Отправляться на Землю за своим Фернандо Елизавета боялась. Очень. У неё всегда буквально поджилки тряслись, когда она думала о космических перелётах. Вот и сейчас… Скверно это, никуда не годится.

И Бальтазар, и Мари говорили ей, что такое встречается сплошь и рядом, обычное явление. Люди боятся этих огромных пространств, где они незначительнее атома, никто и ничто.

В космосе она бывала, но лишь раз и не по собственной воле, когда её сразу после воскрешения отправили с Земли на Луну. Тогда в её первом загробном сне, вернее, в кошмаре, будто бы явилось ей незримое нечто, будто бы чёрное пятно выдвинулось из темноты и замерло над её постелью, наблюдая пустыми глазницами за живой, что перед ним притворялась мёртвой. Это было оно – то, что наблюдало за ней из толпы, когда она умирала на костре. Кошмарами полётной гибернации на межпланетных путешествиях никого не удивишь, но об этом сне она никому не рассказывала и сразу постаралась его забыть. Ей это почти удалось, но время от времени этот ужас вновь всплывал у неё перед глазами.

От незваного воспоминания сердце её заколотилось, а в животе недовольно заурчал, заворочался будущий спазм боли. Паршиво. Опять таблетки принимать. Вот тебе и жизнь в идеальном астральном теле, как шутил Бальтазар, покупавший ей это дорогущее лекарство, хоть и не обязан был…

За липким страхом снова пересечься с тем незримым чудовищем нахлынули мысли, другие воспоминания… Она вспомнила свои посмертные минуты. Приятными они не были. Миг забвения вечностью, первый вдох, и она продолжила свой истошный крик из-за истязавшей её боли. Её глаза, вдруг необыкновенно восприимчивые, разглядели, что она лишилась рук, и ног, и тела, прежде обезображенных вздутыми гнойными пузырями, дымящимися лохмотьями кожи, едва прикрывающими обгорелую серую плоть и желтеющие в ней кости. Ничего телесного в ней больше не было, но она каким-то неведомым образом существовала и страдала в этом посмертном аду.

Над ней склонились фигуры в белых одеяниях с невиданными орудиями пыток в руках. Один из них воткнул ей в голову длинную иглу, и боль утихла. Оборвав свой безмолвный крик, она неведомым ей образом огляделась и в стоявшей поодаль фигуре узнала молодого инквизитора, одного из тех, кто приговорил её к смерти. Он печально, как на вчерашнем суде, смотрел на неё, предвещая ей новые невыносимые муки. Безжалостный, он и в аду нашёл свою жертву. Елизавета, в отчаянии от настойчивости преследователя, зарыдала, но без телесной оболочки не смогла пролить ни слезинки.

Рядом с инквизитором, которого трясло, как в лихорадке, стояла юная дева: красивое лицо её было заплакано, губы дрожали. Елизавета попыталась понять, кто это, почему она так на кого-то похожа? И на кого? Никак не вспомнить, мысль её всё ускользала и ускользала. Ей сделалось всё безразлично, она затихла, попыталась закрыть глаза, но век не было, и она просто потеряла сознание. После этого её отправили на Луну: на Земле сложных операций лунянам не делали.

Очнулась она уже не просто исцелённая от фантомных болей, а в новом теле: неощутимом, невесомом, полном расслабленной неги – как в самом юном, беззаботном детстве. Душа её тоже почти не болела… Нагая Елизавета приподнялась с перин, потянулась и засмеялась, впервые за долгое время.

Слева было окно, откуда сквозь щели в занавесях сочился солнечный свет, справа – закрытая дверь. На прикроватной тумбочке лежало сложенное бельё, на нём – зеркальце и гребешок, над ними на вешалке висело невзрачное платье. Выбравшись из пуховых объёмистых перин, Елизавета первым делом схватила зеркальце. С удивлением она всмотрелась в своё отражение. Неужто это она? Конечно, она, но будто и не она. Одевшись, Елизавета расчесала длинные густые волосы, любуясь собой, не в силах оторваться. Рай не рай, но точно не геенна огненная.

Она подошла к окну и распахнула шторы. Чудесный и странный вид открылся ей: чёрное ночное небо, яркие звёзды, среди которых блуждали хвостатые кометы; палящее, по закатному оранжевое солнце над пепельно-серебристой поверхностью, заставленной немыслимыми, вычурными сооружениями, а вдали невысоко над серо-чёрным стыком края земли и неба висела половинка огромного синего шара. Что это? И где она?

Дверь из комнаты оказалась не заперта. Елизавета осторожно выглянула наружу, в полутьму коридора. У противоположной стены кто-то прикорнул на стульях. Стражники, задремавшие на посту? Затаив дыхание, она прикрыла дверь. Диковинная тюрьма, вот что это. Но куда лучше вчерашнего затхлого угла в подвальном застенке.

Скоро ей наскучили и пышная кровать, и зеркальце с гребешком, и сказочный вид за окном. Устав ждать, что будет дальше, она приоткрыла дверь и тихо окликнула спящих. Один из них вздрогнул и поднял голову. Коридор озарился светом, и вскочивший охранник оказался заспанным инквизитором, а другой – той прекрасной незнакомкой, юной богиней. Богиня широко зевнула, прикрыла рукой рот и, рассмеявшись этому, поднялась…

Застывшая в изумлении Елизавета не могла оторвать от неё взгляда, а та со стеснительной улыбкой смотрела в ответ. «Дочь?» – всхлипнула Елизавета, и та бросилась к ней с объятиями.

Инквизитор тоже подошёл, в то посещение Елизаветы в больнице он ни на шаг от неё не отходил, пугая её и начиная потихоньку раздражать по мере того, как она переставала его бояться. Ну почему она тогда же его не простила?! Зачем устроила этот поход за справедливостью? Но былого не отменить.

После выписки из больницы Бальтазар пригласил её пожить у него. Она согласилась и осталась: вначале по его доброй воле, что её не устраивало и приносило определённые душевные страдания, а затем по решению мирового суда, к этим страданиям прислушавшегося. «Ввиду пережитого одной из сторон и не до конца ясной роли в произошедшем другой из сторон до полного примирения обеих сторон». Она подозревала, что Бальтазар всецело удовлетворился решением затеянной ею тяжбы, а, учитывая его дружеские связи среди судебной коллегии, рассматривавшей её иск, возможно, даже поспособствовал вынесенному вердикту.

Как бездомный котёнок, по воле случая попав с холода и голода в тёплый уют к добрым хозяевам, избегает улицы, довольствуясь видом на неё из окна, так и Елизавета, как оказалась на Луне, так там и оставалась. Ни разу она не мечтала ни о каких путешествиях. Земля, Марс, Венера – зачем они ей? Ей хватало рассказов Бальтазара и Мари о странствиях по унылым космическим пустыням, о тяжком труде за большие деньги, о тоске по дому и другим людям и об осточертевших товарищах. Нет, нет и нет! Заработать на жизнь можно и здесь. А можно и не работать: Бальтазар удовлетворял все её потребности в еде, питье, крыше над головой и развлечениях. Её всегда забавляло, как он терпеливо сносил её надменное обращение, которое она разнообразила издевательствами. Елизавета знала, что бывший попик в неё влюблён, потому и покорен. А за это она его ещё сильнее презирала.

Его это вечное: «Прости. Я тоже виноват. Нет, одна моя вина». А что ей с того? Как часто мечтала она обличить его и отправить на костёр, как иные расправляются со своими извергами. Пусть узнает, каково это. Она жаждала мести. А его всего-то обязали обеспечить ей жильё и содержание. Столько мытарств – и такое ничтожное возмездие! Но даже из-за этой малости Бальтазара все жалели, а от неё отворачивались и небось втихую ненавидели. Но оно того стоило. Наверное…

Но Бальтазара уже нет, а её жестокая мечта «отмерить той же мерой» исполнилась сама собой. Сгорел заживо. Какая ирония! Насмешка судьбы. Может, он, как и она, вдыхал пылающий чад от промокшего хвороста вперемешку со смрадом горелой плоти. Может, корчился в судорогах и взывал к милосердию смерти. Может, понял её перед тем, как обратился в пепел и рассеялся по ветру.

У неё скрутило живот. Намаявшись, она проглотила таблетку, и ей как будто полегчало: хорошее лекарство, во всяком случае, дорогое. «Спасибо инквизитору. Видимо, любил…» – смахнула Елизавета слезу.

Любил… Она помнила эти его быстрые взгляды на суде над ней, ведьмой. О-о, не досужего любопытства, осуждения или сожаления полоумной дурочке, а недостойного клирика страсти. Тайный грешник. Бедняжке, наверное, пришлось потом исповедаться старшему чину. Исповедуйся и забудь про сожжённую ведьму. Забудь, как стыдливо, по-воровски разглядывал её. Забудь слезливую жалость, с которой, забывшись, смотрел на неё, как прятал от неё глаза и как отвернулся, когда палач провёл её мимо. Недвижимый, белый как полотно, словно в беспамятстве бормотал ты свои поповские заклинания. Забудь. Они не помогли.

Тогда чей-то ликующий взгляд на миг вырвал Елизавету из неистовой свистопляски боли и звериной ярости. Когда она, опомнившись, вдруг ясно осознала себя, увидела, что с ней сделали. И когда исступлённый вопль буйнопомешанной через мгновение тишины сменился несчастным криком отчаявшейся женщины, таким, что ненадолго утихомирил смешки и подвывания зевак, за мгновение до того, как чёрный занавес навсегда спрятал её от злобной возбуждённой человеческой массы, всё, что она рассмотрела, – это чьи-то глаза, холодные, ожесточённые, любопытные, одни во всей белой, затем серой и чёрной мгле.

А пробудившись из небытия в ту же яростную боль, снова увидела чей-то алчущий взгляд. Его, Бальтазара. Но теперь он, перепуганный тем, что сотворил, смотрел печально и жалостливо. Эти глаза, то яростные, то кроткие, внимательно следящие за ней из темноты, снились ей в кошмарах. Ей было за что его ненавидеть. Но всё это в прошлом: и бедный поп с хромой любовью, и её, Елизаветы, ненависть к этому несчастному.

А насчёт космических путешествий… Вот появится здесь её любимый, и с ним она куда угодно, хоть на край мира, в самый далёкий-предалёкий космос. О, любимый – несправедливо забытый, скрытый от неё тьмою веков! Он появится, и она снова его покорит и будет владеть им одна. Её жизнь начнётся с нового, чистого листа. Дочь поймёт, должна понять, это же её настоящий отец. Тот, кто дал ей жизнь. Фернандо, он отец, а не этот попик, зазывала при лавке, торгующей сказками о боге.

А вдруг ей в полётном кошмаре снова явится то безликое чудовище?.. Елизавета стала думать, что, может, ей нанять кого-нибудь… Но кого, знакомых? Обманут и воскресят попа!.. Вернера попросить? Но тот казался ей странным. Хотя, может, Елизавете из-за её недоверчивой природы чудится всякое. Может, Вернер и в самом деле искренне добр. Но что-то он очень старается, что-то ему от неё надо… Отвалил ей огромные деньги в качестве предоплаты за Фернандо, хотя его никто об этом не просил. Она даже не намекала. А вечером того же дня ещё и сам к ней заявился: мол, хочу помочь с трудоустройством вашего мужа, герцога, хочу руку ему пожать. И притворяется, что чуть ли не влюблён в неё. Так не влюблён… Странный тип, настолько странный, что слегка пугает…

– Хозяюшка! – осторожно потрогал её лапой Бенедикт. – Доставили! Тот самый конвертик. Долгожданный…

Очнувшись, Елизавета встрепенулась. Бенедикт протягивал ей жёлтый почтовый конверт.

Вскочив с кушетки, она выхватила из кошачьих лап конверт и немедленно его распечатала. «Елизаветушке…» – прочла она надписанное почерком Бальтазара на первом выуженном листочке. – «Как мило… Любовное послание? Пф-ф!.. – повертела она его в руках. – Ага, а вот и главное в конце: „Я ухожу. Наш дом и сбережения целиком твои. Хочешь, потрать их на того негодяя…“» – Елизавета с пренебрежением отбросила жалкое письмишко в сторону.

Достав банковские бумаги, она разложила их на столе, всё проверила, аккуратно подписала и через домашнюю почту отправила документы в банк. Через минуту ей пришло положительное уведомление, и цифры огромной суммы высветились на её счёте. Елизавета с облегчением выдохнула: ну вот и всё, добилась своего. Она состоятельна, теперь ей никто и ничто не помешает…