы не так! — неожиданно для всех выкрикнул Чебоксаров. — Верно сказал Савченко: упустили человека!..
Партийное собрание в редакции продолжалось...