– Ему тоже лекарь советовал?

Яда в голосе Аластора было столько, что Лучано испугался – как бы в шамьет не капнуло! Камердинер потупил взгляд, и Альс тут же сменил гнев на милость, смягчив тон:

– Хорошо, я понимаю. А на Советы они хоть иногда ходили? Ну должны ведь были!

– Его высочество Криспин ходил… – отозвался Джастин, наморщив лоб в явной попытке припомнить столь выдающееся событие. – Королева очень просила, помнится… Да, раза три ходил… или четыре… Обычно к именинам ее величества, чтоб ее не расстраивать…

– Грандиозо! – выдохнул Альс, и Лучано вздрогнул, услышав из его уст собственное словечко да еще с теми же самыми интонациями. – Целых четыре раза?! Просто великолепно! Хорошо, Джастин, идите. И позовите… Впрочем, нет, не стоит.

Когда камердинер, поклонившись, вышел, тщательно закрыв за собой дверь, Аластор закрыл глаза и пару минут просидел в полном молчании. Лучано с тревогой смотрел, как все сильнее пульсирует под светлой кожей на виске тонкая голубая жилка. Потом чувства Альса, которые до этого ощущались как близкая гроза, немного притихли, перестали отзываться будоражащей смесью красок, звуков, запахов и ощущений. Лучано догадался, что друг сейчас применяет приемы, которые им обоим показал Дункан, и покосился на разумника.

Тот сидел с непроницаемым выражением лица, как и Аранвены, но в темных глазах тлели огоньки то ли тревоги, то ли просто напряженного ожидания.

– Я хотел еще позвать и расспросить кого-нибудь из гвардейцев, – устало сказал Аластор. – Но, пожалуй, не буду. Услышанного вполне достаточно. Не думайте, что я вам не верю, просто… Благие Семеро, да я просто не мог согласиться с этим!

Он стукнул кулаком по столу, и опустевшая чашка, та самая, привезенная Лучано в подарок вместе с оплаченным кредитом, подпрыгнула, жалобно звякнув. Альс глянул на нее так, словно хотел взять – и запустить в стену. Но сдержался, хотя уж за это Лучано его даже мысленно никогда бы не упрекнул. Что чашка? Пустяк! Если позволит хоть немного стравить пар из плотно закрытого котла бурлящих чувств…

– Лорд Ангус, сколько лет вы прослужили канцлером при… короле Малкольме? – Имя родного отца Альс произнес с отвращением. – И сколько – у короля Кристуса?

– Девятнадцать лет при его величестве Кристусе и двадцать два при его величестве Малкольме, – последовал бесстрастный ответ.

Лучано чуть не охнул. Сколько?! Целая жизнь! И после стольких лет безупречной службы грандсиньор бестрепетно готовится взойти на плаху?! Неужели у Альса язык повернется и рука поднимется?!

– Сорок один год, – подытожил Аластор. – За тяжкие преступления осуждают на двадцать пять лет каторги…

Лучано промолчал, что каторга бывает и бессрочной. Хотя даже двадцать пять лет – это просто растянутый во времени смертный приговор, потому что столько на каторге прожить невозможно. Сам не сдохнешь немыслимой милостью богов – охрана поможет, когда придет срок выходить на волю. Каторга – это всегда путешествие в один конец – прямиком в Сады Претемной или котлы Баргота… Но сейчас речь не об этом. Ему показалось, что он понимает, на что намекает Альс, и сердце пропустило удар в томительно-тревожном и сладком ожидании.

– Я видел, как вы работали, – тяжело и мрачно, словно вынося приговор, продолжил Аластор. – Как рано являлись во дворец и как поздно его покидали. Сколько успевали сделать, жертвуя здоровьем и самой жизнью. Милорд Ангус, услышав причины, которые толкнули вас на заговор, я не могу и не хочу осудить вас на смерть, а каторгу вы давно отбыли, причем с такой пользой для Дорвенанта, что мне следует вас награждать, а не наказывать. Я… – Он запнулся, подбирая слова, но упрямо заговорил опять: – Я знаю, что должен решить иначе. Королевская кровь священна… Но и король должен исполнять святые обязанности, назначенные ему богами и людьми. Если самое лучшее и полезное животное заболевает бешенством, его приходится убить, как бы ни было жаль. Если человек преступает законы, его судят и наказывают. Но кто может осудить короля? Короля, который забыл о долге, вверг подданных в нищету, а земли – в запустение? Человеческого суда для него нет, а божественного еще дождись…

Он горько усмехнулся, взял чашку и сжал ее в огромных ладонях, как будто собирался раздавить хрупкий фарфор.

«Не порезался бы! – вскинулся Лучано. – И не отобрать же…»

– Знаете, милорд, – так же мучительно тяжело продолжил Альс. – Когда-то я думал, что короли – особые люди, стоящие выше всего… А потом сам надел корону и понял очень многое. И узнал. Про Риккарди, которые продают своих дочерей как залог успешной торговли, и Пьячченцца, которые не гнушаются приворотами и убийствами. Про Джанталья, которые свели свой род в могилу излишествами и непотребным поведением. Про Фрагану, где канделябр за семейным ужином – единственное средство спасти и страну, измученную войной, и принцессу, которую родной отец готов отдать в жены чудовищу. Флоризель, кстати, стал мне другом, и когда я услышал его историю, я его не осудил… А сегодня я узнал многое про Дорвеннов, которым присягал, которых считал если не благодетелями своей родины, то хотя бы мудрыми рачительными хозяевами… И если скажу, что уверен в своей правоте, я совру… Но вот что я понял – иногда полной правоты просто не бывает. И каждый сам решает, на какую правоту он согласен. По совести или по закону?

Он снова смолк, в гостиной стояла завораживающая тишина, и Лучано боялся дышать, чтобы не нарушить ее. Только смотрел на Аластора и снова, уже в который раз, понимал, за что любит этого человека, почему присягнул ему и намерен служить всю жизнь, считая это высшим счастьем.

– Вы, конечно, помните, какую шутку я сыграл с приговором егерям, – вздохнув, опять заговорил Аластор. – Дело было серьезное, но закончилось… даже весело, пожалуй. Как выкрутился в истории с Лионелем Саграссом… Это было не очень просто придумать, но легко и забавно выполнить – как на столбиках плясать во время урока фехтования. Маленькие испытания для того, кто вчера стал королем. Как шаги к чему-то большему. Потом умерла Беатрис, моя жена, совершившая немало преступлений. Но я ее любил, а виновны в ее смерти оказались мой лучший друг и… не враг, но близко к тому. И снова мне пришлось решать и выбирать. Я думал, это был сложный выбор! Но боги любят посмеяться над теми, кто считает их уроки слишком тяжелыми. Всегда бывает сложнее! Вот – этот день настал. И я снова не хочу делать выбор, которого требует закон, не хочу слушать свой разум, потому что сердце говорит громче. А оно твердит, что вы были правы! Малкольму Дорвенну следовало помнить, что Дорвенант ему не подарили, как дешевую ярмарочную игрушку, что не жаль сломать или забросить! Дорвенант ему доверили! А это совсем другой долг… Ему следовало лучше воспитывать сыновей, раз уж сам он не хотел править. Или хотя бы постараться сделать так, чтобы их смогли воспитать другие люди. Я же знал принца Криспина… Пусть несколько минут, но знал! Он показался мне славным… Слишком легким, может быть, но любезным и веселым… Только что толку от веселости принца крестьянам, у которых в полях мокнет или вымерзает урожай? Или горожанам на Северной окраине, где лошади по брюхо тонут в грязи? Или даже лордам, которые грабят купцов, чтобы заплатить налоги, а кто не платит, того не осуждают, но завидуют… Принцы не совершили ничего страшного, ничего непростительного? Это как посмотреть! И я сейчас не про обесчещенных фрейлин или избитых пажей говорю, понимаете? Я про то, что им простили бы все это, будь они хороши в том, для чего судьба их предназначила – в управлении страной. Да если бы они хоть попытались! Двадцать с лишним лет вы служили Малкольму! И пусть он не сразу стал таким, но вы же годами пытались вытащить этого борова из болота пьянства и лености! Просили, умоляли, уговаривали… Знаете, пока вы рассказывали, у меня мелькнула мысль – а что, если ваш сын когда-нибудь сочтет, что я – слишком плохой король? И что Дорвенанту будет лучше без меня? А потом я подумал, что если позволю себе такое… Если годами стану губить свою страну и подданных, если превращу наследников в свое омерзительное подобие… Значит, я заслужу любую судьбу, которую мне отмерят люди, знающие свой долг. И надеюсь, что они этот долг исполнят, как исполнили вы!

Он выдохнул и замер, по-прежнему сжимая в ладонях фарфоровую чашку, расписанную сине-голубыми бегущими лошадьми. Лучано с трудом оторвал взгляд от лица Альса, перевел его на заговорщиков и поразился: три пары глаз сияли, словно через них наружу рвался огонь, рожденный в сердце. Так, словно этим троим не просто объявили полное помилование, но и наградили чем-то потрясающе желанным!

«Они видят, ради чего совершили все это, – понял Лучано. – Кого посадили на трон. Человека, который способен понять их! И пойти дальше путем, на который они его направили. Пожалуй, даже если бы Аластор велел их казнить, они бы приняли его приговор и умерли… не счастливыми, нет, но спокойными за Дорвенант».

– Вы отбыли свою каторгу заранее, милорд Ангус, – устало закончил Аластор. – И мне бы стоило наградить вас за верность долгу и стране, но я вряд ли смогу это сделать, уж простите. Не потому, что не ценю ваш риск и самоотверженность, а потому что мне слишком больно сейчас. От этого всего…

Он поставил чашку на стол, не прекращая смотреть прямо в лицо бывшему канцлеру.

– Ваш сын останется на посту. Я верю, что он не был посвящен в заговор, но если бы даже знал… Он – Аранвен, а я теперь куда лучше понимаю, кто такие Аранвены и что они значат для Дорвеннов. Они – не слуги короны, а ее стражи. Стражам иногда приходится убивать, такая уж у них служба. Я… постараюсь всегда помнить об этом и научить этому своих детей, если боги мне их пошлют. Что касается вас, милорд… Я приказываю вам забыть случившееся. Навсегда. Не вспоминать об этом и не напоминать мне. Унесите эту тайну в Претемные Сады, когда придет ваш срок, и если Благие Семеро пожелают наказать вас… Надеюсь, они сначала призовут на суд короля Малкольма с сыновьями. И не обвинителями, а ответчиками!

Несколько ударов сердца в гостиной снова было тихо, потом заговорила грандсиньора Аранвен:

– А что вы скажете о моей вине, ваше величество? Должна ли я передать должность королевского некроманта кому-то, более достойному доверия?

– Более достойному? – невесело усмехнулся Альс. – Я помню, кто накрыл меня щитом, когда принцесса Лоренца бросила проклятие. Вы, ваш сын и ваш ученик. И кого более достойного я могу найти на эту должность? Такого, кому смогу доверить не только свою жизнь, но и свой рассудок, и свою семью? К тому же вы сами просили о возможности разделить судьбу супруга. И я совершенно с этим согласен. Его помилование – и ваше помилование тоже. Иначе и быть не может. Разумеется, вам также следует молчать об этой истории – пожизненно.

Лучано, который весь разговор был напряжен, как арбалетная пружина, выдохнул, радуясь, что до него здесь никому нет дела. Он как служка за сценой, на которой гремит финал трагедии. Падают пронзенные кинжалом герои, кого-то милуют, а кого-то казнят, кому-то признаются в любви или отвергают, а его дело – вовремя подавать реквизит и дергать за веревку, опуская и поднимая занавес. И смотреть, слушать, думать… Гореть сердцем вместе с Альсом, пытаясь хоть немного облегчить его ношу и чувствуя его боль, как свою собственную! Ведь ничего еще не кончилось! Альс помиловал только грандсиньоров Аранвенов…

– Что касается вас, милорд магистр, – повернулся к разумнику Аластор, и Лучано снова подобрался, расслышав холодок в его тоне и оценив этикетное обращение. – Наказывать вас за участие в заговоре бессмысленно. Вы сказали, что виновны в несчастьях, которые причинил Разлом. Однако вы, как и чета Аранвенов, пытались предотвратить их. Возможно, это следовало сделать иначе. Меньшей кровью, меньшими жертвами. Но я сказал это о лорде Бастельеро и повторю снова: вы делали то, что могли, и не тем, кто ничего не сделал, судить вас.

– Но вы как раз делали, ваше величество, – негромко отозвался разумник. – И вы – вправе судить.

– А вам непременно хочется быть наказанным? – опять нахмурился Аластор. – Не скажу, что я в восторге от ваших решений. Брать корону я не хотел, я бы лучше прожил свою жизнь лордом Вальдероном, чем королем Дорвенном. И за то, что вы уступили мне трон, благодарностей не ждите. Но все явные или мнимые грехи, которые касаются Разлома, вам прощены. Потому что я там был. И я имею право их прощать. Больше мы к этому не вернемся, такова моя воля.

Дункан медленно склонил голову, и Лучано заметил, что у разумника на виске тоже бьется жилка, но только под смуглой кожей. Боги, они даже в этом удивительно похожи! И как можно было не замечать столь очевидного?! Но… он ведь всегда видел это сходство, еще в купальне на арлезийской вечеринке… Видел, но отбрасывал увиденное как нелепость, потому что такого просто не может быть… А теперь – в глаза лезет!

– И у нас остается всего один вопрос, – так же мрачно продолжил Альс. – Магистр… Я все же хочу уточнить, что такое этот путь Баргота, если вы предпочитаете ему путь на плаху? Кроме того, что это потеря чести и милосердия, – добавил он через мгновение.

– Избранный – глаза, уши и руки божества, – негромко ответил Роверстан. – Это верно для любого из Семи Благих… но не для Баргота. Избранный моего patrona… – Альс недоуменно приподнял брови, услышав незнакомое слово, а Лучано невольно кивнул – грандсиньор Баргот явно не приходится своему Избранному ни наставником, ни господином, да и «покровитель» не совсем то слово. – Его Избранный может распоряжаться собой так же, как обычный маг, не одаренный… особой милостью божества. И сохраняет полную свободу воли, но только до тех пор, пока в стенах, ограждающих его душу, нет даже крохотной щели. Стоит ей появиться, и Баргот станет полным хозяином как разума Избранного, так и его действий.

– И… что тогда останется от самого человека? – растерялся Лучано до такой степени, что произнес это вслух.

– Оболочка, – бросил магистр. – И, разумеется, послушный инструмент, совершенный и отточенный тем лучше, чем больше сил вложил в него Баргот. Я… много лет избегал этого пути и тем более не желаю встать на него теперь, зная, что творил Морхальт не просто во славу Баргота, но по его прямому распоряжению. Да, я не успел рассказать, что мы с леди Айлин нашли этот журнал в тайной лаборатории ее деда. Той, которую я искал все это время, и которая открылась леди Айлин по праву происхождения. И знаете… Когда я читал эти записи, то понимал, что мог бы встать на ту же дорогу, что и Морхальт – при иных условиях, конечно. Не ради власти или корысти, а ради чистого знания, которое я, как разумник, ценю неизмеримо. О, Баргот находит свой ключ к любой душе! С детства я знал, что он всегда рядом, что следит за каждым моим шагом, выжидая нужного момента. Быть его Избранным – как идти по канату над пропастью. Любой грех, который другой человек может исправить, искупить или смыть раскаянием, для меня был смертельно опасен! Как бы объяснить…