Наутро Рейнар полез на крышу.

С погодой мы уже посмотрели: небо оставалось ясным, ветер дул с востока, а над дальними холмами не было ни одной тучи. На раны тоже посмотрели. От медвежьих когтей сохранились три розовые полосы, стянутые молодой кожей. Ещё два дня назад я могла вложить палец в самую глубокую из них. Теперь прикосновение не причиняло ему боли.

Ни один человек не должен был выздоравливать так быстро.

Я промолчала. За последние дни вокруг Рейнара накопилось столько вопросов, что ещё один уже ничего не менял. Если начать задавать их все, он либо снова соврёт, либо уйдёт. Второе пугало меня сильнее, чем следовало.

Поэтому я дала ему молоток, поднялась следом по лестнице и велела не наступать на сгнившую поперечину.

— Вчера вы требовали от меня сидеть в телеге и не вмешиваться, — напомнил Рейнар, устраиваясь на краю крыши. — Сегодня сами полезли наверх.

— Это мой дом.

— А значит, падать с него вам позволено?

— С чего вы взяли, что я собираюсь падать.

— Я тоже не собирался встречать медведя.

— По вашему рассказу, встреча вообще была его замыслом.

Рейнар посмотрел на меня, затем на прогнувшуюся доску у моих ног и протянул руку.

— Держитесь.

— Я стою устойчиво.

— Элиза.

В его голосе не было приказа, только терпение человека, который заранее знает исход спора. Я вложила ладонь в его руку и переступила через опасное место. Пальцы Рейнара сомкнулись крепко, а большой палец на короткое мгновение провёл по внутренней стороне моего запястья. Возможно, случайно, возможно, нет. Сердце тут же забыло, что мы находимся на крыше, и попыталось свалиться первым.

Я высвободила руку, села возле дымохода и принялась разбирать связку новых дощечек. Рейнар ничего не сказал. Только улыбнулся едва заметно и вернулся к работе.

К полудню протекающий край был перекрыт. Мы заменили три плашки, промазали щели смесью смолы с толчёным мелом и укрепили желоб. Я подавала инструменты, Рейнар забивал гвозди. Иногда наши руки сталкивались. Каждый раз он вёл себя так, словно ничего не произошло, и это раздражало почти так же сильно, как если бы он нарочно меня дразнил.

Вчерашняя поездка в Уиткомб тоже не выходила из головы. Я вспоминала, как Рейнар ответил Седрику, как встал рядом, не спрашивая, заслуживаю ли защиты, и как потом спокойно признал моё право решать за себя. Для человека, привыкшего приказывать, это было не мелочью.

Смотреть следовало на поступки, а не на плечи. Сегодня поступки находились прямо передо мной. Плечи, к счастью для моего спокойствия, скрывала рубашка. Когда мы спустились, Рейнар проверил края крыши и остался доволен.

— До зимы выдержит, — сказал он. — Весной придётся менять весь северный скат.

— К весне я накоплю денег.

— Или позволите кому-нибудь заплатить.

— Мы уже обсуждали золото.

— Я не сказал, что это буду я.

— А кто?

— Богатый благодарный больной, которого вы однажды спасёте.

— Он уже приходил. Оказался упрямым, скрытным и совершенно непригодным для мирной жизни.

Рейнар поставил лестницу под навес. В уголках его глаз появились тонкие складки.

— Но крышу починил.

— Поэтому и жив до сих пор.

Мы вместе перенесли инструменты в сарай. Там он заметил мой старый охотничий лук. Тетива рассохлась, одно плечо было исцарапано, но для мелкой дичи оружие ещё годилось.

— Вы умеете стрелять? — спросил Рейнар.

— Маменька научила. Зимой зайцы не приходят сами и не просят приготовить их на ужин.

Он снял лук с крюка, проверил изгиб и осторожно натянул тетиву.

— Её надо заменить.

— Знаю. Всё собиралась купить новую.

— У охотника в лесу найдётся запасная.

— У хорошего охотника. Вы, по мнению Финна, пока только выздоравливающий.

— Я постараюсь заслужить повышение.

Рейнар сказал, что проверит силки у ручья и попробует добыть кролика. Я не стала возражать. Дом нуждался в мясе, он — в возможности уйти дальше ограды без моего надзора. Кроме того, после нескольких дней под одной крышей нам обоим не помешало бы провести хотя бы час порознь.

Так я рассуждала, пока собирала ему хлеб, сыр и два яблока.

— Я вернусь до заката, — пообещал Рейнар, привязывая к поясу нож господина Мура.

— Лучше раньше. К вечеру обещали дождь.

Он посмотрел на чистое небо.

— Кто обещал?

— Муравьи закрыли нижние входы в муравейник, ласточки летают низко, а левое колено госпожи Элмер болит со вчерашнего дня.

— Последний признак самый убедительный.

— Не смейтесь. Её колено ошибается реже королевского звездочёта.

— Тогда вернусь раньше.

Он взял свёрток, но не сразу отошёл. Несколько мгновений мы стояли у калитки, не находя причины продолжить разговор. Рыжка нетерпеливо крутилась возле его сапог: Рейнар брал её с собой, потому что после ночных следов не хотел оставлять без защиты ни меня, ни дом. Я настояла, что собака полезнее охотнику. Он спорил недолго, однако заставил запереть ставни со стороны леса.

— Никому не открывайте, пока не увидите, кто пришёл, — повторил он.

— Я жила здесь десять лет до вашего появления.

— И всё это время вам удивительно везло.

— Возможно, опасности начались именно после вашего появления.

Улыбка исчезла с его лица.

— Возможно.

Он ответил слишком серьёзно. Я пожалела о словах, но исправить уже не успела. Рейнар коротко кивнул и пошёл к лесу. Рыжка помчалась следом, то исчезая в папоротнике, то возвращаясь к нему. Я смотрела, пока тёмный плащ не скрылся среди деревьев. Дом встретил меня тишиной.

Ещё неделю назад она была обычной. После смерти маменьки стала тяжёлой. После появления Рейнара успела сделаться непривычной. Я прошла по комнатам, открыла ставни со стороны сада, подложила дрова в печь и поставила на стол две кружки. Заметив вторую, сердито убрала её обратно.

Он не ушёл навсегда. Просто отправился к ручью. И всё же я ловила каждый звук снаружи. Чтобы не поддаваться глупости, я занялась припасами. Перебрала лук, очистила последние грибы, замесила тесто для пирога с репой и копчёной грудинкой. Потом вынесла бельё, натянула верёвку между яблонями и развесила простыни. Ветер трепал влажное полотно, солнце то появлялось, то скрывалось за быстро набегающими облаками. Муравьи и колено госпожи Элмер снова оказывались правы. Ближе к полудню к калитке подъехала лошадь.

Я услышала стук копыт и выглянула из-за простыни. На дороге стоял гнедой жеребец. Сэр Седрик был один. Он привязал поводья к столбу и снял перчатки. Сегодня на нём не было охотничьего сюртука: тёмное дорожное пальто, светлый жилет, высокий шейный платок. В руке он держал узкую кожаную папку. Со стороны могло показаться, что владелец земель приехал к арендатору по обычному делу. Только сэр Седрик никогда не занимался обычными делами лично.

Я вытерла руки о передник и осталась по эту сторону калитки.

— Добрый день, Элиза, — произнёс он с прежней обходительностью. — Надеюсь, я не помешал.

— Я занята домашней работой. Если дело срочное, говорите здесь.

Его взгляд скользнул к дому, задержался на новой ставне и на двух парах следов у крыльца.

— Ваш гость дома?

— Нет.

Я ответила прежде, чем успела решить, следовало ли лгать. Седрик чуть улыбнулся.

— Вот и прекрасно. Я приехал поговорить с вами без его вмешательства.

— Нам не о чем говорить.

— Напротив. Вчера вы поставили меня в неловкое положение перед всей деревней. Я готов забыть об этом, если вы проявите благоразумие.

Он сказал «готов забыть» так, словно оказывал милость. Я сжала край передника, удерживая руки на месте.

— Я не ставила вас ни в какое положение. Вы сами остановились и начали расспрашивать.

— Потому что беспокоюсь о вас. Одна молодая женщина живёт в лесу с неизвестным мужчиной, который не желает назвать настоящее имя и носит следы оружия на руках. Разве мне следовало проехать мимо?

— Вы удивительно много успели заметить за несколько минут.

— Я привык видеть то, что касается моих земель.

Слово «моих» прозвучало особенно отчётливо. Земля, лес, деревня, дорога. Возможно, и люди на них.

— Господин Рейн поправился и скоро уедет, — сказала я. — Вашего участия не требуется.

— Не сомневаюсь, что он поправился. Вы умеете заботиться о тех, кто лежит у ваших ног.

Вчерашнее унижение всё ещё жило в нём. Теперь Седрик прятал его за улыбкой, но голос становился жёстче с каждой фразой.

— Если вы приехали оскорблять моего гостя, разговор окончен.

Я повернулась к дому.

— Я приехал сделать последнее разумное предложение.

Кожаная папка ударилась о верх калитки. Седрик раскрыл её и достал сложенный лист с печатью.

— Брачный договор, — пояснил он. — Составлен моим поверенным. Я обеспечу вам содержание, сохраню лечебницу и позволю принимать женщин дважды в неделю. Дом Норы останется за вами пожизненно.

Я медленно повернулась.

— Позволите?

— Не цепляйтесь к словам. Любой муж вправе решать, чем занимается его жена.

— И вы уже решили.

— Я предложил больше, чем другая женщина вашего положения могла бы получить. У вас нет семьи, состояния и достойного имени. После смерти Норы вы живёте милостью моих арендаторов, которые платят яйцами и старыми досками. Я даю вам защиту.

Он не знал о Розвудах. Или знал и ждал, когда я выдам себя. Я смотрела на сургучную печать, на ровные строки, на место внизу, оставленное для моей подписи, и чувствовала не страх, а холодную ясность.

Седрик подготовил договор раньше, чем приехал на похороны. Возможно, ещё до смерти маменьки.

— Нет, — сказала я.

На этот раз он не мог притвориться, что не понял.

— Прочтите сначала.

— Не стану.

— Вы не знаете условий.

— Знаю главное. Моё согласие среди них не предусмотрено.

Лицо Седрика изменилось. Любезность не исчезла полностью, но стала тонкой, как лёд над глубокой водой.

— Вы отказываете мне из-за него?

— Я отказала вам до появления Рейнара.

Это был первый раз, когда я назвала его по имени при Седрике. Я поняла ошибку сразу. Взгляд мужчины стал неподвижным.

— Рейнар, — повторил он. — Значит, вы уже достаточно близки.

— Это вас не касается.

— Касается, если моя будущая жена выставляет себя на посмешище с каким-то бродягой.

— Я не ваша будущая жена.

— Пока.

Седрик толкнул калитку. Я удерживала её, но он был сильнее. Деревянная створка ударила меня в плечо, заставив отступить. Он вошёл во двор и закрыл калитку за собой. Сердце забилось чаще.

— Уходите, — произнесла я. — Сейчас же.

— Выслушайте меня без этой нелепой гордости.

— Я уже выслушала. Ответ не изменится.

Он протянул договор. Я не взяла. Лист несколько мгновений висел между нами, потом Седрик медленно опустил руку.

— Вы считаете себя лучше меня?

— Нет. Я просто не хочу за вас замуж.

— Потому что провели несколько ночей с красивым незнакомцем и вообразили любовь?

К щекам прилила кровь.

— Покиньте мой двор.

— Он воспользуется вами и уедет. Такие мужчины не женятся на безродных лекарках. Вы для него удобное приключение в лесу, ничего больше.

Слова попали туда, где уже жило моё собственное сомнение. Возможно, поэтому я ответила не сразу. Рейнар действительно собирался уехать. Он ничего не обещал и скрывал даже фамилию. Но эта правда не давала Седрику права превращать её в оружие.

— Даже если вы правы, — сказала я, — я предпочту пережить ошибку, выбранную самой, а не провести жизнь в правильной клетке.

Он шагнул ближе.

— Я дал вам время после смерти старухи. Был терпелив, хотя вы унижали меня отказами. Но вчера вся деревня видела, как этот человек говорит вместо вас, а вы позволяете. Люди смеются.

— Люди были заняты покупками.

— Не смейте выставлять меня глупцом!

Голос ударил сильнее распахнутой калитки. Из-под спокойной внешности наконец показался настоящий гнев. Седрик схватил меня за локоть.

Я не вскрикнула. Свободной рукой ударила его по пальцам и попыталась вырваться.

— Отпустите.

— Подпишите договор.

— Нет.

— Тогда вы поедете со мной и подпишете в Харроуфилде.

— Я никуда не поеду.

Он потянул меня к калитке. Я упёрлась каблуками в землю, ухватилась за бельевую верёвку и опрокинула таз. Вода разлилась по двору, мокрые простыни упали нам под ноги. Седрик выругался, хватка на мгновение ослабла. Я вырвала руку и бросилась к дому.

До двери оставалось три шага. Он догнал меня у крыльца. Пальцы впились в волосы возле затылка. Боль заставила остановиться. Седрик дёрнул меня назад, и я ударилась спиной о его грудь. Запах дорогого табака и лошадиного пота показался удушливым.

— Довольно, — процедил он возле моего уха. — Вы сами не знаете, чего хотите.

Страх пришёл не сразу. Сначала было только неверие: это происходило среди белого дня, возле моего дома, под сохнущими яблонями. Потом я почувствовала его руку на талии и поняла, что рядом нет ни маменьки, ни Рыжки, ни соседей.

Я действительно осталась одна. Но беспомощной не была. Маменька учила не тратить силы на попытку оторвать мужскую руку, если она сильнее. Следовало бить туда, где сила не спасает. Я резко наступила каблуком Седрику на подъём стопы. Он охнул. Я откинула голову назад и попала затылком ему в подбородок.

Хватка разжалась.

Я рванулась к двери, но под подошвой оказалась мокрая простыня. Нога скользнула. Я упала на колено, боль прострелила бедро. Седрик схватил меня за плечо, развернул и ударил по лицу. Мир на мгновение вспыхнул белым. Я не сразу поняла, что лежу на ступеньке. В ухе звенело, во рту появился металлический вкус. Седрик стоял надо мной, тяжело дыша. На его подбородке краснела полоса от моего удара.

В его глазах тоже мелькнул испуг — не за меня, а перед тем, что он сделал. Потом испуг сменился упрямством.

— Не вынуждайте меня быть грубым, Элиза.

Эта фраза вернула ясность лучше холодной воды.

— Вы уже грубы, — сказала я и ударила его корзиной.

В корзине лежали яблоки. Плетёный край пришёлся ему по виску, плоды рассыпались по двору. Седрик отшатнулся. Я вскочила, распахнула дверь и успела схватить нож со стола.

Он вошёл следом.

— Положите, — приказал Седрик, увидев лезвие.

— Уходите.

Я держала нож обеими руками. Остриё дрожало, хотя я старалась этого не показывать. Между нами оставался стол. На печи кипел котёл, рядом лежала тяжёлая кочерга. Я отмечала каждый предмет и каждый путь к двери, как учила маменька.

Седрик медленно снял пальто и бросил на лавку.

— Вы не ударите меня.

— Проверьте.

— Вы лечите людей, а не работаете палачом.

— Поэтому хорошо знаю, куда бить.

Он остановился. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Я надеялась, что страх в моих глазах не виден. Он был повсюду: в пересохшем горле, в дрожащих коленях, в слишком быстром дыхании. Но вместе с ним жила злость. Седрик вошёл в мой дом, ударил меня и всё ещё считал, что решение зависит от него.

— Это смешно, — произнёс он тише. — Вы собираетесь заколоть человека, который предлагает вам имя и положение?

— Я собираюсь защитить себя от человека, который не понимает слова «нет».

— Рейн научил вас этой дерзости?

— Нет. Маменька.

Он дёрнул край стола на себя. Миски и банки опрокинулись. Я отступила, чтобы не потерять равновесие. Седрик обошёл стол быстрее, чем ожидала, схватил меня за запястье и вывернул руку. Нож упал на пол. Я ударила его свободной ладонью, попыталась укусить, пнула в голень. Он прижал меня к краю стола. Дерево впилось в поясницу.

— Перестаньте! — рявкнул Седрик. — Вы только делаете хуже.

— Для кого?

Я дотянулась до глиняной кружки и разбила её о его плечо. Осколки посыпались на пол. Один рассёк мне ладонь, но Седрик отшатнулся. Я рванулась в сторону. Он поймал край платья. Ткань затрещала у ворота. В ту же секунду входная дверь ударилась о стену. Седрик даже не успел обернуться.

Чужая рука схватила его за ворот и оторвала от меня. Не оттолкнула — именно подняла, словно взрослого мужчину вдруг лишили собственного веса. Седрик пролетел через комнату, врезался в буфет и вместе с ним рухнул на пол.

В дверях стоял Рейнар. Я видела его сердитым, настороженным, холодным. Сейчас на его лице не было ни одного из знакомых выражений. Голубые глаза казались почти светлыми, губы обнажили зубы, дыхание вырывалось тяжело, с глухим звуком, похожим на звериное рычание.

Рыжка металась у порога и лаяла.

— Рейнар…

Он меня не услышал. Седрик поднялся на колени, потянулся к сапогу. Рейнар оказался рядом раньше, чем тот успел достать нож. Удар пришёлся в челюсть. Седрик снова упал, попытался закрыться руками. Второй удар опрокинул его на бок.

— Ты вошёл в её дом, — произнёс Рейнар негромко.

Голос был страшнее крика. Он поднял Седрика за жилет и ударил ещё раз.

— Она сказала тебе уйти.

Седрик пытался что-то ответить, но из разбитой губы текла кровь. Он замахнулся ножом. Рейнар перехватил запястье, вывернул до хруста и отбросил оружие под лавку.

— Довольно! — крикнула я.

Рейнар повалил Седрика на пол и прижал коленом между лопаток. Одна его рука удерживала вывернутое запястье, другая уже поднялась для нового удара. Я видела, чего ему стоит не обрушить этот кулак на человека, который вошёл в мой дом, ударил меня и потянулся за ножом.

— Рейнар, — повторила я тише.

Его кулак замер в воздухе. Несколько страшных мгновений он тяжело дышал, глядя на разорванный ворот моего платья и кровь на ладони. Потом пальцы медленно разжались. Он не ударил. Он повернул голову. Наши взгляды встретились. На мгновение мне показалось, что Рейнар меня не узнаёт. Потом звериный свет в его глазах начал гаснуть, а тяжёлое дыхание постепенно выровнялось.

Седрик остался лежать на полу, оглушённый и обезоруженный, но вполне способный дышать и ругаться. Рейнар поднялся. На костяшках выступила кровь — его или чужая, я не знала. Он посмотрел на разорванный ворот моего платья, на красную полосу на щеке, на порезанную ладонь. Лицо изменилось.

Ярость не исчезла, но под ней появилось нечто похожее на ужас.

— Он…

Голос сорвался. Рейнар сделал шаг ко мне и остановился, будто боялся, что я отшатнусь.

— Он успел причинить вам…

— Нет.

Я поняла, о чём он спрашивает.

— Нет. Вы пришли раньше.

Рейнар закрыл глаза. На одно короткое мгновение плечи опустились. Потом он снова повернулся к Седрику. Тот застонал и попытался сесть.

— Вставайте, — произнёс Рейнар.

Седрик посмотрел на него мутно, но в глазах уже возвращалась ненависть.

— Ты не знаешь, с кем связался.

— Знаю достаточно. Вставайте сами, иначе я вынесу вас.

— На моих землях…

— Здесь её дом.

Рейнар наклонился, поднял Седрика за ворот и поставил на ноги. Тот пошатнулся. Одна щека уже опухала, кровь испачкала жилет. Выглядел он страшно, но стоял и говорил, значит, Рейнар не убил его и не сломал челюсть.

— Если ещё раз подойдёте к ней без приглашения, — продолжил Рейнар тихо, — ваше имя и земли не помогут.

Седрик вытер губу тыльной стороной ладони.

— Думаешь, она выберет тебя? Бродягу без имени?

Рейнар не ответил. Только открыл дверь.

Седрик перевёл взгляд на меня. Я ожидала угрозы, но он улыбнулся разбитыми губами.

— Когда он исчезнет, вспомните, что я предлагал защиту.

— Уходите, — сказала я.

Собственный голос показался чужим. Он подобрал пальто, с трудом надел его и вышел. Рейнар последовал до калитки. Я осталась возле стола, слыша, как снаружи звякнула привязь, как жеребец ударил копытом, как Седрик болезненно втянул воздух, садясь в седло.

Копыта застучали по дороге и постепенно стихли. Только тогда я заметила, что всё ещё держу в руке осколок кружки. Пальцы не разжимались. Рейнар вернулся. Закрыл дверь, опустил засов и медленно подошёл. Теперь он двигался осторожно, будто приближался к раненому зверю.

— Элиза, — позвал он.

Я посмотрела на него.

— Отдайте осколок.

— Зачем?

— Вы режете ладонь.

Кровь действительно стекала по запястью и капала на пол. Боли я не чувствовала. Рейнар не стал вырывать осколок. Просто подставил ладонь и ждал. Я попыталась разжать пальцы. С первого раза не получилось. Тогда он очень осторожно коснулся моего запястья, провёл большим пальцем по сжатому кулаку.

— Всё закончилось, — произнёс он.

Это оказалось неправдой. Именно от этих слов страх, до сих пор державшийся где-то в стороне, обрушился на меня целиком. Осколок упал в его ладонь. Колени задрожали. Я успела сделать вдох, потом мир качнулся, и Рейнар подхватил меня.

— Тише. Я держу.

Он посадил меня на лавку. Я пыталась сказать, что со мной всё хорошо, но зубы стучали. Руки не слушались, грудь сдавило, воздух входил короткими болезненными глотками.

Рейнар опустился передо мной на колени.

— Посмотрите на меня.

Я не могла.

— Элиза, здесь только я. Дверь закрыта. Он ушёл.

Я услышала слова, но не поверила им. Перед глазами снова возникал Седрик, входящий в дом. Его рука в моих волосах, удар, треск ткани. Я знала, что он уехал, и всё же тело продолжало бороться.

Рейнар взял мои ладони и прижал к своей груди. Под рубашкой билось сердце — сильно, быстро, живо.

— Дышите со мной, — сказал он. — Медленно. Вот так.

Он вдохнул, и мои руки поднялись вместе с его грудью. Выдохнул. Снова вдохнул. Я пыталась повторять. Сначала получалось плохо, потом воздух перестал царапать горло. Комната постепенно вернулась на место: опрокинутый стол, разбитая посуда, яблоки под лавкой, рыжая собака возле двери. Рейнар всё ещё стоял передо мной на коленях. На его костяшках темнела кровь.

— Вы могли убить его, — прошептала я.

Рейнар не стал отрицать очевидное. Он посмотрел на наши соединённые руки; большой палец лежал рядом с порезом, не касаясь раны.

— Мог, — признал он без попытки представить ярость благородством. — Поэтому остановился, когда он перестал сопротивляться. Ваш голос напомнил мне, что опасность миновала и дальнейший удар уже не был бы защитой.

— Мне пришлось позвать дважды.

— Первый раз я ещё удерживал его руку и не понимал, что вы уже в безопасности, — ответил Рейнар с глухой злостью на самого себя. — Второй — услышал вас. Этого хватило.

В его словах не было гордости. И всё же важное отличие оставалось: Рейнар не продолжил бить обезоруженного человека. Он сумел остановить зверя внутри прежде, чем защита превратилась в расправу.

Несколько мгновений я молчала. Дрожь ещё не прошла, но дышать стало легче.

— Как вы узнали, что он здесь?

— Услышал лошадь.

— От ручья?

Рейнар коротко кивнул. По его лицу было видно, что он подбирает объяснение, не раскрывая той части правды, которую пока скрывал.

— У меня очень хороший слух. Всадник свернул с большой дороги к вашему дому, а через несколько мгновений я узнал голос Харроу. Я оставил силки и побежал обратно. Рыжка едва поспевала за мной.

Я вспомнила, как собака влетела следом, запыхавшаяся и мокрая от папоротника. Рейнар действительно находился далеко от дома и мчался через лес. Он вошёл сразу, как только добрался до крыльца.

— Вы слышали наш разговор?

— Только последние крики и грохот. Когда подошёл ближе, почувствовал кровь. — Его взгляд остановился на моей рассечённой ладони, и пальцы сжались. — Вашу кровь.

На последней фразе голос стал низким и хриплым. Сейчас я ещё не знала о волке, живущем в его крови, но впервые отчётливо почувствовала: Рейнар воспринимал звуки и запахи иначе, острее любого человека.

— Значит, вы не следили за Седриком?

— Я даже не видел, кто едет, пока не услышал его голос. Если бы знал, что он направляется к вам, повернул бы раньше. — Рейнар помолчал, а затем добавил уже жёстче: — Я не стал бы использовать вас как приманку, Элиза. Ни для Харроу, ни для тех, кто пытался убить меня.

Уверенность в его голосе не требовала клятв. Он говорил не то, что могло меня успокоить, а правило, нарушить которое ему не позволяли воспитание и собственная честь.

— Я была уверена, что справлюсь, — произнесла я после долгого молчания. — Пока он не ударил.

— Вы справлялись.

— Нет.

— Вы заставили взрослого мужчину отступить, разбили ему подбородок, вооружились и удерживали расстояние. Вы продержались до помощи. Это и значит справиться.

— Помощь пришла потому, что вы услышали его и вернулись.

— Я должен был оставить Рыжку с вами, — возразил Рейнар, и вина снова проступила в его лице. — Не следовало уходить обоим.

Я снова посмотрела на Рейнара. Он не отводил глаз. В нём не было жалости, которой я боялась. Только тяжёлая вина и сдерживаемая ярость.

— И не убивайте людей на моём полу.

Уголок его рта дрогнул, но улыбка не появилась.

— Постараюсь выбирать двор.

Смех вырвался неожиданно — короткий, почти истерический. Я тут же закрыла лицо руками. Смех превратился во всхлип. Рейнар не стал говорить, что всё хорошо. Не обнял без спроса и не пытался остановить слёзы. Он просто сел на пол рядом с лавкой, прислонился спиной к моим коленям и оставался там, пока я плакала. Когда слёзы иссякли, стало стыдно. Я вытерла лицо передником.

— У вас спина, — вспомнила я.

— Что с ней?

— Вы швыряли человека о буфет.

— Буфет пострадал сильнее.

Я посмотрела на опрокинутый шкаф. Одна дверца висела на петле, банки и полотенца лежали на полу.

— Это был маменькин буфет.

Рейнар медленно поднялся.

— Тогда Харроу ещё легко отделался.

Он принёс воду и чистое полотно. Сначала обработал мою ладонь. Его пальцы двигались осторожно, хотя костяшки опухли. Порез оказался неглубоким, но в коже застрял маленький осколок. Рейнар вынул его кончиком иглы, промыл рану и наложил повязку так ровно, что я невольно спросила:

— Где вы этому научились?

— В разных местах.

— Разумеется.

— На войне, — добавил он после паузы. — Людей, умеющих перевязывать, всегда меньше, чем тех, кто умеет ранить.

Это было первое прямое признание о его прошлом.

— Вы были солдатом?

— Был рядом с ними.

Снова неполная правда, но сегодня я не стала требовать большего. Потом он осмотрел мою щёку. Касался едва-едва, поворачивая лицо к свету. Синяк уже наливался под кожей, губа была разбита с внутренней стороны.

— Больно? — спросил Рейнар.

— Терпимо.

— Так отвечают упрямые больные.

— Я учусь у лучших.

Его взгляд задержался на моих губах. Не с желанием — сейчас для этого не было места, — а с такой тихой болью, словно удар пришёлся по нему.

— Мне следовало войти раньше, — повторил он.

— Следовало.

Я не стала облегчать его вину ложным прощением. Но и наказывать бесконечно не хотела.

— В следующий раз войдёте.

— Следующего раза не будет.

— Рейнар.

Он сжал челюсть.

— Если Харроу вернётся, я не позволю ему переступить калитку.

— Так лучше.

Мы занялись комнатой. Рейнар поднял стол и буфет, собрал крупные осколки. Я подмела пол, нашла под лавкой нож и проверила банки. Разбились сушёная ромашка, кружка и бутыль с уксусом. Яблоки удалось собрать, хотя несколько раскололись. Договор лежал во дворе, успев промокнуть под первыми каплями дождя. Я подняла лист. Печать расплылась, чернила потекли, но подпись поверенного оставалась видна.

— Не выбрасывайте, — сказал Рейнар.

— Зачем мне это?

— Он вошёл с договором, составленным заранее. Документ подтверждает, что Харроу был здесь.

— В деревне видели, как он остановил меня вчера. Его лошадь могла заметить госпожа Талбот.

— Свидетели забывают. Бумага — реже.

— Вы предлагаете обратиться к судье?

— Предлагаю сохранить доказательство.

Он не настаивал на жалобе и не обещал сам вершить правосудие. Просто протянул сухое полотенце. Я промокнула лист и положила между страницами старой счётной книги. Дождь усилился. Крупные капли застучали по новой крыше, вода потекла по желобу, не попадая под навес. Мы стояли посреди прибранной комнаты и слушали.

— Не протекает, — сказала я.

— Значит, день прожит не зря.

После всего произошедшего это прозвучало почти нелепо, но я поняла, что он пытается вернуть миру обычные очертания. Крыша выдержала. Печь горела. Дверь была заперта. Не всё разрушилось.

Я достала тесто. Пирог, который собиралась испечь к его возвращению, так и стоял на столе под полотенцем. Рейнар разжёг огонь сильнее, нарезал репу и грудинку. Работал молча, без просьб и лишних вопросов. Когда я потянулась за тяжёлой сковородой, он забрал её, но сначала посмотрел на меня, ожидая согласия.

Я кивнула. Эта маленькая пауза значила больше многих извинений. Пока пирог пёкся, Рейнар вымыл пол возле буфета и починил дверцу. Я сварила отвар с мятой и пустырником. Одну кружку поставила перед собой, вторую — перед ним.

— Мне не нужно успокоительное, — сказал он.

— Нужно. Иначе вы до ночи будете представлять, как возвращаетесь за Седриком.

— Это так заметно?

— Вы трижды сломали одну щепку.

Рейнар посмотрел на деревянные обломки возле ладони и выпил отвар.

— Отвратительно.

— Значит, действует.

За ужином он отдал мне лучший кусок пирога, выбрав себе подгоревший край. Я заметила, но ничего не сказала. Мы ели медленно. За окнами шумел дождь, Рыжка лежала под столом, положив голову на сапог Рейнара. Дом снова наполняли обычные звуки: звон вилки, треск дров, шорох собачьего хвоста по полу. После еды Рейнар первым заговорил о будущем.

— Харроу не успокоится.

— Знаю.

— Вы можете провести несколько дней у госпожи Элмер.

— Нет.

Он поднял ладонь, останавливая возражения, хотя я ещё не закончила.

— Я не приказываю. Предлагаю.

— Тогда отказываюсь. Если уйду, он решит, что сумел меня выгнать. Кроме того, сюда приходят люди.

— Люди смогут дойти до деревни.

— Лиззи не пришла бы к госпоже Элмер со своим синяком. Пруденс не стала бы спрашивать о любовных каплях при матери. У каждой двери своё назначение.

— А ваша дверь слишком легко открывается.

— Теперь нет.

Я указала на тяжёлый засов. Рейнар посмотрел туда же.

— Сегодня он вошёл, потому что вы открыли сами.

Слова прозвучали резко. Я замерла. Он понял ошибку сразу.

— Я не обвиняю вас, — добавил Рейнар. — Вы имели право открыть дверь знакомому человеку. Виноват тот, кто воспользовался доверием.

Напряжение немного отпустило.

— В следующий раз я не открою.

— Хорошо.

— И не оставляйте меня завтра одну.

Просьба вырвалась тихо. Я опустила взгляд в кружку. Признать страх оказалось труднее, чем отбиваться от Седрика. До сих пор я доказывала и ему, и себе, что справлюсь одна. Теперь не хотела оставаться в пустом доме даже на час.

Рейнар не улыбнулся и не напомнил моих прежних слов.

— Не оставлю, — ответил он.

Вечером я заперла ставни и проверила засов дважды. Потом попыталась лечь, но спальня казалась слишком далёкой от входной двери, а каждое прикосновение ветки к стеклу возвращало меня во двор. Я пролежала около часа, встала и вышла в общую комнату. Рейнар сидел возле огня. Он снял рубашку и осматривал бок. Во время драки одна из ран всё-таки открылась, на коже проступила тонкая кровь. Увидев меня, он потянулся за одеждой.

— Не нужно, — сказала я. — Дайте посмотрю.

Он молча повернулся спиной. Я принесла воду и чистую ткань. Рана была неглубокой. Достаточно промыть и стянуть края полоской полотна. Пальцы на этот раз не дрожали. После случившегося его тело снова стало телом больного, нуждающимся в помощи, а не причиной смущения.

Только когда я закончила, заметила тёмный синяк под его рёбрами.

— Это Седрик?

— Буфет.

— Вы же сами бросили его туда.

— Буфет отомстил за причиненное унижение.

Я приложила к синяку холодную ткань. Рейнар вздрогнул.

— У вас холодные руки, — пожаловался он.

— Значит, вы ещё не привыкли.

Он повернул голову. Наши лица оказались близко. В свете огня его глаза были не голубыми, а тёмными, почти серыми. Несколько мгновений никто из нас не двигался.

Я вспомнила ладонь на своей талии в телеге, прикосновение на крыше, его обнажённые плечи во дворе. Но следом пришло другое воспоминание — руки Седрика, запах табака, треск платья. Я отшатнулась прежде, чем успела скрыть испуг. Рейнар сразу отвернулся.

— Простите.

— Вы ничего не сделали.

— Я подошёл слишком близко.

— Это я подошла. Вы сидели.

— Тогда мы оба проявили неосторожность.

В голосе не было обиды. Он надел рубашку, медленно, чтобы не задеть повязку, и подбросил полено в огонь.

— Я не хочу возвращаться в спальню, — призналась я.

— Останьтесь здесь.

— А вы?

— Тоже останусь.

Он принёс из комнаты два одеяла и подушку. Одно постелил на ковре возле очага, другое отдал мне. Я устроилась в кресле, но через несколько минут поняла, что сидеть неудобно: ныло колено, болела щека, шея затекла.

Рейнар лежал на ковре, положив руку под голову. Глаза были закрыты, однако я знала, что он не спит.

— Здесь хватит места для двоих? — спросила я.

Он открыл глаза.

— На ковре?

— Нет, на крыше. Конечно, на ковре.

Рейнар приподнялся и отодвинулся ближе к очагу. Между ним и креслом освободилось достаточно места. Я взяла подушку, легла поверх второго одеяла и укрылась первым. Мы оказались рядом, но не касались друг друга.

Несколько минут я слушала дождь.

— Почему вы вернулись именно сегодня? — спросила я.

— Увидел след.

— Если бы не увидели?

Он помолчал.

— Всё равно вернулся бы раньше. Дождь.

— Колено госпожи Элмер спасло мне жизнь.

— Я всегда относился к нему с уважением.

Я улыбнулась в темноте. Потом снова стало тихо.

— Рейнар.

— Да?

— Подойдите ближе.

Слова прозвучали едва слышно. Он не спросил зачем. Медленно повернулся на бок и придвинулся. Между нами осталось расстояние в ладонь. Я сама протянула руку и взяла его за пальцы. Это было всё, на что меня хватило. Не объятие, не признание, даже не обещание. Просто его тёплая ладонь в моей. Рейнар переплёл наши пальцы и положил соединённые руки между нами.

— Я здесь, — сказал он.

— Знаю.

Теперь знала не только разумом. Под пальцами бился его пульс, рядом слышалось ровное дыхание. Если ветка царапала стекло, Рейнар чуть крепче сжимал мою руку, и звук снова становился просто веткой. Я закрыла глаза. Сон пришёл ненадолго. В нём кто-то ходил вокруг дома, заглядывал в окна и царапал рамы ножом. Я пыталась позвать маменьку, но голоса не было. Потом дверь открылась, и на пороге появился Седрик.

Я проснулась, резко вдохнув. Огонь почти погас. Дождь продолжал шуметь. Рейнар лежал рядом и уже смотрел на меня.

— Сон, — прошептала я.

— Знаю.

Он не мог знать, что именно мне приснилось, и не притворялся. Просто поднял свободную руку и остановил её возле моего плеча, оставляя мне выбор.

Я придвинулась сама. Рейнар обнял меня поверх одеяла. Осторожно, без силы, которой я так испугалась днём. Я положила голову ему на грудь. Под щекой чувствовалось биение сердца, от рубашки пахло дымом, дождём и лесом.

— Не уходите далеко, — попросила я, не поднимая головы.

Его рука замерла у меня на спине.

— Не уйду.

— Я не только про эту ночь.

После этих слов стало страшно уже по другой причине. Я сказала слишком много. Почти призналась, что его скорый отъезд пугает меня не меньше пустого дома. Рейнар долго молчал.

— Я не знаю, сколько смогу остаться здесь, — ответил он наконец. — Но не исчезну без объяснения.

Это было не то обещание, которого хотелось. Зато честное.

— Хорошо.

Я закрыла глаза. Его ладонь медленно двигалась по моей спине — не лаская, а успокаивая, одним и тем же размеренным движением. Через несколько минут тело перестало ждать опасности. Сон вернулся. Утром я проснулась одна под двумя одеялами. Несколько мгновений лежала неподвижно, чувствуя разочарование. Потом услышала во дворе голоса.

Не один и не два — несколько мужских голосов, стук копыт и скрип колёс. Я вскочила. Платье после вчерашнего было порвано, поэтому пришлось накинуть поверх рубашки старый шерстяной халат. Волосы рассыпались по плечам. Не тратя времени на косу, я выбежала в общую комнату.

Рейнар стоял у окна спиной ко мне. Он успел одеться, застегнуть плащ и даже надеть сапоги. На столе лежали его серебряная застёжка, кольцо и кошель, которые всё это время хранились в буфете.

— Кто приехал? — спросила я.

Он не ответил сразу. Я подошла к окну. У калитки остановилась большая чёрная карета. На дверце не было герба, окна закрывали плотные занавески. Четыре вороных коня тяжело дышали после быстрой дороги. На козлах сидел кучер в тёмной ливрее, рядом — вооружённый мужчина. Ещё двое всадников проверяли лесную тропу. Рыжка не лаяла. Она стояла у крыльца и настороженно принюхивалась.

— Вы их знаете, — сказала я.

Рейнар прикрепил серебряного волка к плащу.

— Да.

Впервые он надел свой знак открыто.

— Это те люди, которые вас искали?

— Не те.

— Тогда кто?

Один из всадников спешился и направился к дому. Высокий мужчина с проседью на висках шёл быстро, но возле калитки всё же остановился, ожидая разрешения войти. Рейнар смотрел на него с явным облегчением. И с тревогой.

— Мои люди, — ответил он.

Это короткое слово изменило всё. У простого охотника не было «своих» вооружённых всадников, чёрной кареты и слуг в одинаковой ливрее. У Рейнара Рейна, кем бы он ни являлся, была жизнь, о которой он не рассказал мне ни слова.

— Они нашли вас, — произнесла я.

— Да.

— Значит, теперь вы уедете.

Он повернулся. Взгляд скользнул по моему распущенному волосу, старому халату, забинтованной ладони и синяку на щеке.

— Мы уедем.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Харроу знает, что я жив. Человек, наблюдавший за домом, вероятно, знал это раньше. После вчерашнего сюда вернутся — он сам, его люди или те, кто искал меня. Оставаться опасно.

— Для вас.

— Для нас обоих.

Снаружи постучали. Три ровных удара.

Рейнар подошёл к двери, но не открыл. Сначала посмотрел на меня.

— Я должен был рассказать больше. Расскажу, когда мы окажемся в безопасном месте.

— Вы снова решаете за меня.

Боль мелькнула в его лице. Он опустил руку с засова.

— Тогда решайте сами. Карета может отвезти вас к госпоже Элмер, в ближайший город или туда, куда вы назовёте. Но здесь я вас не оставлю.

— Последняя фраза опять похожа на приказ.

— Потому что я боюсь.

Признание прозвучало тихо и совершенно не походило на Рейнара. Я смотрела на него, забыв о людях за дверью.

— Чего?

— Что в следующий раз не успею.

Стук повторился.

Дом вокруг меня был знаком до последней трещины. За стеной висели травы маменьки, в спальне лежали её очки, под восточной яблоней темнела свежая земля. Здесь находилась вся моя жизнь — и человек, который вчера вошёл без разрешения, чтобы забрать её себе.

У двери стоял другой человек. Он тоже скрывал правду и пытался повести меня неизвестно куда. Но ночью, когда я попросила не уходить, он не воспользовался страхом, не потребовал обещаний и не солгал, что останется навсегда. Этого было мало для доверия. Но достаточно для выбора.

— Куда вы хотите меня отвезти? — спросила я.

— В дом моей семьи. Там есть охрана, врач и люди, которым я доверяю.

— Далеко?

— До вечера доберёмся.

— Я возьму книги маменьки, травы и Рыжку.

— Берите всё, что хотите.

— Всё не поместится.

— За остальным вернутся.

— Кто?

Рейнар на секунду задержал взгляд на чёрной карете.

— Мои люди.

Слово снова прозвучало непривычно. Я подтянула пояс халата.

— Тогда откройте дверь, господин Рейн. Полагаю, нам обоим предстоит познакомиться с вашей настоящей жизнью.

Он взялся за засов.

— Боюсь, вам она не понравится.

— Ваша каша мне тоже не понравилась. Я пережила.

Рейнар коротко рассмеялся. Напряжение в его плечах немного ослабло. Потом дверь открылась, и человек у калитки склонил голову перед простым охотником гораздо ниже, чем кланялись сэру Седрику жители Уиткомба. Я заметила это. Рейнар тоже понял, что я заметила. Но объяснения снова пришлось отложить.