Через две недели после моего прихода Саша объявил корпоратив. Юбилей компании — семь лет. Место: загородный клуб, дресс-код: smart casual, алкоголь: за счёт фирмы.

— Выступление с отчётом для всех, потом фуршет, потом дискотека, — объявил он на планёрке. — Присутствие обязательно. Пункт 14.3 вашего трудового договора.

Марина переглянулась со мной. Пункт про корпоративные мероприятия. Значит, он воспринимает всё всерьёз.

Я достала из шкафа единственное подходящее платье — тёмно-синее, длиной чуть выше колена, с длинным рукавом. Скромное, но облегающее. Я купила его на распродаже два года назад, не представляя, куда надену. Теперь представила.

Вечером перед корпоративом Мира спросила:

— Мам, можно я пойду с тобой?

— Нет, котёнок. Это работа. Там дяди и тёти говорят про деньги. Скучно.

— А папа там будет? — спросила она без всякой интонации, как спрашивают «а молоко в холодильнике есть?».

У меня пересохло в горле.

— Какой папа, Мира?

— Который с большими ушами. Как слон.

Я не знала, что ответить. Сказала: «Спи, малыш». И сидела над её кроватью до полуночи, гладя тёмные волосы, которые вились так же, как у него.

Корпоратив начался в семь. Клуб оказался шикарным — с камином, кожаными диванами и баром, где подавали коктейли с названиями типа «Генеральный директор» (виски с колой и вишнёвым сиропом).

Саша выступал с речью. Стоял у камина в тёмно-синем пиджаке и светлых брюках — так небрежно, будто надел первое, что попалось под руку. Но я знала, что он не умеет быть небрежным. Каждая его деталь — продуманная случайность.

— Семь лет, — говорил он в микрофон. — Многие из вас были со мной с первого дня. Многие пришли позже. Кто-то — совсем недавно. — Он посмотрел прямо на меня, и весь зал перевёл взгляд. — Я не люблю громких слов, но скажу одно: этот год стал для меня особенным. Потому что я понял: иногда прошлое возвращается, чтобы дать тебе второй шанс.

Я вцепилась в бокал с белым вином.

Он улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня подгибались колени. Поднял бокал.

— За нас. За «Кортекс». И за то, чтобы мы не боялись смотреть в лицо правде. Даже когда она выглядит как… — он снова посмотрел на меня, — как что-то, о чём вы давно забыли.

Зал зааплодировал. Я не пила.

Через час, когда музыка стала громкой, а коллеги — пьяными, я вышла на веранду. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя. Звёзды над головой казались фальшивыми — из-за подсветки клуба.

— Не замёрзла? — спросил Саша, появляясь из темноты.

— Всё в порядке.

— Ложь. Ты дрожишь.

Он снял пиджак и накинул мне на плечи. Тёплый, пахнущий им. Я зажмурилась на секунду — слишком много.

— Саша, зачем ты это делаешь? — тихо спросила я.

— Что именно?

— Смотришь на меня так, будто я — твоя собственность. Говоришь загадками. Вынуждаешь оставаться после работы. Привозишь ужин. Следишь за моим домом.

Он молчал долгую минуту. Потом взял меня за руку — ниже локтя, где кожа самая тонкая — и провёл большим пальцем по запястью.

— Ты хочешь знать, зачем я это делаю? — спросил он, не поднимая глаз. — Я сделал тебе предложение три года назад. Купил кольцо. Думал, куда мы поедем в свадебное путешествие — в Прагу или в Венецию. Я выбрал Венецию, потому что ты любишь воду. Потом ты ушла. И я остался с кольцом, с билетами, которые не смог сдать, и с вопросом «почему?», который убивал меня каждый день.

Он поднял глаза. В них блестело что-то, похожее на слёзы, но мужчины не плачут — особенно такие, как Саша.

— Я делаю это, Лиза, потому что всё ещё люблю тебя. Несмотря на то, что ты мне ничего не объяснила. Несмотря на то, что ты смотришь на меня как на врага. Несмотря на то, что, возможно, у тебя есть кто-то.

— Никого нет, — вырвалось у меня.

Он замер.

— Давно?

— Никогда. После тебя — никого.

Он отпустил мою руку. Сделал шаг назад. И в темноте я увидела, как его лицо трансформируется: боль, надежда, ярость, любовь — всё смешалось в один комок.

— Тогда что, Лиза? Почему ты ушла? Какого чёрта ты ушла, если любила?

— Я не говорила, что люблю.

— Тебе не нужно говорить, — сказал он так тихо, что пришлось наклониться. — Ты пахнешь мной. Твоя блуза, твоя кожа — ты используешь мой гель для душа. Ты не перестала любить ни на один день. И я не перестал. Так почему?

Я смотрела в его глаза, и в них было всё. Всё, чего мне не хватало три года. Внимание. Вопросы. Желание понять.

Я могла сказать. Могла просто взять и сказать: «У нас есть дочь. Она похожа на тебя. Она задаёт вопросы, на которые я не знаю ответов. Ей пять лет, и она думает, что у её папы уши как у слона».

Но я не сказала.

Потому что если скажу — всё изменится. И мы либо станем семьёй, либо врагами. Третьего не дано.

— Я не могу сейчас, — прошептала я. — Пожалуйста. Не сейчас.

Он смотрел на меня. Долго. Потом взял моё лицо в ладони — осторожно, будто я была из стекла — и поцеловал.

Поцелуй был не таким, как я помнила. Три года назад он целовал требовательно, беря, не спрашивая. Сейчас он целовал так, будто извинялся. Будто просил прощения за всё, что не успел дать. Губы двигались медленно, изучая меня заново. Я чувствовала вибрацию его тела — как дрожит большая машина на холостом ходу.

И я ответила.

Потому что врать себе глупо. Потому что я хотела этого три года. Потому что на веранде, под фальшивыми звёздами, пахло кедром и табаком, и он был рядом — настоящий, живой, мой.

Он отстранился первым. Провёл большим пальцем по моей нижней губе, стирая помаду.

— Я подожду, — сказал он. — Но недолго. Твоё молчание убивает нас обоих. Решайся, Лиза. Делай свой выбор.

Он ушёл в зал, оставив меня одну на веранде.

Я надела его пиджак. Вдохнула запах. И заплакала — тихо, беззвучно, впервые за долгое время не сдерживаясь.