Я приношу Кириллу еду в комнату через три дня после суда, и это не то, что я делала раньше, когда я приносила ему тарелку и ставила на стол, когда я говорила ешь, когда я контролировала, когда я была функцией матери, это другое, это попытка, это то, что я делаю впервые, это то, что я делаю не потому что должна, а потому что хочу, потому что я думаю, что я должна попробовать, что я должна начать, что я должна построить что-то новое, что-то, что будет нашим, что-то, что будет моим и его, что-то, что не будет функцией, не будет ролью, не будет обязанностью, а будет жизнью, и я стучу в дверь, и я жду, и я думаю, что он не откроет, что он не захочет, что он скажет уйди, что он скажи оставь меня, что он скажет мне не нужно, и я жду, и я боюсь, и я не хочу бояться, и я просто стою, и держу тарелку, и жду.

Дверь открывается.

Кирилл стоит в проёме, в футболке, в спортивных штанах, с наушниками вокруг шеи, с лицом, которое постарело на десять лет, и он смотрит на меня, и я вижу в его глазах не злость, не обиду, что-то другое, что-то похожее на усталость, на то чувство, которое бывает, когда ты уже всё видел, когда ты уже ничему не удивляешься, когда ты уже знаешь, и он говорит.

— Что?

Я смотрю на него. И я думаю, что я должна сказать, что я должна объяснить, что я должна сделать первый шаг, что я должна начать, что я должна показать, что я изменилась, что я другая, что я не та, что я была, что я не та железобетонная конструкция, что я не та королева, что я не та функция, и я говорю.

— Я принесла тебе ужин.

Он смотрит на тарелку. На пиццу, которую я купила по дороге, на его любимую, с пепперони, с двойным сыром, с тонким тестом, и я думаю, что это мелочь, что это глупость, что это не то, что изменит всё, что это не то, что вернёт, что это не то, что простит, но я думаю, что это начало, что это первый шаг, что это то, с чего всё начинается, и он смотрит на тарелку, и потом на меня, и потом говорит.

— Заходи.

Я вхожу.

Комната Кирилла — это не та комната, которую я знаю, это не та комната, которую я убирала, которую я контролировала, в которую я входила, чтобы проверить, чтобы увидеть, чтобы убедиться, что всё в порядке, это другая комната, это его комната, это место, где он живёт, где он существует, где он прячется, где он дышит, и я смотрю на неё, и я вижу беспорядок, который я раньше не видела, который я не замечала, который я не хотела видеть, книги на полу, одежда на стуле, пустые банки от колы на столе, и я думаю, что это он, что это его жизнь, что это его мир, что это то, что я не знала, что я не видела, что я не понимала, и я думаю, что это больно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, что это то, что я потеряла, что это то, что я не замечала, что это то, что я игнорировала.

Он садится за компьютер. Включает игру. Стрелялку, шутер, что-то, где нужно убивать монстров, где нужно стрелять, где нужно выживать, и я смотрю на экран, и я вижу то, что я никогда не видела, то, что я не понимала, то, что я считала глупостью, пустой тратой времени, чем-то, от чего нужно отучить, от чего нужно отобрать, что нужно контролировать, и я думаю, что это ошибка, что это было ошибкой, что я не видела, что это его мир, что это его способ, что это его язык, что это то, через что он живёт, что это то, через что он существует, что это то, через что он дышит.

Я ставлю тарелку на стол. Рядом с клавиатурой. И я говорю.

— Научи меня.

Он поворачивается. Смотрит на меня. И я вижу в его глазах удивление, настоящее удивление, не то, которое бывает, когда человек притворяется, а то, которое бывает, когда человек не верит, когда человек не ожидает, когда человек не понимает, и он говорит.

— Что?

— Научи меня играть, — говорю я, и я думаю, что это глупо, что это нелепо, что это не то, что я должна делать, что это не то, что изменит всё, но я думаю, что это попытка, что это начало, что это то, с чего всё начинается, и я сажусь рядом с ним, на край кровати, и я смотрю на экран, и я жду.

Он смотрит на меня. Долго. Молча. И потом он усмехается. Коротко, уголком рта, как усмехаются люди, которые не верят, которые не понимают, которые думают, что это шутка, что это подвох, что это что-то другое, и он говорит.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

— Ты не умеешь играть.

— Я знаю. Научи.

Он пожимает плечами. Берёт вторую мышку. Протягивает мне. И я беру, и я держу, и я не знаю, что делать, и я смотрю на экран, и я вижу монстров, которые бегут, которые стреляют, которые убивают, и я не понимаю, что происходит, и я думаю, что это хаос, что это бессмыслица, что это то, от чего нужно убежать, но я не убегаю, я сижу, и держу мышку, и жду, и он говорит.

— Вот, видишь этого? Стреляй в него.

Я нажимаю кнопку. Промахиваюсь. Монстр убегает. И я думаю, что это глупо, что это нелепо, что я не умею, что я не могу, что это не моё, что это не для меня, и он смеётся.

Коротко. Тихо. Но я слышу, и я вижу, как он смеётся, и я думаю, что это прекрасно, что это именно то, чего я хотела, что это то, что нужно, что это то, что я должна была сделать, что это то, что я должна была делать годами, что это то, что я должна была видеть, что это то, что я должна была понимать, что это его смех, что это его радость, что это его жизнь, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, и я смеюсь тоже, и я думаю, что это нелепо, что это глупо, что я сижу в деловом костюме, в чёрном строгом костюме, в котором я ходила на совещания, в котором я ходила к генеральному, в котором я ходила на суд, в котором я выглядела как броня, как защита, как функция, как железобетонная конструкция, и я сижу в этом костюме, и держу мышку, и промахиваюсь, и стреляю в монстров, и не попадаю, и я думаю, что это сюрреализм, что это абсурд, что это то, чего не должно быть, но что это есть, что это происходит, что это реально, и я смеюсь, и он смеётся, и мы оба сидим на краю кровати, и смотрим на экран, и стреляем в монстров, и промахиваемся, и смеёмся.

— Ты не умеешь целиться, — говорит он, и голос его не тот, который был раньше, не тот, который был уставшим, не тот, который был злым, не тот, который был обиженным, а другой, живой, тёплый, тот, который я слышала давно, который я не слышала годами, который я не слышала с тех пор, как он был маленьким, как он был мальчиком, как он был ребёнком, и я думаю, что это прекрасно, что это именно то, чего я хотела, что это то, что нужно, что это то, что я должна была делать, и я говорю.

— Научи.

— Держи мышку крепче. Не так. Вот так. И целись в голову. Голова — слабое место.

Я держу. Целюсь. Стреляю. Попадаю. Монстр падает. И я думаю, что это прекрасно, что это именно то, чего я хотела, что это то, что нужно, что это то, что я должна была делать, и я смеюсь, и он смеётся, и мы оба сидим на краю кровати, и смотрим на экран, и стреляем в монстров, и попадаем, и смеёмся, и я думаю, что это контакт, что это то, что я искала, что это то, что я хотела, что это то, что я должна была делать годами, что это то, что я должна была видеть, что это то, что я должна была понимать, что это его мир, что это его язык, что это то, через что он живёт, что это то, через что он существует, что это то, через что мы можем быть вместе, что это то, через что мы можем быть семьёй, не той семьёй, которая была, не той, которая разрушена, не той, которая потеряна, а новой, другой, нашей, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, и я думаю, что это начало, что это первый шаг, что это то, с чего всё начинается.

Мы играем два часа. Я промахиваюсь больше, чем попадаю, но я попадаю, и я смеюсь, и он смеётся, и мы оба сидим на краю кровати, и смотрим на экран, и стреляем в монстров, и я думаю, что это прекрасно, что это именно то, чего я хотела, что это то, что нужно, что это то, что я должна была делать, и когда мы заканчиваем, когда мы выключаем компьютер, когда мы садимся есть пиццу, которая уже остыла, я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, и я думаю, что это начало, что это первый шаг, что это то, с чего всё начинается.

— Мама, — говорит Кирилл, и я смотрю на него, и я вижу в его глазах что-то, что я не видела давно, что-то похожее на тепло, на доверие, на то чувство, которое бывает, когда человек открывает, когда человек показывает, когда человек позволяет, и я думаю, что это прекрасно, что это именно то, чего я хотела, что это то, что нужно, что это то, что я должна была делать, и я говорю.

— Да?

— Ты смешная. В костюме. С мышкой.

Я смотрю на него. И я думаю, что он прав, что я смешная, что я нелепая, что я не та, что я должна быть, что я не та королева, что я не та функция, что я не та железобетонная конструкция, и я смеюсь, и я говорю.

— Я знаю.

— Но это хорошо, — говорит он, и я смотрю на него, и я вижу в его глазах что-то, что я не видела давно, что-то похожее на надежду, на то чувство, которое бывает, когда человек верит, когда человек ожидает, когда человек хочет, и я думаю, что это прекрасно, что это именно то, чего я хотела, что это то, что нужно, что это то, что я должна была делать, и я говорю.

— Я рада.

Мы едим пиццу. Молча. Но это не то молчание, которое было раньше, не то, которое было тяжёлым, давящим, которое было холодным, а другое, тёплое, спокойное, то, которое бывает, когда два человека сидят рядом, и оба знают, что всё будет хорошо, что всё изменится, что всё начнётся, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, и я думаю, что это начало, что это первый шаг, что это то, с чего всё начинается.

Ночью я не сплю.

Я сижу на кухне, в темноте, только свет от уличного фонаря проникает через окно, и я смотрю на стол, на котором лежит флешка, та самая, металлическая, тяжёлая, с колпачком, которую я кручу большим пальцем уже несколько месяцев, которую я ношу с собой, которую я прячу, которую я храню, и я думаю о том, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, что это то, что определит всё, что будет дальше, и я не знаю, что будет дальше, и я боюсь, и я не хочу бояться, и я просто сижу, и смотрю на флешку, и думаю.

Я вспоминаю пролог.

Я вспоминаю судебный коридор, жёсткую скамью, холодное дерево, запах дешёвой мебели, и я вспоминаю, как я сижу, и держу флешку в кармане, и думаю о том, что на ней, что это тридцать два гигабайта, которые могут обрушить госкорпорацию, которые могут отправить в следственный изолятор человека, который подписал мне рекомендацию, которые могут добить Олега, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

Но я так и не отдала её.

Я не отдала флешку генеральному, я не отдала её Виктору Сергеевичу, я не отдала её тому человеку, который доверял мне, который верил в меня, который дал мне шанс, который сделал меня тем, кем я была, и я думаю, что это предательство, что это нечестно, что это то, от чего нельзя оправиться, что это то, что я должна была сделать, что это то, что я должна была сделать давно, но я не сделала, и я думаю, что это потому, что я знала, что я знала, что на флешке, что это не только слив Елены, что это не только кража информации, что это не только промышленный шпионаж, а что-то другое, что-то более страшное, что-то более тёмное, что-то, что может уничтожить не только Елену, не только Олега, не только меня, а всех, всех, кто работал в компании, всех, кто верил, кто надеялся, кто строил, кто жил.

Я знаю, что на флешке.

Я проверила. Через неделю после суда, после того, как я ушла, после того, как я написала заявление, после того, как я вышла из своего стеклянного кабинета, из своего королевства, из своей жизни, я вставила флешку в компьютер, и я открыла файлы, и я увидела, что это не только логи сервера, не только скрины скачиваний Елены, не только доказательства её предательства, а что-то другое, что-то, что я не хотела видеть, что-то, что я не ожидала, что-то, что изменило всё, что-то, что сделало меня тем, кем я стала, что-то, что дало мне власть, которую я не просила, которую я не хотела, которую я не знаю, как использовать.

На флешке — финансовые нарушения.

Не Елены. Не Олега. Не подрядчиков. А Виктора Сергеевича. Генерального директора. Того самого человека, который подписал мне рекомендацию, который сделал меня замдиректора, который дал мне шанс, который верил в меня, который доверял мне, и я вижу на флешке отчёты, которые он скрывал, транзакции, которые он проводил, счета, которые он открывал, деньги, которые он выводил, и я думаю, что это предательство, что это нечестно, что это то, от чего нельзя оправиться, что это то, что я должна была сделать, что это то, что я должна была сделать давно, что это то, что я должна была отдать, что это то, что я должна была показать, что это то, что я должна была использовать, но я не сделала, и я думаю, что это потому, что я знала, что если я отдам, то я разрушу не только его, но и компанию, и всех, кто в ней работает, и я думаю, что это неправильно, что это нечестно, что это то, от чего нельзя оправиться, но я думаю, что это то, что я должна сделать, что это то, что я должна была сделать давно, что это то, что я должна была сделать, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

Я встаю. Беру флешку. Иду в комнату. Одеваюсь. Чёрный костюм, чёрная блузка, чёрные туфли, как на похороны, как на войну, как на то, что определит всё, что будет дальше, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что я должна сделать, и я выхожу из дома, и я сажусь в машину, и я еду в офис, в то здание, в котором я работала двадцать лет, в котором я была королевой, в котором я была функцией, в котором я была железобетонной конструкцией, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

Я приезжаю в два часа ночи.

Здание пустое, только охранник на первом этаже, который спит, который не видит, который не знает, что я вхожу, что я поднимается на лифте, что я иду по коридору, что я открываю дверь своего кабинета, того самого, стеклянного, который пахнет кофе, полированным деревом, дорогой химчисткой ковролина, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, что это то, что я должна сделать, что это то, что я должна была сделать давно, что это то, что я должна была сделать, и я сажусь за стол, и я включаю компьютер, и я вставляю флешку, и я открываю файлы, и я смотрю на них, и я думаю, что это предательство, что это нечестно, что это то, от чего нельзя оправиться, что это то, что я должна была сделать, что это то, что я должна была сделать давно, но я не сделала, и я думаю, что это потому, что я знала, что если я отдам, то я разрушу не только его, но и компанию, и всех, кто в ней работает, и я думаю, что это неправильно, что это нечестно, что это то, от чего нельзя оправиться, но я думаю, что это то, что я должна сделать, что это то, что я должна была сделать давно, что это то, что я должна была сделать, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

Я открываю программу для стирания дисков. Ту, которую используют в армии, ту, которую используют в спецслужбах, ту, которую используют, когда нужно, чтобы ничего не осталось, чтобы ничего нельзя было восстановить, чтобы ничего нельзя было вернуть, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что я должна сделать, и я выбираю диск, на котором хранятся все файлы, все отчёты, все доказательства, все улики, и я нажимаю кнопку стирания, и я смотрю, как прогресс-бар заполняется, как данные исчезают, как файлы удаляются, как всё, что было, становится ничем, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

И потом я говорю.

Вслух. В пустой кабинет. В пустое здание. В пустую жизнь.

— Этот бой я выиграла. Начинаю новую войну.

И я думаю, что это правда, что это абсолютная, неопровержимая правда, что это диагноз, что это приговор, что это формула моей жизни, что это уравнение, в котором все переменные равны боли, и что результат всегда один, и что этот результат — война, и что я воюю, что я воевала, что я буду воевать, и что я не знаю, против кого, но я знаю, что я воюю, и что я не сдамся, что я не отступлю, что я не остановлюсь, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.

Я стираю диск. Полностью. До конца. И когда прогресс-бар заполняется, когда всё исчезает, когда ничего не остаётся, я вынимаю флешку, и я смотрю на неё, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я кладу флешку на стол, и я беру зажигалку, которая лежит в ящике, которую я храню, которую я не использую, и я поджигаю флешку, и я смотрю, как она плавится, как металл становится жидким, как пластик горит, как всё, что было, становится пеплом, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что я должна сделать, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.

Я сжигаю мосты.

Я уничтожаю доказательства. Я стираю файлы. Я плавлю флешку. И я думаю, что это предательство, что это нечестно, что это то, от чего нельзя оправиться, что это то, что я должна была сделать, что это то, что я должна была сделать давно, но я не сделала, и я думаю, что это потому, что я знала, что если я отдам, то я разрушу не только его, но и компанию, и всех, кто в ней работает, и я думаю, что это неправильно, что это нечестно, что это то, от чего нельзя оправиться, но я думаю, что это то, что я должна сделать, что это то, что я должна была сделать давно, что это то, что я должна была сделать, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.

Я встаю. Беру сумку. Иду к двери. Выключаю свет. И я выхожу из своего стеклянного кабинета, из своего королевства, из своей жизни, которая была моей двадцать лет, и я иду по коридору, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я выхожу из здания, и я сажусь в машину, и я еду домой, и я думаю о том, что будет дальше, что я буду делать, как я буду жить, как я буду строить, и я не знаю, и я боюсь, и я не хочу бояться, и я просто еду, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.