На следующее утро я пришла на работу за час до начала. Перерыла интернет. Александра Романова — тридцать один год, состояние — около двух миллионов долларов, не женат, наследников нет. Статья в журнале «Карьера»: «Молодой владелец «Кортекса» о кризисах и восстановлении: «Иногда, чтобы подняться, нужно сначала упасть на самое дно».

На дно. Интересное выражение.

Я пролистала дальше. Его интервью, перепечатки из деловых газет, светская хроника. Ни одного фото с женщиной. Ни одного даже намёка на роман. Только работа и бизнес.

— Он стал монахом, — тихо сказала я себе.

— Не монахом, — раздался голос от двери. Я вздрогнула так сильно, что чуть не уронила кружку. В дверях стояла Марина с двумя чашками кофе. — Бросил курить, начал заниматься спортом и перестал с кем-либо встречаться после того, как его бросила девушка. Это было, кажется, года три назад. До сих пор не оправился.

— Откуда ты знаешь?

— Он мой друг, — спокойно сказала Марина, ставя одну из чашек на мой стол. — Единственный, кому он доверяет. И он рассказал мне больше, чем хотел. Например, что единственное, о чём он жалеет в жизни — это то, что не успел сказать «останься».

Я взяла кофе, чтобы занять руки.

— Почему ты мне это говоришь?

— Потому что я вижу, как он на тебя смотрит. — Марина села на край моего стола, поправив рыжие волосы. — И как ты смотришь на него. У меня нет цели быть свахой, Лиза. Мне просто надоело смотреть, как мой друг медленно убивает себя работой. Ты была у него в голове все эти годы. Если ты вернулась разрушить его — разрушай окончательно. Если нет — дай ему правду. Какую бы ни была.

— Ты не понимаешь, — сказала я.

— Не понимаю, — согласилась Марина. — Но Саша знает, что ты что-то скрываешь. Он умный. Он догадается сам, рано или поздно. И тогда будет хуже.

Она ушла, оставив меня одну с кофе и мыслями, которые разрывали голову на части.

Я закрыла страницу с его интервью и набрала в поисковике другое.

«Лучшие детские сады Строгино».

Потом — «логопед для детей 5 лет».

Потом — «платье для девочки на выпускной».

Всё, что я могла сделать сейчас — это защищать тылы. Уберечь Миру от тени, которая падала от возвращения Саши в мою жизнь.

В обед я позвонила матери.

— Как она? — спросила тихо, чтобы никто не слышал.

— Спит. Рисовала слона. Говорит, что слон похож на папу, потому что у папы тоже большие уши. — Мать вздохнула. — Лиза, когда ты ей скажешь?

— Когда он станет ей отцом. Не раньше.

— А если он не захочет?

— Захочет, — сказала я. — Саша не умеет делать что-то наполовину. Если он узнает о ней, он заберёт её. Себе. Полностью. И я останусь ни с чем.

Так я себя оправдывала. Но глубоко внутри жил другой страх — более трусливый.

Если Саша узнает о Мире, он поймёт, почему я ушла. Не потому, что не любила. А потому, что боялась.

Боялась, что он не сможет любить ребёнка так, как я. Боялась, что он будет смотреть на дочь и видеть в ней ошибку. Боялась, что она станет для него обязательством — а не чудом.

И хуже всего: боялась, что он окажется замечательным отцом. И тогда моё решение уйти без него окажется не героическим, а просто жестоким.